Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

Английская пресса, раздув скандал, требовала запрещения русской армаде двигаться далее и настроила против России почти все нации, поэтому в дальнейшем следовании наша эскадра не встречала сочувствия в нейтральных портах. Наоборот, ее отовсюду гнали, запрещая грузиться углем, даже со своих транспортов, когда она становилась на якорь в расстоянии трех миль от берега, т. е. вне территориальных вод. Из Виго, как известно, Рожественский с кораблями и отрядами броненосцев (Фелькерзам), и транспортами (Радлов) пошел кругом Африки, зайдя в Танжер, Дакар, Либревиль, Камерун, Ангра-пекена, на о-в Мадагаскар, в порт Носси-Бэ, а Энквист с крейсерами и вскоре Добротворский с миноносцами пошли Средиземным морем, через Суэцкий канал в Джибути и впоследствии соединились на Мадагаскаре.

Проводы мичмановъ на театръ войны, въ С.-Петербург ѣ, на Николаевскомъ вокзал ѣ.

У меня сохранились письма сына Евгения с описанием этого тяжелого перехода кругом Африки и пребывания эскадры на Мадагаскаре. Ввиду отказов попутных портов дать приют эскадре для погрузки угля, адмирал был вынужден на редких остановках загружать корабли углем не только в угольные ямы, но и во все помещения: кают-компания и офицерские каюты были завалены углем, поэтому офицеры за весь переход были лишены возможности отдохнуть в каютах и в тропической жаре слонялись, как тени, в угольной пыли по верхней палубе, ища уголок, где бы можно было прикорнуть хоть на час, свободный от вахты. Такова жизнь была на судах эскадры в течение нескольких месяцев перехода кругом Африки до Мадагаскара. Огибая южную Африку, при входе в Индийский океан эскадра выдержала шторм, и перегруженным кораблям на океанской волне было нелегко.

В октябре я закончил кампанию, выпустив на флот около 150 молодых унтер-офицеров (попавших на эскадру Небогатова и Добротворского), и принял в командование опять свой экипаж. В экипаже моем, кроме хозяйственной роты, жили сформированные команды (около 1600 человек) четырех «экзотических» крейсеров, напрасно ожидаемых от Аргентины. Крейсеров мы не получили, и люди в экипажах сидели без дела. В конце декабря ушел из Либавы последний отряд Небогатова. Как известно, он соединился с эскадрою Рожественского уже в Китайском море, у острова Хайнан, в последних числах апреля 1905 г. С его уходом затихла жизнь в балтийских портах и прекратился неугомонный стук молотов в Кронштадте, звучавший в течение целого года.

Все русское общество жило теперь известиями с театра войны, а мы в Кронштадте следили с тревогой за движением нашей эскадры. Писем от сына я ждал с нетерпением; но эти редкие письма приносили нам тяжкие думы и смутные предчувствия приближающейся катастрофы.

В декабре эскадра сосредоточилась на Мадагаскаре. Но приход в Носси-Бэ не дал личному составу эскадры желанного отдыха; декабрьская жара и влажный климат острова давал ощущение паровой бани. Солонина и все продукты сгнили. Туземцы не могли доставить провизии на 15000 человек эскадры. Все были измучены физически и нравственно, к тому же в то время было получено известие, что Артур 20 декабря 1904 г. сдан японцам со всем находящимся в нем флотом. Цель экспедиции– выручить осажденный Артур и соединиться с замкнутым в нем флотом – теперь, казалось, пропала, и Рожественский запросил Царя телеграммой, следует ли ему идти дальше или вернуться в Кронштадт? В Петербурге молчали, и он три месяца простоял на Мадагаскаре, испытывая все невзгоды местного климата и создавшихся условий. Вялость, апатия, бесцельность стоянки и отчаяние в успехе обуяли всех: от адмирала до последнего матроса. Такое состояние духа у одной из воюющих сторон – верный проигрыш кампании.

В Манджурии дела шли плохо: Куропаткин отдал Мукден, и сменивший его генерал Линевич засел со своей русской армией на снежных вершинах Хинганского хребта.

Наконец новый удар поразил Россию: 20 декабря генерал Стессель сдал Артур. Его самого и морских начальников японцы отпустили домой, а команды были взяты в плен и перевезены в Японию, где их поместили в концентрационные лагеря. Стессель с женою и накопленным имуществом вскоре на частном пароходе отправился в Россию. Говорили, что в числе его багажа была даже корова, так как и в осаде, и на пути в Россию он не лишал себя молока. Прибыв в Одессу, он держал себя героем и, окруженный газетными репортерами, засыпал их эпизодами из своих «героических подвигов». Но пришедшие в Петербург телеграммы столичное общество встретило с недоверием и никаких оваций с приездом самого Стесселя не сделало. Только один Царь принял его радушно и пригласил его с женою обедать (этому тоже трудно поверить, но это факт) в семейном кругу в Царском Селе. Впоследствии ореол героя с него был снят и он был отдан под суд за сдачу Артура и приговорен к 10-летнему заключению в крепости.

1905 ГОД

В опустевшем Кронштадте зима тянулась уныло и скучно. Остались только специальные школы да учебные отряды (Артиллерийский, Кадетский и Минный), которые ранней весной должны были начать кампанию и готовить специалистов для пополнения неминуемой убыли оперирующего на Дальнем Востоке флота. Их предполагалось летом отправить через Сибирь во Владивосток, куда ожидалось прибытие эскадры Рожественского. В марте производились выпускные экзамены, и я был назначен председателем всех экзаменационных комиссий.

1 апреля я принял опять «Генерал-Адмирал». Ко мне были назначены старший выпуск гардемарин с директор Морского училища контр-адмиралом Н.А. Римским-Корсаковым и 150 учеников квартирмейстеров. С открытием навигации я вышел для учебного крейсерства между Либавой и Ганге. С эскадры Рожественского было получено известие, что весь его флот в полном составе (и с адмиралом Небогатовым) вышел с острова Хайнан на север к Японии. Роковой момент встречи с адмиралом Того, стало быть, близок; и у нас в доме, и в морских кругах все ждали с тревогой известий, точно предчувствуя неминуемую катастрофу.

«Все наши дела, – писал Император Петр Меньшикову 21 декабря 1716 г., – ниспровергнутся, ежели флот истратится».

14 мая с тяжелым чувством я вышел в море, направляясь в Балтийский порт. Прийдя туда, мы приступили к рейдовым учениям: адмирал с гардемаринами, а я с учениками. Два дня спустя получили газеты, и точно удар грома поразил меня в сердце: «Был бой при Цусиме, погибли почти все суда, исключая 4, сдавшихся в плен; имена спасенных офицеров будут сообщены впоследствии».

О Боже! Неужели мой сын в числе погибших?!. Я ждал со страхом дополнительных известий. Они пришли. В них сообщалась жестокая истина: с трех больших кораблей («Суворов», «Александр III» и «Бородино»), утонувших в первом периоде боя, погибли все… Но с концевых судов, утонувших ночью при атаке минной, спаслось много офицеров, имена их сообщались в длинной телеграмме. Надежды нет! Погиб мой мальчик! У меня мгновенно сдавило грудь и сердце перестало биться… Держа газету дрожащею рукою, я безнадежно пробегал глазами по списку спасенных. В каюту вошел адмирал (тоже с газетою в руках) и обнял меня, разделяя мое горе. Из глаз моих хлынули слезы, и мне стало легче. Я остался один и не находил себе места. Я упрекал себя, что помог сыну прошлой весной перевестись на «Бородино» со старого «Нахимова», все офицеры с которого были в списке спасенных.

Но что теперь делается с женой в Ораниенбауме?! Очевидно, та же мысль явилась адмиралу; он предложил мне поехать в Ораниенбаум. Жену я застал в отчаянном горе; ее любимый мальчик лежит теперь на дне моря, и нет подробностей о его геройской смерти: был ли он убит еще во время боя? обожжен ли огнем от взрывов на палубе японских снарядов? или, быть может, (что еще ужаснее) он ушел живым на дно океана внутри корабля и в адском хаосе опрокинутых в кучи сотен живых и мертвых людей долго еще боролся со смертью, задыхаясь в спертой атмосфере, пропитанной дымом и паром взрывающихся котлов?.. Последние минуты жизни сына (как и многих погибших внутри кораблей) остались для нас неразгаданной тайной. Как нельзя лучше нашу скорбь, воспевая Храм-памятник, построенный в память погибших при Цусиме, выразила в своей Оде поэт Веселкина

 
Янтарный сумрак, тишина,
Скрижали вдоль колонн,
А на скрижалях – имена…
Ряды, ряды имен…
О, где Вы те, кто их носил?
Где ныне Ваш приют?
Ряды зеленых волн-могил
В ответ кругом встают.
Над их несметною толпой,
По лону бурных вод
Воздушно-легкою стопой
Христос идет вперед.
Идет сюда, в далекий храм,
Где каждую скрижаль
Воздвигла братским именам
Народная печаль.
Печален сумрак золотой,
Печален белый стяг,
И полон скорби лик святой,
И скорбен Божий шаг.
Пройди, пройди, благой Христос
По волнам мук людских,
Чтоб океан скорбей и слез
Улегся и затих…
 

26 сентября 1911 г.

Веселкина-Кильштет.

В глубокий траур облачились почти все морские семьи. В этом бою погибло свыше 200 офицеров и до 7000 матросов. В память погибших людей в Петербурге, на набережной Нового Адмиралтейства, был построен храм с выгравированными на досках именами всех погибших. Вскоре стали появляться телеграммы (из английских и японских газет Дальнего Востока) с дополнительными списками спасшихся случайно людей, приплывавших на шлюпках и обломках рангоута на берега Кореи и Японии. Все с жадностью искали фамилии своих близких, и у нас с женой явились проблески надежды: может быть, каким-нибудь чудом спасся и наш сын. Но эти мечты и следовавшие за ними горькие разочарования еще глубже терзали наши измученные души.

И наконец в Главном Морском Штабе получили известие, что с «Бородино» действительно спасся один только матрос Григорий Гущин, подхваченный японским миноносцем; спустя некоторое время он был отправлен в Россию. Я его отыскал в Петербурге и узнал, что мой сын был командиром средней 6-дюймовой башни левого борта и вместе с кораблем утонул; но был ли он жив или убит ранее опрокидывания – матрос Гущин не знал, так как сам находился в отдельном носовом каземате и в момент аварии выскочил за борт в левый орудийный порт, а корабль опрокинулся на правую сторону, описывая в бою циркуляцию. Все моменты Цусимского боя изложены подробно в официальных изданиях морских генеральных штабов, русского и японского; поэтому только перечислю некоторые главные эпизоды этого боя. Мне пришлось состоять членом Исторической следственной комиссии при Адмиралтействе, созданной для составления истории экспедиции адмирала Рожественского.

13 мая адмирал Рожественский вышел с последней стоянки у Седельных островов (около 200 миль от южной оконечности Японии) и двинулся со всей армадой на север, надеясь проскочить (не вступая в бой) Корейским проливом мимо Японии и прийти во Владивосток без потерь или с минимальными потерями. Он избегал встречи с японским флотом, так как и сам был измучен 8-месячным переходом и знал, что его команда не практиковалась в артиллерийских стрельбах и боевых операциях; все были измучены, уныние и апатия в личном составе. У него было даже намерение обойти Японию с востока, чтобы избежать встречи с японским флотом. Однако на случай встречи с неприятелем он в этот день перестроил свой флот из походного в «боевой порядок» – в две кильватерные колонны по 8 кораблей в каждой, миноносцы – внутри колонн, по одному у каждого корабля, а транспорты отодвинул назад. Головным левой колонны шел «Ослябя» под флагом адмирала Фелькерзама, который накануне умер и лежал в гробу в своей каюте (предполагалось с прибытием во Владивосток его там похоронить). Смерть адмирала Фелькерзама из суеверия была скрыта от всей эскадры, и флаг его продолжал развеваться на фок-мачте «Ослябя».

Эскадра 10-узловым ходом 14 мая с рассветом подходила к Цусимскому проливу. В море был туман, давший надежду на удачный прорыв без боя (вопреки установившимся принципам морской стратегии – «флот должен искать встречи с неприятельским флотом и разбить его или ослабить»). Однако на радиотелеграфах русских судов стали получаться непонятные сигналы, т. е. переговоры невидимых за туманом неприятельских судов. И действительно, около 8 ч утра из разрежавшегося тумана по обе стороны эскадры стали выясняться силуэты японских крейсерских отрядов (по 4 корабля), шедших на далеком расстоянии по одному направлению с эскадрой, т. е. как бы конвоирующие ее для совместного входа в пролив. Они держались вне выстрелов, поэтому стрелять в них было бесполезно.

Присутствие крейсеров показало адмиралу, что встреча и бой с главными силами неприятеля теперь уже неизбежны, и он начал перестраивать эскадру из двух в одну кильватерную колонну. В этот момент (в 1 ч дня) далеко впереди, перед носом русской эскадры, выяснилась из тумана эскадра адмирала Того, шедшая поперек русского курса на Ost, и открыла огонь по «Ослябя», стоявшему к ней бортом, ожидавшему момента для вступления в кильватер шедшей полным ходом правой колонне. Град японских снарядов полетел на «Ослябя», и через 12 мин он перевернулся и утонул первым. Это было в 2 ч дня. Русская эскадра склонилась вправо и легла на курс, параллельный курсу японской эскадры, т. е. на Ost.

Вытянувшись в линию, обе эскадры стали описывать концентрические дуги и стрелять друг в друга, причем японцы, имея преимущество в ходе, охватывали своей дугой русскую эскадру и сосредоточивали огонь всей эскадры на головном корабле. Вследствие чего «Суворов» через 20 минут весь пылал в огне и, выйдя из строя, остался догорать, стоя на месте. К нему подскочил миноносец «Буйный» (лейтенант Коломейцов) и с горевшего корабля снял раненого адмирала Рожественского и весь его штаб, и вышел из сферы огня на свободу. «Суворов» затем вскоре затонул со всем экипажем.

Бой продолжался в том же строю, головным теперь шел «Александр III». Огонь японцев сосредоточен на нем, и через полчаса он вышел из строя и около 4 ч утонул со всей командой. Затем шел головным третий корабль – «Бородино». Теперь град японских снарядов летел на него; разрываясь на палубе, они зажигали все: горели мостики, шлюпки, горела краска на трубах, мачтах и башнях. Над ним подымался к небу высокий факел огня и дыму. Сотни японских снарядов, перелетавших через корабли, поражали транспорты, сбившиеся в кучу внутри круга, описываемого русской эскадрой. Часть их утонула на месте, другая, сильно подбитая, старалась вырваться на волю из этого ада кипящей воды. Одному добровольцу, госпитальному судну и 2–3 миноносцам удалось спастись, и они впоследствии очутились в китайских портах.

Однако «Бородино» долго водил флот, описывая дуги и отстреливаясь удачно. Был 6-й час, стало темнеть, и огонь японцев значительно ослаб. Внутренних пробоин на «Бородино» не было, и машины его работали исправно; но он имел крен на правый борт, и в открытые порты нижней батареи вода вливалась, увеличивая крен. В 7 ч вечера, описывая дугу вправо, он еще более увеличил свой крен и вдруг опрокинулся на правую сторону. Продержавшись на воде днищем вверх с вращающимися в воздухе винтами, он через несколько минут утонул со всем экипажем.

Теперь стемнело, стрелять бесполезно, и адмирал Того увел свой флот из района сражения, приказав своим миноносцам, державшимся днем вдали от места боя, напасть теперь ночью на уцелевший русский флот. В нем еще осталось 12 судов из боевой линии, хотя и сильно подбитых, но еще живых и способных к бою.

Приняв командование над оставшимися судами, адмирал Небогатов выстроил их в две линии и повел на север, направляясь во Владивосток. Но с наступлением темноты японские миноносцы, догнав, атаковали их на ходу, и 6 кораблей и крейсер «Светлана» были подбиты минами. Эти 7 судов, несмотря на подведенные пластыри, двигаясь малым ходом, наполнялись постепенно за ночь водою и медленно утопали в различных местах к северу от острова Цусимы, спасая команды на своих шлюпках. Адмирал Небогатов остался таким образом с 4-мя кораблями («Николай 1», «Орел», «Апраксин» и «Синявин») и двигался с ними на север. Но с рассветом 15 мая он увидел перед собой всю вчерашнюю эскадру адмирала Того и, по его предложению, сдался в плен, собрав предварительно совет из 4-х командиров. До Владивостока добежали только 2 судна: яхта «Алмаз» (капитан 1 ранга Чагин) и миноносец «Бравый» (лейтенант Андржеевский.)

Что же касается адмирала Рожественского, то миноносец «Буйный», будучи сам с проломанным носом, шел малым ходом, везя адмирала всю ночь на север и, увидя на утро миноносец «Бедовый», бежавший туда же и совершенно невредимый, передал ему адмирала со штабом, а свой раненый миноносец Коломейцев утопил и пересел с командою на крейсер «Дмитрий Донской», бежавший во Владивосток. «Бедовый» вскоре был настигнут 2 японскими миноносцами и сдался им с адмиралом и всем экипажем. Все попали в плен, впоследствии вернулись в Россию и были судимы. Так окончилась эта печальная экспедиция, и был поднят вопрос о заключении перемирия.

Посредником для ведения мирных переговоров был президент США Рузвельт; место переговоров – Портсмут, а представителем России был С.Ю. Витте. Этот позорный разгром русского флота и все неудачи в Манджурии вызвали во всем русском народе ропот, волнения и бунты в военных командах. Революционные комитеты теперь не стеснялись, пошли покушения и убийства правительственных лиц (Плеве, Трепов, Дубасов, Великий Князь Сергей Александрович и многие другие), а в Черном море бунтовал «Потемкин», перебив предварительно командира капитана 1 ранга Голикова и всех судовых офицеров.

Новый броненосец «Князь Потемкин» стоял в пустынной Тендровской бухте, производя приемные испытания. Перед полуднем команда собиралась обедать. Машинист Евтушенко (А.Н. Матюшенко – прим. ред. «БКМ») заметил в борще капустного червяка (что бывает нередко даже в цветной капусте), и это было предлогом для возбуждения команды против начальства. Команда бросила обедать и потребовала наверх старшего офицера (лейтенант Гиляровский) для заявления общей претензии на дурную пищу. Один из зачинщиков дерзко призывал к бунту. Старший офицер, чтобы прекратить бунт в самом его начале, взял винтовку у караульного матроса и выстрелил в зачинщика, ранив его в грудь. Тогда Евтушенко поднял всю команду и, убив Гиляровского, бросил его за борт. Вышедший наверх командир капитан 1 ранга Е.Н. Голиков был убит, а затем матросы бросились по каютам и перебили всех офицеров. Спасавшегося вплавь младшего доктора Е. Смирнова застрелили на воде.

Оставшись без начальства, матросы выбрали своим командиром одного из старших кондукторов, и подняв красный флаг вместо андреевского, «Потемкин» пошел гулять по портам Черного моря. Придя в Феодосию, принудил местный порт выдать ему полный запас угля, угрожая открыть огонь по городу в случае отказа; затем пошел в Одессу, где такою же угрозою потребовал свежей провизии. Вскоре на «Потемкине» начались внутренние беспорядки; он отправился в румынский порт Констанцу и там сдался румынским властям, а команда дезертировала и разбрелась по Румынии. Впоследствии корабль был возвращен России, и в 1906 году я поднял на нем адмиральский флаг, приняв в командование Черноморскую эскадру. Печать и русское общество уже открыто требовали реформ и конституции.

К Царю явилась депутация от Московского университета с профессором князем Трубецким во главе. Он принял их любезно и, по обыкновению, будто согласился. Однако нескольким сановникам было поручено составить проект о создании не то комитета, не то собрания из представителей от каждой губернии с правом совещательного голоса, но без права контроля правительственных учреждений, и отнюдь не законодательного. Проекты эти печатались в газетах и, конечно, никого не удовлетворяли. Начались забастовки на фабриках и заводах, а потом и на некоторых железных дорогах. Когда из Манджурии двинули домой войска действующей армии, а за ними стали прибывать во Владивосток пленные из Японии, то вся Сибирская дорога была в руках бунтующих и пьянствующих военных команд. Поезда брали с боем, игнорируя железнодорожное начальство.

Начали искать виновных. С легкой руки ярых «нововременских» борзописцев Менынинова и «Брута» вся печать, а за нею общество напало на флот и Морское ведомство. Требовали реформ для Морского Корпуса, допуская в него детей всех сословий, а не сыновей только дворян и морских офицеров, так как будто выпущенные до сих пор молодые офицеры были причиной разгрома флота (?!). Нам – отцам погибших сотен мичманов было больно слышать этот гнусный поклеп на наших юных героев, стремившихся добровольно в бой и без ропота отдавших свою молодую жизнь за честь страны. Не их вина, что флот был отправлен в бой с наскоро напиханной необученной командой, что суда достраивались даже в море и что командующий флотом в военных операциях поступал против принципов тактики и стратегии.

Великий Князь генерал-адмирал, обиженный недостойными намеками печати, подал в отставку и уехал в Париж. Управляющий Морским министерством Авелан был уволен и заменен адмиралом А.А. Бирилевым с ответственным титулом Морского министра, а Морской Корпус переименовали в Морское Училище, с правом поступать туда мещанам и крестьянам.

Мичман Е.Г. Цывинский

В середине лета Царь со всей семьей на яхте «Штандарт» отправился в финляндские шхеры, надеясь найти там душевное спокойствие вдали от тревог и волнений страны, а равно и от назойливых советов перепуганной бунтами придворной камарильи. Я со своим крейсером «Генерал-Адмирал» до конца лета ходил по Финляндии с гардемаринами. В конце июля я стоял на рейде Роченсальма, куда зашла яхта «Элекен» с Бирилевым и князем Оболенским (финляндским генерал-губернатором). Возвращаясь в Гельсингфорс с соседнего рейда, где стоял с Царем «Штандарт», они провели у Царя в гостях несколько дней и теперь забежали сюда пикником половить форелей у Кюменского водопада.

Я был приглашен на этот пикник. По их веселым рассказам о жизни на «Штандарте», там царит благодушное спокойствие: Царь и не подозревает, что через какой-нибудь месяц вся Россия будет охвачена революционным пожаром. В конце августа мирные переговоры в Портсмуте подходили к концу, и вся манджурская армия, а с ней сотни, тысячи пленных, отпущенных из Японии, двинулись Сибирью обратно домой. Эти массы распущенных людей разлились по всей России и принесли с собой дух разгула и чисто русского бунта – бессмысленного и беспощадного. Это волнение передалось в гарнизоны крепостей (Гельсингфорс, Свеаборг, Севастополь, Кронштадт), к ним, наконец, примкнули забастовавшие чиновники почты, телеграфа, железных дорог, и вся Россия запылала революционным пожаром.

НАЗНАЧЕНИЕ МЕНЯ КОМАНДУЮЩИМ БАЛТИЙСКИМ ОТРЯДОМ

В начале сентября я пришел в Кронштадт сдать гардемарин и своих учеников. Явившись к главному командиру вице-адмиралу К.П. Никонову, я от него получил Высочайший приказ о назначении меня командующим Балтийским отрядом судов (4 корабля и 2 миноносца), стоявших тут же, на Большом рейде, под флагом контр-адмирала Н.А. Беклемишева. Эти суда (новый броненосец «Слава» и старые «Александр II», «Память Азова» и «Корнилов» и 2 миноносца) спешно достраивались, чтобы догнать адмирала Рожественского, под названием «4-ая Тихоокеанская эскадра», но не успели и были оставлены дома.

11 сентября я принял отряд от адмирала Беклемишева и поднял брейд-вымпел на корабле «Слава», а «Генерал-Адмирал» окончил кампанию. Моей эскадре была задана специальная программа: «Выработать методы центрального управления эскадренным огнем на дальних расстояниях». Эта задача требовала выработать те методы управления боем, которыми пользовался адмирал Того и которых не было вовсе на эскадре Рожественского, отчего она и была разбита. Да к тому же на наших судах (да и на многих европейских флотах) таблицы стрельбы были составлены только на дальность 42 каб. В то время считалось, что дальше этого расстояния бой недействителен. В мою задачу входило довести дальность стрельбы до 100 каб.

Стоя на рейде, я занимался приемками из порта различных приборов (новые дальномеры Бара и Струда) и предметов для выполнения своей программы. 15 сентября мимо меня прошел на яхте «Стрела» граф Витте, возвращаясь в Петербург из бухты Биоркэ (там в то время стоял «Штандарт», и Витте только что вернулся из Портсмута после заключении мирного договора), где он докладывал Царю о заключенном мирном договоре. В награду он получил графский титул. День был холодный, моросил дождь, и вскоре за яхтой, скрывшейся в тумане, показался с моря и сам «Штандарт» с брейд-вымпелом Царя. К нему поспешили с рапортами морские начальники Кронштадта и я в том числе. На палубе «Штандарта» стоял Царь с Бирилевым, ему рапортовал первым адмирал Никонов, держа в руках телеграмму, полученную из Гельсингфорса от командира Свеаборгского порта адмирала Клеопина, с тревожными известиями о революционных беспорядках в Гельсингфорсе, оказавшихся сильно преувеличенными.

Приняв затем мой рапорт, Царь приветливо поздоровался со мной и поздравил меня с новым назначением. Затем, обратившись к Бирилеву и указав на меня, сказал: «Вот старший офицер „Мономаха“ (каждый раз при встрече со мной он неизбежно вспоминал совместное плавание на Дальний Восток), надо было его послать с эскадрой в Гельсингфорс?» На утвердительный жест Морского министра он обратился прямо ко мне: «Поручаю вам принять самые крайние меры для восстановления порядка в городе и в крепости! Когда вы можете идти?» Я ответил: «Есть! через два часа, как только пары будут готовы». Я поднял сигнал отряду: «Развести пары, приготовиться к походу». Государь пересел на яхту «Царевна» и ушел в Петергоф, а я с отрядом и двумя миноносцами ушел на «Славе» в Гельсингфорс.

Прийдя сюда на следующий день, я выстроил суда на рейде, имея заряженные пушки. Но никакой угрозы не понадобилось, так как в городе был полный порядок. От генерал-губернатора я узнал, что телеграмму в Кронштадт послал не он, а Клеопин, которому какие-то демонстративные сборища финской черни против сената показались революцией. Затем князь сказал мне: «Оставайся на рейде, будь нашим гостем, а я устрою во дворце обед всем твоим офицерам и приглашу сенат и все финляндские власти». Я поблагодарил, но просил поспешить с обедом, так как стоять долго я не могу, имея программу артиллерийских стрельб, и уйду для этого в Ревель, где уже все заготовлено.

Обед был на славу! Князь был в своей сфере: он, вероятно, вспомнил свои прежние обеды предводителя дворянства, на которые съезжалась целая губерния. В большом зале дворца стол был накрыт на 100 с лишком персон. На закусочном столе лежали огромные осетры, лососи копченые, балыки, икра целыми ведрами, омары во весь рост и прочие деликатесы. Офицеров с эскадры было человек 40, сухопутных из крепости Свеаборг – около 20, генералов (комендант, военный губернатор, командир порта и прочие) – человек 5, остальные были сенаторы и высшие финляндские власти. Все стремления князя велись к тому, чтобы между русскими военными чинами и финляндцами установить «entente cordiale». Он был убежден, что финляндская революция может разгореться только лишь со стороны финской черни, и не против России, а против своего же сената.

Дня два спустя я ушел в Ревель. Ко мне был назначен флагманским артиллеристом лейтенант Зарубаев – прекрасный морской офицер, недавно вернувшийся с войны, георгиевский кавалер. С ним составили план стрельбы, начиная ее с небольших расстояний и малого хода эскадры и увеличивая то и другое. Миноносцы мои буксировали щиты, а потом лайбу пустую пускали под парусами суда отряда, производя эволюции, в строе курсовой дуги расстреливали лайбу, гоняясь за ней. Нельзя сказать, чтобы на первых порах огонь эскадры был достаточно меткий: причиной тому была только что сформированная команда судов, а к тому же таблицы стрельбы были только на 45 кабельтовых; это и был предел нашей дальности. Однако пробоины были и в щитах, и в лайбе, и каждую ночь в Ревеле приходилось их чинить.

Так я ходил 8 дней. 30 сентября меня вызвал с моря (радиотелеграфом) командир Ревельского порта, предлагая мне вернуться на рейд и взять из Ревельского гарнизона один пехотный полк с пушками и пулеметами, и перевезти в Петергоф для охраны царской резиденции и железной дороги, соединяющей Петергоф со столицей, ввиду революционной забастовки, начинавшейся тогда почти на всех дорогах. Я высадил этот десант в Ораниенбауме, употребив с неделю на эту операцию, 10 октября адмирал Вульф опять вызвал меня в Ревель и просил остаться на рейде и свезти в город несколько рот судовой команды с пулеметами для патрулирования города и охраны военного порта от бунтовавших там эстонских рабочих и черни, напавших на государственный банк, казначейство и железнодорожную станцию. Я весьма неохотно уступал, так как эти полицейские операции отвлекали эскадру от ее прямых задач. Но вынужден был подчиниться в силу требований Морского устава.

После успокоения в городе я опять вышел в море, но ненадолго. 16 октября вся Россия пылала в революционном огне. Была поголовная забастовка почты, всех железных дорог, фабрик, заводов и многих правительственных учреждений. Ревель тоже бунтовал, и мне пришлось остаться опять на рейде. Весь день 17 октября был очень тревожен, а на утро 18 октября адмирал Вульф прислал мне огромную афишу – доклад министра графа Витте Царю о необходимости дать России все политические свободы до законодательного собрания включительно, а спустя несколько часов я получил с берега уже и самый Манифест 17 октября, подписанный Николаем II, о даровании тех же свобод с обещанием учреждения Государственной Думы.

После этого забастовки быстро прекратились, но бунты военных команд в крепостях и портах и пьяный разгул в сибирских эшелонах принимали угрожающие размеры; бунтовал Кронштадт, бунтовали Свеаборг, Либава и Владивосток, бунтовал Черноморский флот на Севастопольском рейде с лейтенантом Шмидтом во главе, и наконец, в декабре та самая «матушка» Москва, которая всегда подносила Царю «верноподданнические адресы», объявила форменную войну, и там на улицах пошли сражения заводских рабочих с Семеновским полком, присланным из столицы. Адмирал Дубасов был назначен московским генерал-губернатором. В Ревеле после манифеста все успокоилось, и я 21 октября рано утром вышел с отрядом опять на стрельбу. Около полудня мой радиотелеграф принял от князя Оболенского следующую депешу: «В Свеаборге бунт, в Гельсингфорсе полная забастовка почты, телеграфа, железной дороги, город без воды и света. Прошу прибыть немедленно с отрядом». Ввиду того, что в Манифесте 17 октября были объявлены свободы только России, а о Финляндии не упоминалось, она считала для себя обидным оставаться при многих политических ограничениях и решила напомнить о себе и требовать привилегии, данные ей еще Александром II, т. е. автономию.