Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

18 сентября. Немцы взяли Вильно и дошли до Брест-Литовска.

20 сентября. Болгария присоединилась к Германии и двинулась на Сербию. Немцы с севера взяли Белград. Сербия жестоко разгромлена; в беспорядке весь народ и армия бежали в Албанию, к берегу Адриатики.

В мае я уехал в Финляндию. Из Швеции в порты Або, Раума и Биорнеборг прибывали транспорты со стальными штангами и разным металлом для наших заводов. Я заехал в Гельсингфорс, в Штаб адмирала Эссена, заручиться содействием для быстрейшего получения грузов. Адмирал Эссен имел свой флаг на крейсере «Россия». На рейде был собран почти весь Балтийский флот. Выделялись четыре длинных светло-серых дредноута, недавно оконченных постройкой и вступивших в «комплект действующего флота». Было 12 часов когда в обширной столовой «России» я застал адмирала, окруженного штабом перед закусочным столом.

Небольшого роста, крепко сложенный, с добрыми спокойными серыми глазами, с лицом шведского типа, обросшим рыжими короткими волосами, и весь в веснушках, он напоминал скорее добродушного лоцмана из тех, что на ботах крейсируют в Немецком море, чем адмирала, в руках которого заключалась судьба всего побережья Балтийского моря. Он приветливо встретил меня и посадил с собою за стол. Расселся весь штаб; тут было человек 20, между ними я встретил своих прежних сослуживцев: капитана 1 ранга Колчака, флигель-адъютанта Кедрова (в 1901–1903 годах плавал у меня в Атлантическом океане на «Герцоге Эдинбургском» в должности ревизора), Непенина; остальные кругом знакомые все лица.

В привычной обстановке я чувствовал себя в своей стихии, с которой недавно еще расстался. Было не-принятно говорить за столом о боевых операциях флота, не только о предполагаемых, но и о прошедших, дабы не давать немцам материала для догадок о движениях флота. После завтрака адмирал распорядился, чтобы Штаб заготовил мне документы для скорейшего получения наших грузов из финляндских портов. Вечером я уехал в Рауму. Этот симпатичный чистенький городок раскинут в сосновом лесу на мшистых холмах; из-под зеленого покрова кое-где проглядывает серый гранит. Командир порта лейтенант Гершнер жил на маяке у бухты. Я остановился в единственной гостинице и ежедневно принимал грузы. И тут же на пристани грузили в вагоны. Обедали мы с Гершнером в гостинице. Кормили очень хорошо, кухня, конечно, шведская с обязательным «schorgaten».

«На рейде был собран почти весь Балтийский флот. Выделялись четыре длинных светло-серых дредноута, недавно оконченных постройкой и вступивших в комплект действующего флота».

Вернувшись в Петроград, я отдыхал недолго. В мае я уехал в Ригу забирать оттуда станки, механизмы, сталь и другие металлы для наших заводов, разгружая рижские заводы, которые было решено эвакуировать в глубь России, ввиду ожидавшегося нашествия немцев. Туда, как коршуны, слетелись представители военных заводов Петербургского района и разбирали все, что им пригодилось. В Риге сидел генерал-губернатором известный генерал Курлов, у него во дворце мы собирались ежедневно и делили добычу. Я жил в гостинице «Рим» вместе с инженером нашей Ревельской верфи, и мы ежедневно объезжали заводы и ставили клейма на выбранные нами станки и механизмы.

С немецкой верфи «Лянге», строившей миноносцы, было решено забрать недостроенные корпуса этих судов, и даже плавучий паровой кран для нашей Ревельской верфи.

Вернувшись в Петроград, я сейчас же отправился в Архангельск, куда для нас прибыло много металла из Бордо (от завода «Greusot») и из Америки. Архангельский рейд был полон иностранных пароходов. Для военной охраны рейда сюда прибыли 2 английских крейсера. Немцы при входе в Белое море набросали мин, на них было взорвано несколько пароходов с военным грузом. Для вылавливания мин было снаряжено несколько тральщиков. Лето здесь было необычайно жаркое, не к лицу далекому Северу, и к тому же весь июнь солнце в полночь не уходило под горизонт, и я впервые испытал то неловкое ощущение, когда видишь солнечный день сплошь целый месяц. Раза два я ездил в Вологду поторопить перегрузку, где я присмотрел квартиру для своей семьи, так как в то время из Петрограда многие уезжали в ожидании нашествия немцев. Золотой фонд из Государственного банка был увезен в Нижний Новгород и в Казань.

В августе я уехал в Харьков. Там я застал вавилонское столпотворение: от всех заводов и фабрик России наехали агенты за углем; номера в гостиницах брались с бою. Угля, конечно, всем не хватало. Промышленный комитет давал только военным заводам.

Юркие комиссионеры устроили грандиозную биржу в «Метрополе», где за большие деньги перекупались наряды (документы), выданные комитетом на уголь. На самих рудниках шла открытая торговля вагонами: за большие взятки начальники погрузочных станций передавали вагоны в чужие руки. Мне с большим трудом удалось получить маршрутный поезд с углем для наших заводов, и то благодаря экстренному наряду из Петербурга от Главного Артиллерийского Управления. Великий Князь Сергей Михайлович покровительствовал нашему заводу за обильную, продуктивную работу по выделке снарядов.

Сентябрь и октябрь я провел в Петрограде, занимаясь в правлениях наших обоих заводов. По временам дежурил в офицерском лазарете на Конногвардейском бульваре. Значительный контингент раненых офицеров был из армии, разгромленной немцами у

Мазурских озер; офицеры рассказывали, как за отсутствием патронов им приходилось штыками бросаться против ураганного огня немцев. В лазарете хозяйкой была мадам Соколовская – жена директора нашего Ревельского Судостроительного завода. В декабре я уехал в Гельсингфорс заручиться в Морском Штабе документами и оттуда уехал в Рауму. На рейде и в море плавал уже толстый лед, и портовый ледокол с трудом с ним справлялся. В день моего прибытия один финляндский пароход у рейда напоролся на мину, неизвестно чью – нашу или немецкую, и сел под берегом. Вода попала только в один отсек и подмочила часть груза. Нашему заводу он вез динамомашины, они были подмочены в нижней части, и их впоследствии удалось исправить и высушить.

Канун финляндского Рождества меня застал по дороге в Гельсингфорс. По пути на больших станциях в буфетах горели нарядные елки и столы были заставлены обильными блюдами шведского «кекса» и украшены цветами. В Гельсингфорсе в отеле «Реша», в огромном зале – зимнем саду, собралась нарядная публика для встречи Рождества. Под музыку струнного оркестра за многочисленными столиками сидели группами финские семьи и русские офицеры с эскадры. На каждом столике стояла маленькая елка, освещенная электрическими лампочками. Я встретил здесь адмирала Вирениуса (он был в отставке и состоял финляндским сенатором и министром народного просвещения) с семьею и присоединился к ним для совместной встречи праздника. Финское общество не боялось войны: ни воинской повинности, ни военных налогов финскому народу не приходилось нести. Ведя закулисную дружбу с Германией и пославши ей своих волонтеров против России, Финляндия была спокойна за свою территорию и действительно, за редкими исключениями, германские суда не тревожили финляндские порты. Побережья Финляндии оберегались русской эскадрой, курс финской марки поднялся во время войны, и русский хлеб беспошлинно поплыл в Финляндию. Словом, война для Финляндии была очень выгодна, и в случае поражения России, Финляндия знала, что станет независимым государством.

Февраль и март я провел в Петрограде, принимая участие в обсуждении проекта постройки нового завода бездымного пороха и иных взрывчатых веществ для Морского ведомства во Владимирской губернии. В это правление я был приглашен в качестве консультанта. Дело в том, что Охтинские пороховые заводы, да еще после пожара, не могли удовлетворять потребности армии и флота; кроме того, неуверенность за Петроград и вообще за все западные окраины, близкие к фронту, вызвали необходимость строить дальше от фронта новые заводы и фабрики военного характера. Морское ведомство предложило тогда правлению завода Барановского взять на себя постройку и эксплуатацию нового завода для выделки пороха.

Во Владимире был губернатором мой товарищ по Морскому Училищу, а теперь камергер Иван Николаевич Сазонов. В расчете на его содействие правление поручило мне отправиться во Владимир для скорейшего получения концессии на эту территорию. Весна была ранняя, река Клязьма разлилась во всю ширину, затопив луга и леса, зеленевшие кругом, а на высоких холмах белели соборы старинной русской архитектуры. Сазонов принял меня с сердечным радушием; дом его был поставлен на широкую ногу, в зале стоял еще пасхальный стол, и любезная хозяйка с дочерью угощали меня с истинным русским гостеприимством. В 5 дней мой адвокат окончил все формальности по покупке земли, и на Фоминой я вернулся в Петроград.

В первых числах мая я отправился в Або, туда для завода Барановского прибыли из Швеции механизмы и материалы для будущего завода. В Або командиром порта был капитан 2 ранга Армфельд, плававший у меня на «Герцоге» артиллерийским офицером, мне удалось быстро получить наши грузы и отправить их со скорым поездом в Петроград. Из Або я поехал в Биорнеборг. Этот чистенький город шведского типа, с заботливо оберегаемой бедной зеленью холодного севера, имел своеобразный вид в наступившие в то время белые полярные ночи. На улицах тихо и пусто; лошадей не видать, и благодаря их отсутствию, мостовая чиста и блестит, точно отполированный паркет. Днем небо ясное и солнце светит ярко, но в воздухе чувствуется холод. И эта вялая жизнь природы отражается на спокойном характере местного населения: на улицах и днем не видно оживления. В 5 верстах от города гавань, за ее молом в то время разгружались 3 парохода, пришедших из Швеции, и между ними был один с грузом для нашего завода.

Командир порта лейтенант граф Мюнстер жил в лесу в деревянной даче, на берегу у гавани. В море по горизонту виднелись еще ледяные поля. В этом маленьком порту нет ни магазинов, ни складов; привозимые товары с пароходов выгружаются на баржи и по реке, превращенной в судоходный канал, отсылаются в город и на железную дорогу. Это единственная в Финляндии гавань, которая подвергалась обстрелам немецких крейсеров. Перед моим приездом немецкий крейсер бросил несколько снарядов, повредил разгружавшийся у мола один пароход с военными грузами. Считая Финляндию дружественной страной, немцы знали хорошо, что лежащий вдали от порта город будет не тронут, а пострадают лишь пароходы с военными грузами для России. Одновременно подвергалась обстрелу и гавань в Рауме, о чем было ночью передано сюда по телефону. Это вызвало панику в военной охране обоих портов. Охрана состояла из нескольких жандармов и небольшой портовой команды в обеих гаванях.

Раннею весною 1916 г. года Балтийский флот оплакивал потерю своего любимого, достойного начальника – адмирала Н.О. Эссена; он умер от воспаления легких, простудившись на переходе морем во льдах между Ревелем и Гельсингфорсом. На место Эссена командующим флотом был назначен вице-адмирал Канин (большую часть службы провел в Черноморском флоте, был моим сослуживцем – в 1906–1907 гг., командовал броненосцем «Синоп» и «Георгием Победоносцем»). Это был весьма обстоятельный, спокойный и разумный морской офицер, но он во многом уступал Эссену. Тот был природный моряк в душе, его предки были шведы, и море было родною их стихиею. Канин был хорошо образован и знал в теории военно-морское дело, имел и достаточную практику в плаваниях, но этого мало; он, как и все черноморцы, слишком сроднился со своей Малороссией, и его стихией была степь горячего юга, а не северное, туманное и бурное море.

6 июля я уехал на Юг. Мне предстояло побывать в Харькове, Юзовке, Таганроге и Новороссийске. В Харькове, как всегда, я хлопотал об угле, который с каждым днем доставался с большим трудом, так как требования на уголь росли. Далее я отправился в Юзовку. Там наше правление строило новый снарядный завод из 8-ми огромных корпусов и при нем строило целый город для устройства квартир личному составу. Постройка домов велась из железобетона. Работы исполнялись тремя тысячами военнопленных (немцы, австрийцы и итальянцы, последние из австрийской армии). Старшие капралы из немецкой армии были назначены руководителями этих работ, и надо отдать им справедливость – они вполне добросовестно относились к этому делу, как бы работая для своего фатерлянда.

Когда я в 1919 году был опять в Юзовке, то нашел там нескольких итальянцев из австрийской армии, оставшихся добровольно навсегда в Юзовке, женившись там на местных хохлушках, и служивших на нашем заводе уже во время гражданской войны. Территория строящегося завода находилась в 8-ми верстах от г. Юзовки и Новороссийских заводов; жить там еще было негде, и я поместился в главном доме директора г. Свидзына. Дом этот двухэтажный, обставленный с английским комфортом, был построен в конце 18-го столетия основателями Юзовки братьями Юзами – англичанами. Они были пионерами; в 1850-х годах построили здесь угольные шахты и грандиозный металлургический завод так называемого «Новороссийского О-ва». Наш директор О.О. Брунстрем в Лондоне откупил 75 % акций у братьев Юз, и вся территория Юзовки, бывшая до сих пор концессией Англии, стала теперь собственностью российских подданных.

Постройка завода требовала 300000 пудов цемента; я отправился в г. Новороссийск за цементом, который вырабатывался там на нескольких заводах. По пути туда я остановился в г. Таганроге, где средствами нашего Ревельского завода строился также новый снарядный завод, для которого вблизи морского берега была закуплена территория в 200 десятин земли. Работы производились под руководством инженера-технолога Малецкого (служил в Артиллерийском отделе Обуховского завода и приезжал в 1907 и 1908 гг. в Севастополь для установки на судах эскадры новых прицелов для наших стрельб). Этот грандиозный завод из многих корпусов бетонной постройки требовал миллионы пудов цемента, который надо было доставлять из Новороссийска.

Был август, в Новороссийске стояла обычная в то время жара, и я чувствовал себя неважно. На рейде я застал отряд военных транспортов под командою контр-адмирала Львова; командиром порта был капитан 1 ранга Верховский. Оба – мои бывшие сослуживцы, и мне удалось получить военный транспорт под командою капитана 1 ранга Федорова, погрузить в него закупленный в Новороссийске цемент и отправить его в Мариуполь, откуда по железной дороге в Юзовку, а в Таганрог цемент был отправлен несколько позже на другом транспорте.

В сентябре на морских фронтах воюющих держав положение было следующее: Англия объявила морскую блокаду всего побережья Северного моря; канал Ламанш был загражден английским флотом, дабы иметь беспрерывное сообщение с Францией. В ответ Германия объявила беспощадную крейсерскую (вернее, каперскую) войну всем торговым и пассажирским судам, даже нейтральных стран, в Атлантическом океане и Немецком море. Несколько десятков подводных лодок, прорывая английскую блокаду, взрывали в океане и в Немецком море все попадавшиеся им суда без различья наций. Между прочими был ими взорван в Атлантическом океане огромный пассажирский пароход под американским флагом «Лузитания», и на нем погибло несколько тысяч пассажиров, граждан Северной Америки и иных нейтральных стран. Северная Америка объявила ей войну и послала во Францию свою десантную армию. Весь коммерческий флот Германии, интернированный до сих пор в американских портах, теперь стал собственностью США.

Это для Германии был большой удар, и она с еще большим ожесточением топила своими подводными лодками нейтральные торговые суда. На это Англия стала захватывать всякие суда, везущие грузы хотя бы в порты Голландии, Дании и Норвегии, зная, что оттуда они могут перейти в Германию. Ожесточение с обеих сторон принимало характер беспощадной борьбы. Это вызвало в Германии голод, и она не стесняясь, стала грабить покоренные страны: Польшу, Литву, Остзейский край, Румынию, Сербию и те русские губернии, которые попали под ее власть.

Начался голод в этих странах. В России ощущался недостаток в хлебе. Дороговизна съестных припасов росла. Это вызвало волнения и забастовки на заводах и фабриках и уныние на фронтах. На юге морские силы Франции, Англии и Италии оперировали в Адриатике, заняв там порты Австрии, и объявили блокаду Дарданелл. Пытаясь проникнуть в Константинополь и через Босфор в Черное море, дабы доставлять России военные грузы, английский и французский флоты Средиземного моря предприняли систематические операции к форсированию Дарданелльского пролива. Но здесь нашим союзникам пришлось встретить упорное сопротивление немцев. Здесь Гольц-паша еще с начала войны (когда Турция считалась еще нейтральной) сильно укрепил Дарданелльские форты, а теперь немцы поставили в проливе минные заграждения. Одна подводная лодка, английская, прорвалась в Мраморное море, но дальше все попытки англичан оказались тщетны, и, потеряв несколько броненосцев и малых судов, англичане были вынуждены отказаться от этой затеи.

Черноморскому флоту не удавалось поймать «Гебена» и «Бреслау», которые безнаказанно обстреливали черноморское побережье и Крым, всегда удирали благополучно и прятались в Босфоре. На далекий север, в Мурман, в конце этого года прибыл отряд русских судов, возвращенных Японией из тех, которые были японцами взяты в Артуре в 1904 году. Этот отряд охранял Мурманский порт от немецких миноносцев и подводных лодок, которые по временам забегали туда и у входа в порт накидывали мины.

К концу этого года граница фронта, начинаясь от меридиана Ревеля, шла через Динабург, Брест-Литовск, Каменец-Подольск и до реки Днепр. Вступившая в союз, по настоянию Франции, Румыния была в течение одного месяца разгромлена немцами, и румынский король со всем двором и штабом вынужден был покинуть Бухарест и забрался в Яссы, к русской границе.

За этот год русский фронт тратил снарядов мало, а заводы, наоборот, производили их в значительном количестве. Запасы боевых припасов поэтому накоплялись в обилии; а к тому же через Мурман (по новой железной дороге) и Архангельск союзники присылали их на многих транспортах, имея в виду с началом весны, когда обсохнут дороги, начать всем вдруг общую атаку на Германию со всех сторон. Для составления программы совместных действий приезжала в Россию комиссия из представителей главных командований союзных армий; в ставке совместно с генералом Алексеевым комиссия составила общий план совместных наступлений весной. Но начавшаяся 1 марта русская революция помешала осуществлению этого плана. Война бы окончилась поражением Германии на два года раньше.

Внутренние враги России – революционные партии в связи с немецкой тайной агентурой усердно работали, производя аварии и забастовки на железных дорогах, на фабриках и заводах, работающих на оборону. Участились взрывы и аварии на заводах и военных судах; так в Черном море без всякой видимой причины произошел взрыв в трюме нового дредноута «Императрица Мария», стоявшего на якоре в глубине Севастопольского рейда; корабль сел на дно, опрокинувшись на борт, и никакими средствами не удалось его поднять.

В октябре в Архангельске у пристани взлетел на воздух пароход «Барон Дризен», взорванный адской машиной, поставленной в трюме, нагруженном порохом, снарядами и другими военными припасами, присланными из Америки. От его взрыва были сожжены еще два соседних парохода, один из них был французский. Я застал следующую картину разрушения по левому берегу Двины в районе взрыва: на пространстве около половины квадратной версты была взрыта земля, из-под кочек песку и илу выглядывали кое-где обломки металлических частей взорванного парохода и разных грузов, лежавших на берегу до момента взрыва. Временные сараи, пакгаузы легкой постройки, бывшие на этой площади, лежали упавшими на земле, под своими крышами.

Людей пострадало немного, так как на время обеда рабочие уходили по домам или в столовую, находившуюся вдали от места выгрузки. На этой же пристани стояли части динамомашины, выписанной из Америки для оборудования нашего нового снарядного завода в Юзовке. Приехав в Архангельск за ними, после долгих поисков мне удалось узнать, что машины погибли и от них не осталось и следа. На «Дризене» капитан и старший боцман были из остзейских немцев; в полдень, когда разгрузка приостанавливалась на час обеда, они вышли за полчаса до 12-ти и отправились в город. Они были арестованы, но явных улик не было, поэтому дело осталось невыясненным.

В декабре в Петрограде произошло событие, давшее пищу новым скандальным толкам о жизни царской семьи и послужившее еще одним печальным этапом к дальнейшему падению престижа Царя в глазах русского общества и, что еще хуже, в глазах армии. В ночь на 17 декабря был убит злой гений России – развратник и хлыст Распутин. Это событие описано подробно в дневнике члена Государственной Думы В.М. Пуришкевича, бывшего вдохновителем этого заговора и уложившего Распутина 4-мя выстрелами на дворе дворца князей Юсуповых на Мойке. Тело Распутина, оплакиваемое царскою семьею, было похоронено за оградою Царскосельскодворцового парка. На могиле Царица решила построить часовню. Но спустя 3 месяца тело Распутина было вырыто и предано сожжению.

Великий Князь Дмитрий Павлович сообщил письмом Императрице, что смерть Распутина не была случайным убийством, а состоялась по приговору русского общества, дабы избавить Россию от гибели и спасти престиж монарха. Великие князья Николай Михайлович, Кирилл Владимирович, Павел Александрович и Дмитрий Павлович письменно и словесно неоднократно обращались к Царю, настаивая на удалении Распутина вовсе от Двора, но Царь на это или отмалчивался, или заявлял: «Это наше семейное дело, и я никому не позволю вмешиваться в мою семью».

Лежавшему больным Наследнику опять стало хуже, его мать в суеверном страхе объясняла это смертью «чудесного старца». Мальчик страдал хроническою болезнью (наследственной в роде Гессенском) – гемофилией, т. е. кровотечением и слабостью кровяных сосудов. При малейшей неосторожности в движениях раны вскрывались, кровоточили, и мальчик периодически укладывался в постель и подолгу выносил мучительные боли и необычайную слабость от постоянной потери крови. Состоявший при нем доктор Федоров считал неизлечимой эту болезнь.

Дабы не возбуждать в обществе толков. Царь приказал замять это дело. Из заговорщиков поэтому пострадал только Великий Князь Дмитрий Павлович, его отослали в Малую Азию на Персидский фронт.

Распутин мертв!.. Но он уже сыграл свою дьявольскую роль в истории постепенного крушения монаршего престижа в России, а за ним вскоре последовало и разложение самого государства. И на фронтах армии, и в высшем свете, и даже в придворных кругах без малейшего стеснения, открыто и громко обсуждались характер, поведение и действия безвольного Царя и суеверной больной Царицы. Царь проникся верою, что родившись 6 мая в день «многострадального Иова», ему суждено всю жизнь страдать, и он стал фаталистом, верил в свою начальную судьбу и нес покорно свой крест.

Действительность, ему казалось, подтверждала, что он был прав: в день смерти отца в Крыму прибыла туда его невеста, свадьба в трауре, затем 14 мая «ходынка» в Москве во время коронации, затем несчастная японская война и гибель Порт-Артура и всего флота (характерно, что Цусимская катастрофа произошла 14 мая); далее 1905 год – революция, пожары и бунты по всей России, неудачная Дума, затем убийства министров, сановников и самого Великого Князя Сергея; родился наконец долгожданный Наследник и, о горе! он неизлечимо болен, он мученик, он страдает болезнью предков матери. Теперь вторая война; западная часть России уже отошла к немцам; в стране развал; министры плохи; Дума с революционным духом, и наконец, убит Распутин – погибла последняя надежда на чудесное исцеление больного сына…

В таком настроении Царь вернулся в Ставку. История войн ему подтверждала, что одним из первых залогов успеха должна быть вера верховного вождя в победу; он должен быть полон энергии и верить в счастливую звезду. А он, обессиленный еще новым несчастием в семье, ясно сознавал в себе упадок сил и бодрости духа… Теперь он понял, что напрасно отнял верховное командование от Великого Князя Николая Николаевича, который, хотя и не обладал талантами полководца, но был энергичен и тверд и пользовался уважением армии.

Унылое настроение Ставки передавалось невольно в столицу, петроградскому обществу и всему населению России. Недостаток продуктов на фронте и в тылу повлек за собой заботы населения о насущном питании, и на улицах столицы с утра стояли «хвосты» у продовольственных лавок. Долгая война всех утомила, с потерею веры в победу все чувствовали бесцельность затраченных жертв, и начались забастовки на заводах и фабриках, работавших на оборону, а на фронтах пошло дезертирство.

Дочь Ольга работала в лазарете Института путей сообщения от начала войны; я уговорил ее отдохнуть за праздники Рождества, и вместе с женой мы втроем уехали в Гельсингфорс, где не чувствовалось тяжестей войны. Там жизнь била ключом – финляндцы наслаждались жизнью лучше, чем до войны. Мне, к тому же, в это время надо было ехать в Рауму для получения шведских грузов. Встречали Рождество в «Feni», там в кругу знакомых морских семейств мы провели вечер. Играл струнный оркестр, было многолюдно и весело. Мы побывали в театрах – русском драматическом и шведском оперном. Однако служба звала в Петроград, и к Рождественским праздникам старого стиля мы вернулись домой.

Новый 1917-й год мы встречали у адмиральши Купреяновой. У нее был последний вечер с ужином и танцами, но обычного оживления, бывавшего на ее вечерах, теперь уже не было.

Это были уже последние издыхания столичной общественной жизни монархической России. Хотя обществу было известно, что этой весной предстоит общее наступление всех союзных армий, но на душе у всех лежало тревожное предчувствие неизбежности государственной катастрофы. Среднего обывателя столицы не интересовала дальнейшая судьба России, так как все его заботы уходили теперь на то, чтобы обеспечить себя и семью запасами пропитания. Только еще в Государственном Совете и в Думе высказывались заботы о судьбе государства. Один из членов Совета Розен, бывший в Токио российским посланником перед японской войной, в патриотической речи заявил прямо, что «Отечество в опасности!». Тогда же в Думе (настроенной революционно) на бурных дебатах обвинялось министерство продовольствия в полной неспособности и неумелости организовать снабжение армии продовольствием.

Министр в угоду Думе признал свою неспособность и отказался от своих функций. Теперь уже после Штюрмера и Трепова председателем Совета министров был совершенно неожиданно назначен старый сановник, состоявший не у дел, князь Голицын. Когда Царь его назначил презусом, то он, чувствуя себя совершенно неспособным на этот пост, не поверил этому назначению и поехал из провинции в столицу только для разъяснения предполагаемой ошибки. Совет министров предоставил самой Думе внести законопроект о снабжении продовольствием армии средствами земства. Дебаты тянулись до конца февраля, а на 26-е Дума назначила заседание для передачи законопроекта Совету министров на утверждение. Но когда она собралась 26-го, ей вручили Высочайший указ о роспуске. Эта неожиданная нелепость и нелогичность так поразила Думу, что весь состав Думы с председателем Родзянкой в один голос заявили: «Господа! не расходиться!» Этот момент был сигналом начала Революции – как явное неповиновение Высочайшему повелению!..

Но в последние две недели в столице уже веяло брожение, напомнившее осень 1905 г.; на фабриках и заводах рабочие бросали станки и массами двигались из окраин к центру столицы, требуя хлеба и свержения правительства. Министр внутренних дел Протопопов организовал вооруженные отряды полиции у правительственных зданий, а на мостах поставил казаков, дабы не пропускать рабочих к центру. Но отказ Думы был сигналом к революции. Гвардейские полки столицы перешли на сторону мятежников, и 28 февраля первым пришел в Думу Павловский полк, а вслед за ним Великий Князь Кирилл Владимирович привел в Думу гвардейский экипаж и предоставил себя в ее распоряжение. Родзянко выходил к ним и в кратких патриотических речах благодарил за верность.

Из членов Думы соорганизовалось Временное правительство – из всех партий Думы, исключая правых монархистов. Лидеру социал-демократов Чхеидзе предложили портфель, но он отказался, дабы иметь свободные руки, и в здании Думы соорганизовал свое собственное второе правительство – «Совет рабочих депутатов», поставив этот орган контролем над Думой и над правительством. Государственный Совет и Сенат сами собой упразднились. Дума теперь оказалась ненужной, но она продолжала собираться, составляя с Советом рабочих депутатов два противных полюса. Временное правительство обнародовало, что форма нового государственного управления будет определена Учредительным собранием. Одновременно было решено предложить Царю сложить с себя власть главнокомандующего и отказаться от престола в пользу Наследника Алексея Николаевича. В Ставку отправились Гучков, Милюков и Шульгин, привезли с собой проект манифеста о добровольном отречении. Но, получив от Царицы телеграмму о мятеже в столице и Думе, Царь 28-го двинулся в Царское Село в сопровождении большого воинского отряда с генералом Н.И. Ивановым во главе, рассчитывая восстановить порядок в столице. Но на станции Тосно в 50 верстах от Петрограда он был встречен мятежными войсками.

Повернув назад, он остановился во Пскове, где главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал Рузский сообщил ему о происшедшем в Государственной Думе. Царь приказал передать Родзянке по телефону, что он готов на все уступки, но получил ответ: «Уже поздно!..» 2 марта Царь телеграфировал Думе, что намерен отречься от престола в пользу сына. Но, спросив у профессора Федорова его откровенное мнение о болезни Наследника и получив ответ, что она неизлечима, передал престол своему брату Великому Князю Михаилу Александровичу. 3 марта Великий Князь Михаил Александрович ответил депутатам, что он предоставляет Учредительному собранию решить вопрос о будущем образе правления в России, 3-го же марта Царь вернулся в Ставку, 8-го приехали комиссары от Временного правительства, арестовали и доставили его в Царское Село. Дома Царь застал лазарет: Наследник и 3 дочери лежали в кори очень тяжелой формы. Царицу, измученную нравственно и физически, возили в колясочке. Старшая дочь самоотверженно день и ночь ухаживала за больными.