Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Ну, вижу, что теперь не шутки, если сам благодушный князь меня вызывает. Я прекратил стрельбу и с заряженными орудиями пошел в Гельсингфорс. В 3 ч дня уже темнело, когда я вошел на рейд. К моему борту пристал катер, на нем были сам князь, вся его семья, два брата-генералы Кайгородовы (комендант крепости и военный губернатор), начальник канцелярии полковник Зейн и два адъютанта. Я принял их в адмиральскую столовую, согрел и накормил обедом. Оказалось, что в этот день, с утра, финская чернь в числе нескольких десятков тысяч окружила дворец и сенат и, ворвавшись к князю, потребовала отставки всего сената и его самого; а управление страной они берут на себя. Под угрозой силы сенат подписал отставку, а князь выговорил себе право проехать с семьей сквозь толпу в собор (находящийся на Скатудене, где военный порт) для слушания молебна по случаю царского дня.

Экипаж князя толпа пропустила в собор, оттуда в парадном мундире он, как был, сел с семьей и свитой на катер и вышел на рейд, где поджидал моего прихода. Князя, его жену и дочерей я разместил на «Славе» в адмиральских каютах, а сам переехал на «Александр И» (командир капитан 1 ранга Эбергард). Финны решили бастовать до получения от Царя особого для Финляндии манифеста, с проектом которого князь отправил в Петергоф генерала Н.Н. Шемана на яхте «Элекен». Вечером весь город оставался в полной темноте, продолжая забастовку. Когда я осветил город с судовых прожекторов, то там вообразили, что я буду стрелять, улицы все вдруг осветились, но все остальные забастовки продолжались. 22 вечером Шеман привез «Манифест от 22 октября для Финляндии». В нем возвращались ей все свободы и привилегии, данные Александром II.

23 князь собрал на «Славе» весь сенат, министров и русское военное начальство и в адмиральской каюте прочел им манифест. Теперь они игнорировали вынужденную отставку и считали себя опять министрами. Граф Берг – сын бывшего некогда генерал-губернатора Финляндии, впоследствии (1910–1915 гг.) министр железных дорог, перевел его затем на финский язык. Все сенаторы остались довольны и разъехались по домам. На утро манифест был отпечатан на шведском и финском языках и расклеен на улицах города. Все забастовки прекратились, и чернь разошлась по домам. Но князь еще целую неделю жил с семьею у меня на «Славе». Он выписал с берега своего повара и слуг и ежедневно в моей адмиральской столовой давал великолепные обеды. Кроме его семьи, меня и моего штаба, за стол садились еще человек 8 его адъютантов и чинов канцелярии, приезжавших с берега.

Вследствие интриг военных властей генерал-губернаторский пост в Финляндии до сего времени занимали сухопутные генералы, а князь был из моряков. Это не нравилось военным кругам, бывшим под начальством Великого Князя Владимира Александровича, питавшего вражду к флоту и нападок на князя («Новое Время») за его будто мирволение финляндцам, князь тогда же подал в отставку и вскоре уехал в Петербург, поселившись с семьей в своем особняке (он начал хворать и умер в 1910 г.). 25 октября князь переехал на берег, а я собирался в Кронштадт кончать кампанию, так как начались морозы и вести стрельбу было уже поздно. Ночью из Главного Морского Штаба пришла шифрованная телеграмма: «В Кронштадте бунт морских и сухопутных команд, останьтесь пока в Гельсингфорсе, дабы команды эскадры не приняли в нем участия». Из всего Балтийского флота и портов только мой отряд не был еще заражен революцией, поэтому высшее морское начальство рассчитывало пользоваться отрядом зимою для держания кронштадтских команд в порядке.

И только около 5 ноября получил телеграмму с разрешением идти в Кронштадт. На рейде я застал уже лед. От главного командира узнал, что в Кронштадте военное положение и власть над портом и флотом перешла к коменданту крепости генералу Беляеву. Он принял меня довольно сурово и на первых порах не пустил отряд в гавань, боясь, что мои команды тоже начнут бунтовать. Я объяснил ему, что с замерзающего рейда по плавающему льду невозможно будет иметь сообщение с Кронштадтом, а спустя несколько дней гавань крепко замерзнет и в нее судам нельзя будет войти (ледокол «Ермак» был в Ревеле или в Либаве). К тому же я поручился за благонадежность своих команд. Он со мной согласился, и я вошел в гавань. На отряд он не приехал, не доверяя командам. Установив суда на зимовку, я съехал на берег навестить семью. Квартиру в офицерском флигеле я нашел запертой и от дворника узнал, что жена с детьми во время бунта (26 октября) и поголовного бегства морских семейств из Кронштадта спаслась бегством, переехав на пароходе на северный берег (Лисий нос), и поселилась в Тарховке, вблизи Сестрорецка, в пустующей даче. Там они прожили до конца ноября.

Отряд мой на зиму остался в вооруженном резерве, и команды судов вместе с офицерами были расписаны патрулировать порт и морскую часть города, так как военное положение было продолжено до лета. Я жил на «Славе» и по праздникам приглашал к обеду свою семью и знакомых из города, потом все гости развлекались на катке, устроенном на льду, возле кораблей, при оркестре и электрическом освещении. На праздниках Рождества матросам устраивалась елка с обильным угощением и кинематографом. Занятия вперемешку с развлечениями отвлекали людей от политики, и, может быть, поэтому прокламации, подбрасываемые нашим командам, успеха не имели.

Кронштадтский бунт начался 26 октября в крепостном саперном батальоне, от него перекинулся на все экипажи. Матросы бросились на офицерские флигеля, потом на морское офицерское собрание и устроили там дебош и обильное пьянство, оттуда уже ночью двинулись по улицам, громили колониальные магазины, похищая вино и разные продукты. Подожгли несколько домов, ограбили лавки в Гостином дворе. Морских офицеров в Кронштадте было немного (весь личный состав офицеров был на эскадрах или в плену на Дальнем Востоке, остальные у меня на отряде), сдержать бунт в начале было почти некому, а когда он разгорелся, то оставшиеся в экипажах сухопутные офицеры «по адмиралтейству» бросились домой спасать свои семьи и перевозить их спешно на пароходах на Лисий Нос и в Ораниенбаум.

Из Петербурга утром был прислан гвардейский полк, и с его помощью генералу Беляеву удалось восстановить спокойствие. Бунт в Севастополе был много значительнее. Там 14 ноября весь флот был на рейде. Первым начал крейсер «Очаков» (он достраивался, стоя на Северном рейде, офицеров на нем не было, главный контингент команды были портовые рабочие), подняв красный флаг вместо кормового. На других судах команды стали волноваться. Флагманский корабль «Ростислав» (контр-адмирал Феодосьев) решил открыть по «Очакову» огонь, но не смог этого сделать, так как по распоряжению военного генерал-губернатора на всех судах были у орудий вынуты бойки и сданы в арсенал. Этим безоружьем воспользовался отставной лейтенант Шмидт и, сев на одну из миноносок, носился безнаказанно по рейду и кричал судам, приглашая присоединиться к общему восстанию. На мачте он держал сигнал: «Я – Шмидт, командующий флотом Черноморской республики». На канонерке «Терец» (командир капитан 1 ранга Д.Д. Петров), случайно пришедшей с моря, бойки оказались на месте, и командир, недолго думая, открыл огонь по «Очакову» и по Шмидту. К нему присоединился «Ростислав», успевший привезти с берега бойки, и вскоре «Очаков» запылал. Шмидт на миноноске пристал было к барже, желая на ней спастись, но катер с «Ростислава» с бравым лейтенантом Николя взял Шмидта в плен и свез его на «Ростислав». Впоследствии Шмидт был судим и увезен на остров Барезань (возле г. Очакова в устье Днепра), и там был расстрелян командою с «Терца».

Бунт во Владивостоке был грандиознее всех. Там бунтовали десятки тысяч команд (сухопутных и морских), возвращенных из японского плена. Пылал весь город, громили все лавки, морское собрание, офицерские квартиры, дом командира порта и многие другие. Пострадал больше всех торговый дом «Кунста и Альберса», где были собраны большие запасы вина и прочего.

В декабре бунтовала Москва. Так кончился 1905 г. Весной 1906 года я ездил в Петербург на заседания следственно-исторической комиссии под председательством адмирала И.М. Дикова в Адмиралтейств-Совете для разбора экспедиции адмирала Рожественского. Он уже был возвращен из Японии и являлся в комиссию с повязкой на голове. Офицеры – участники Цусимского боя – тоже привлекались в комиссию для показаний. Был сюда вызван между прочими и матрос Гущин, спасшийся с «Бородино», но о последних минутах своего сына я ничего не узнал.

ПРОИЗВОДСТВО В КОНТР-АДМИРАЛЫ

В Страстную субботу Морской министр адмирал Бирилев прислал мне в Кронштадт эполеты и Высочайший приказ о производстве меня в контр-адмиралы. Я душевно был рад: мои мечты о морской карьере сбылись. Одно лишь горе, что флота в России почти уже нет, о дальних плаваниях не может быть речи. В Балтийском флоте остался лишь мой небольшой отряд, а Черноморский флот еще с Крымской войны потерял право выходить на простор согласно Парижскому трактату 1856 г. К тому же рангоутные суда теперь уже отжили свой век. Суда нового типа (броненосцы, дредноуты, бр. крейсера, миноносцы и подводные лодки) предназначены специально для боя, но не для океанских плаваний. Но тем не менее я рад был служебному авансу. Это мне было судьбой дано как бы в утешение за печальный тяжелый 1905 год.

Навигация открылась, но отряд мой на все лето остался в «вооруженном резерве» (для «сокращения расходов» Морского министерства) и стоял в гавани. Я флаг свой держал на «Александре II», перебравшись со «Славы», которую перевели в «гардемаринский отряд» (командир контр-адмирал Бострем).

ОТКРЫТИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

В конце апреля была собрана Государственная Дума; для нее был назначен старый Таврический дворец. Съехавшиеся депутаты были собраны в Георгиевском зале Зимнего дворца, оттуда после проверки они в торжественном шествии перешли в большой тронный зал, где Царь в присутствии членов царской фамилии и высших сановников правительства, стоя на троне, читал манифест (по обязанностям службы я был на этом открытии). Отсюда думские члены перешли в Таврический дворец, и там в тот же день состоялось фактическое открытие Думы. Несмотря на апрель, день был очень жаркий, совершенно летний, и члены Думы шествовали по набережной в одних сюртуках. Председателем Думы был избран профессор Московского университета Муромцев. Образовались 5 главных партий: 1) Крайняя правая и правая (монархисты и Союз русского народа), лидеры: Пуришкевич, Марков, арх. Евлогий. 2) Октябристы; лидеры: Хомяков, Родзянко. 3) Кадеты (партия народной свободы) – Милюков, Петрункевич, Герценштейн, Родичев, Гессен. 4) Левая (рабочая партия) – Керенский. Трудовики: Алобьин, Анимин, Жилкин. 5) Крайняя левая (социал-демократы и эсеры) – Чхеидзе.

Сверх того, были еще партии отдельных национальностей: польское коло, евреи, магометане. Сразу же внесли в законопроект вопросы: аграрный – о национализации земли, т. е. раздачи всех земель, казенных и помещичьих, крестьянам, и еще массу законопроектов: об уравнении прав всех сословий, свободе вероисповедания, уничтожении цензуры, отделении церкви от государства, уничтожении исключительных положений и много других. Евреи требовали уничтожения черты оседлости. Началась борьба партий: монархисты и крайне правые отстаивали все старые порядки. Пошли скандалы и дебоши, в которых отличались крайние партии.

Читая ответы, провинция волновалась, и крестьяне, подбиваемые революционными комитетами и вернувшимися из Манджурии и японского плена запасными, стали поджигать и грабить помещичьи имения, а заводы и фабрики – бастовать. Граф Витте, обвиненный придворной партией в либерализме, вышел в отставку, его сменил Булыгин, но ненадолго.

В июне в Кронштадте в морском суде слушалось дело по обвинению командира миноносца «Бедовый» и штаба адмирала Рожественского за сдачу миноносца японцам 15 мая после Цусимского боя. Я был одним из членов этого суда. Адмирал Рожественский не был вызван на суд, так как в то время, т. е. в бою был раненым и лежал в каюте. Но он сам явился на суд и принимал на себя всю вину о сдаче. Но суд не признал его виновным. Командир миноносца и флаг-капитан были приговорены к 10-летнему заключению в крепости, а некоторые члены штаба – к исключению из службы и аресту на разные сроки, от 3 до 5 лет, в зависимости от степени их вины.

Первая Дума уже в июне была распущена. Но председатель и все 3 левые партии, начиная с кадет, роспуску не подчинились, переехали в Выборг и собирались в гостинице «Бельведер». Роспуск Думы вызвал волнения и военные бунты; начались опять покушения и убийства высших военных начальников. В Кронштадте 20 июля вспыхнул бунт в военных и морских командах. Восемь морских офицеров было убито, а контр-адмирал Н.А. Беклемишев было тяжело ранен в грудь. Я старался сдерживать свои команды, приводя их к присяге. В это же время на рейдах Финляндии были бунты в Артиллерийском и Минном отрядах; а в Гельсингфорсе на рейде бунтовал миноносный отряд капитана 1 ранга Князева. В Севастополе возобновились бунты в береговых экипажах и был убит двумя матросами из засады Главный командир адмирал Чухнин.

В Кронштадт был прислан из столицы гвардейский полк для восстановления порядка, и в два дня восстановилось видимое спокойствие.

Часть III. 1906–1923 гг.

Назначение начальником Черноморской эскадры. Деморализация команд. Плавания, маневры, эволюции. Дальше от политики. Адмирал Скрыдлов – Главный командир черноморских портов. Водворение порядка и дисциплины на эскадре. Плавание по портам, русским и иностранным. Синоп, Ираклия, Бургас, Варна. Поездка в Плевну и в Софию. Прием у принца Фердинанда Болгарского. Передача эскадры адмиралу Бострему. Через Сибирь во Владивосток для инспектирования Тихоокеанской эскадры и Владивостокского порта.

Назначение Главным инспектором минного дела на флоте и производство в вице-адмиралы. Работы по усовершенствованию минного вооружения и подводного плавания. Радиотелеграф и радиотелефон. На заводах Шнейдеров в Creusot. Париж, Harfleur, Creusot, Тулон. Приглашение на завод, изготовляющий мины и снаряды, директором правления «Русско-Балтийского судостроительного общества» в Ревель. Постройка завода и верфи в Ревеле. Участие в правлении завода Барановского. Распутин. Лето 1913 г. в Швейцарии: Лозанна, Lagomajore, Baveno, Милан, Венеция, Вена. Лето 1914 г. Люцерн.

Начало войны. Возвращение в Россию через Берлин. Копенгаген и Стокгольм. Последнее свидание с сыном. Его гибель на крейсере «Паллада». Обзор событий на сухопутном и морском фронтах. Неудачи и поражения русских. Усиленные работы на наших заводах. Архангельск, Гельсингфорс, Або, Раума, Харьков, Юзовка, Новороссийск и Таганрог. Постройка в Юзовке и Таганроге новых снарядных заводов. Пороховой завод Барановского во Владимирской губернии. Новые бедствия русских в 1915 г., угроза Петербургу. Царь-Главковерх. Смерть адмирала Эссена. Убийство Распутина.

Бурное заседание Государственной Думы и начало 2-й русской революции. Отречение Царя. Объявление Республики, Временное правительство. Бунты на фронтах и на судах флота. Убийства офицеров. Керенский – главковерх. Арест и ссылка в Тобольск Царя с семьей. Бомбардировка и взятие Зимнего дворца 25 октября 1917 г. Воцарение большевиков. Всеобщий террор, разбои, грабежи, убийства, социалистический «рай». Отделение Польши, Литвы, Украины, Дона, Финляндии, Остзейских провинций, Кавказа, Сибири и всех окраин России. Адмирал Колчак, Деникин, Корнилов, Алексеев, Духонин, гетман Скоропадский. Брест-Литовский мир. Овладение немцами Западной Россией и Украиной. Троцкий. Преследование и истребление военных и всей интеллигенции. Гнусное убийство Царя и всей его семьи.

В Вильно. В Киеве. Бегство гетмана. Большевики на Украине. Террор и голод. Украинское большевистское правительство. Раковский. Освобождение Киева войсками Деникина. Переезд на завод в Юзовку, Харьков, Ростов. Оттеснение большевистских войск за Курск до Тулы, Адмирал Колчак в Екатериненбурге и Казани. Разложение «белых» и отдача Харькова, Ростова и Новороссийска. Генерал Врангель в Крыму. Взятие большевиками Крыма и нападение на Польшу. В Самаре на службе по постройке железной дороги. Террор и голод. Переезд в Петербург. Служба в Академии наук. Возвращение с репатриантами в Вильно.

НАЗНАЧЕНИЕ КОМАНДУЮЩИМ ЧЕРНОМОРСКОЙ ЭСКАДРОЙ. 1906 г.

Убийство адмирала Чухнина и постоянные бунты Черноморского флота вызвали решение Морского министра сменить в этом флоте всех главных начальников, прислав их туда из Балтийского флота: Главным командиром – адмирала Скрыдлова, начальником штаба – адмирала Сарнавского, командующим эскадрою – меня, командирами четырех броненосцев: капитанов 1 ранга Эбергардта, Шульца (капитан 1 ранга Шульц был командиром 5 судна моего отряда – крейсера «Кагул», переименованного на «Память Меркурия»), Акимова, Петрова и Ергамышева.

3-го августа я представился Царю в Петергофе и, получив от него напутственные благопожелания о «приведении в христианство» Черноморской эскадры, уехал в Севастополь. Черноморский отряд («Пантелеймон», «Ростислав», «Три Святителя», «Кагул», «Память Меркурия», 8 миноносцев, заградитель «Дунай» и транспорт «Кронштадт») я принял от адмирала Матусевича, уехавшего отсюда в отпуск по болезни. Он страдал от ран, полученных под Артуром в сражении 28 июля 1904 г.

Личный состав Черноморского флота не любил ходить в море. Флот держался на рейде, связанный с берегом, где у каждого почти офицера жила семья, а у многих был и свой домик. До постройки броненосного флота весь личный состав жил в захолустном Николаеве. Судов почти не было, и первые шаги морской службы молодых офицеров протекали в обстановке хуторской жизни. Мичмана рано женились, за женой получали дом или пригородный хутор и обзаводились семьей. Потом в Севастополе, где на новых судах требовалась линейная служба, офицеров притягивал берег, а корабль был для них лишь кратковременным местом нескольких часов ежедневной службы. Матросы тоже были связаны с берегом, у каждого в городе была кума, а у старших были и жены.

Весь личный состав флота после занятий в 5 ч вечера разъезжался на берег, а на корабль все возвращались только к подъему флага в 8 ч утра. Весь вечер и ночь команды оставались одни без надзора, революционные комитеты могли беспрепятственно присылать своих агентов (они переодевались в матросскую форму и свободно приезжали с берега на судовых же шлюпках) и всю ночь свободно вести в трюмах агитацию.

Я отдал приказ, чтобы все офицеры обязательно ночевали на своих судах, возвращаясь с берега не позже 12 ч. ночи. Главному командиру я заявил, что стоять в Севастополе я с эскадрой не буду, а выведу ее в море для обхода портов. Постоянной стоянкой для рейдовых учений я избрал Двухъякорную бухту (на восточном берегу Крыма, возле Феодосии), где нет соблазна для съезда на берег, а в Севастополь буду заходить не чаще 1 раза в месяц для возобновления запасов и погрузки угля. Скрыдлов опасался, чтобы с эскадрой не повторилась та же история, что была прошлым летом с «Потемкиным» (командиром был капитан 1 ранга Е.Н. Голиков), который, стоя один в пустынной Тендровской бухте, перебил всех судовых офицеров и пошел гулять по Черному морю, угрожая портам своими орудиями, когда те отказывались отпустить ему провизию. Но вскоре Скрыдлов со мной согласился, и я увел эскадру в море.

Черноморские офицеры (в особенности их жены) на первых порах отнеслись ко мне и к новым судовым командирам-балтийцам далеко не приветливо, но я имел поддержку этих командиров, и усвоенный в Балтике Макаровский лозунг – «в море – значит дома» – стал постепенно усваиваться в Черноморском флоте. Надо было только создать такие условия плавания, чтобы, во-первых, не было на эскадре скуки и безделья, во-вторых, заинтересовать личный состав морским делом и, в-третьих, чтобы, сверх занятий, в плавании были отдых и развлечения, т. е. обхождение своих и иностранных портов, спуск команд на берег, гонки на призы и двухсторонние маневры. За месяц я обошел с эскадрой Феодосию, Новороссийск, бухты кавказского побережья и Батум, производя на переходах различные эволюции. В Двухъякорной бухте я занимал команды прохождением курса орудийной стрельбы, подготовляя их к тем стрельбам, которые были начаты мною на Балтийском отряде.

На эскадре мало-помалу установилась «морская» жизнь и не было скуки. Но, к сожалению, Главный Морской Штаб прервал наши занятия, приказав с 1 ноября эскадре поступить в «вооруженный резерв». Поневоле на всю зиму я остался с эскадрой на Севастопольском рейде, но объявил судам, чтобы всегда были готовы к выходу в море через 2 часа от момента подъема сигнала и чтобы режим на судах оставался тот самый, что и во время кампании. Вначале я поднял свой флаг на «Пантелеймоне» (переименованный тот самый «Потемкин», который бунтовал в прошлом году) и, прожив на нем месяц, перешел на «Три Святителя», затем – на «Ростислав» (для ознакомления с личным составом).

Усвоив обычай английских капитанов – возвращаться на ночь всегда на свой корабль, я за два года командования эскадрой ни разу не ночевал на берегу. Офицеры, зная, что адмирал может ночью приехать внезапно на их корабль для производства тревоги, возвращались ночевать на свои корабли. И в первую зиму морские дамы сильно на меня дулись и называли меня «строгий адмирал». Севастополь числился на военном положении, а потому флот, считаясь в резерве, должен в то же время быть «в боевой готовности». Помня печальные результаты «вооруженного резерва» флота в Порт-Артуре, Главный Морской Штаб теперь обусловил, чтобы эскадра в резерве была в «боевой готовности». Это значит: на судах механизмы и котлы собраны, запасы угля и боевые запасы – полные, команда в полном комплекте, и через два часа после сигнала любой корабль должен выйти в море. Несколько раз в зиму для проверки готовности адмирал Скрыдлов на мачте своего штаба подымал внезапно сигнал: кораблю N начать кампанию и выйти в море в такой-то порт, вернуться через столько-то суток.

14 ноября – в годовщину шмидтовского бунта – с целью отвлечь команды судов от печальных воспоминаний (мне было сообщено, что на берегу революционный комитет, издававший подпольную газету, собирался устроить демонстрацию и привлечь к ней наши судовые команды) я устроил гонку всех шлюпок эскадры с призами, пригласив главного командира с женой и морских дам. На верхней палубе под тентом был устроен five o’clock tea, оркестр играл туш каждой шлюпке, приходившей первой, командам, получившим приз, давалось угощение: глинтвейн, пироги и фрукты. Гонка вызывала соревнование и спортивный азарт; политика в тот день была забыта, и береговая демонстрация успеха не имела – она в самом начале была рассеяна военной прогулкой по городу Брестского полка (командиром полка был полковник Думбадзе), считавшегося черносотенным.

В течение зимы с 1906 на 1907 год ни случаев нарушения дисциплины, ни революционных эксцессов на судах не было. Но я аккуратно получал 2 раза в месяц подпольную газету, издаваемую революционным комитетом. В ней печатались вымышленные и невероятно гнусные обвинения меня и командиров в жестокостях, порках людей розгами и увечьях. Обыкновенно команда, возмущенная ложными обвинениями, передавала ее боцману, а тот приносил командиру и мне. Но на берегу покушения и убийства начальствующих лиц по временам случались. В порту рабочие вывозили на тачке старших мастеров, при этом нескольких изувечили, а одного офицера убили. Под коляску коменданта крепости Неплюева была брошена бомба. В генерала Думбадзе тоже была брошена бомба, но неудачно. Адмирал Скрыдлов очень редко выходил из своего дворца, и в этих случаях его конвоировал по улицам установленный шпалерами целый батальон Брестского полка.

После Нового года он уехал в Петербург. Я остался старшим и исполнял его обязанности. Я ежедневно съезжал с корабля на берег в Морской штаб принимать доклады, ходил по улице без всякой охраны и никаким нападениям не подвергался. Начальник Штаба адмирал Сарнавский также ходил свободно ежедневно по городу, а по вечерам гулял на Приморском бульваре (летом по вечерам там играл портовый оркестр), окруженный тысячною толпою публики и матросов, и никаким покушениям за два года он не подвергался.

1 апреля Черноморский флот начал кампанию. Я готовился с эскадрой пройти систематический курс стрельбы для «выработки метода управления эскадренным огнем на дальние расстояния». На судах эскадры спешно устанавливались новые оптические прицелы и дальномеры Бара и Струда. Из Морского Технического Комитета приехала целая комиссия артиллеристов и привезла с собой программу стрельб, каковая должна была затянуться на два года.

Скрыдлов был отозван в Петербург (он был назначен членом Адмиралтейств-Совета), а на его место назначен молодой контр-адмирал Вирен. Он прибыл в Севастополь перед самой Пасхой и поселился во дворце. Будучи по службе старше его, хотя в том же чине, я по принятой этике заявил ему, что могу сдать эскадру и уехать на Север. Но он просил меня продолжать на эскадре начатое дело. Я остался и после Пасхи ушел на Тендру со всей эскадрой. Там на пустынной косе был установлен огромный досчатый щит, по которому велась систематическая стрельба с броненосца «Пантелеймон» с точно размеренного расстояния – 60 кабельтов, а впоследствии с расстояния 90 кабельтов. На берегу возле щита был обсервационный пункт, передававший сигналами координаты для вычислений артиллерийской комиссии, имевшей целью выработать теоретические таблицы стрельб для больших расстояний (я упоминал ранее, что до сего времени в нашем флоте имелись таблицы только до расстояния 42 кабельтова).

На остальных судах с утра до вечера подготовлялись наводчики, стреляя пулями из стволов Готчкиса, вставленных в каналы больших орудий. Целью были деревянные модели корабля, буксируемые полным ходом мимо в расстоянии 4–5 каб. Каждый наводчик делал по несколько сот выстрелов, чтобы сделаться хорошим стрелком. Неудачники заменялись другими. В два месяца получился новый комплект хороших стрелков, и комиссия получила таблицы стрельбы до 100 каб. расстоянием. В июне можно было приступить к одиночной стрельбе на ходу. Но, чтобы развлечь команду, я зашел в Севастополь и оттуда со всей эскадрой пошел гулять по портам Черного моря, производя на переходах эволюции, а иногда и двухсторонние маневры, задавая отряду миноносцев тактические задачи (напасть, например, на меня ночью или отыскать в море эскадру, вышедшую по неизвестному курсу). На языке черноморцев это называлось «кругосветным плаванием».

Мы зашли в Феодосию, Новороссийск, Туапсе, Сочи, Гагры, Сухум и Батум, а миноносный отряд, сверх того, посетил и все малые бухты: Керчь, Анапу, Геленджик, Новый Афон, Поти. В портах команда спускалась на берег, и на судах эскадры политика забылась. Из Батума я зашел в Синоп, так как хотелось посмотреть тот исторический рейд, где в 1853 году Нахимов разбил турецкий флот, из-за чего разгорелась крымская война. Турецкий генерал принял меня в своем канаке с почетным караулом, угощая черным кофе и сластями. Я его принял с таким же почетом и салютом по чину. От шампанского вначале он отказался, но когда его адъютант был уведен в кают-компанию (под каким-то предлогом), он с удовольствием осушил даже два бокала. Команда была здесь уволена на берег, турецкие солдаты угощали ее фруктами, вернулась на суда в совершенном порядке.

Из Синопа я зашел в бухту Ираклия на Анатолийском берегу, недалеко от входа в Босфор. Сама бухта ничем не замечательна, но в 15 милях отсюда, на самом берегу моря, имеются копи, снабжающие турецкий флот углем. Ввиду стратегического значения этой угольной станции я послал туда миноносный отряд ознакомиться с этим местом под предлогом пополнить уголь, хотя в угле надобности не было. В Ираклии я сделал визит генерал-губернатору прибрежной области. Это важный сановник с европейским образованием, хорошо говоривший по-французски. Он принимал меня торжественно в присутствии своего штаба и угощал кофе. Я пригласил его со штабом к обеду, за которым были тосты за Султана и Царя. Вместо шампанского ему наливался в бокал лимонад, но чины его штаба (два полковника и драгоман) пили вино исправно. Утром он прислал мне в подарок художественной работы смирнский ковер.

Затем мы прошли вплотную мимо входа в Босфор, с интересом осмотрели эту заветную мечту Черноморского флота и, пройдя еще десяток миль, вошли в ближайшую бухту к северу от Босфора. Она имеет тоже важное стратегическое значение как место для высадки русского десанта, на случай форсирования Босфора во время войны. На берег я никого не спускал, так как эта бухта Турцией объявлена запрещенною для съезда иностранцев, 16 июля я вернулся в Севастополь за углем и щитами для стрельбы, но главный командир меня не пустил уйти опять в Тендру или в Феодосию для продолжения программы стрельб. Он получил «агентурные» доносы от «охранки» о каких-то готовящихся бунтах в береговых командах и в порту и предложил мне остаться в Севастополе и отсюда выходить на стрельбы в море. Хотя в Севастополе стоял безвыходно целый учебный отряд под флагом контр-адмирала барона Нолькена из трех броненосцев, но командам этого отряда не доверял сам начальник его. Он все еще помнил на этом рейде шмидтовский бунт и будто имел своих «собственных агентов», пугавших его своими доносами. Ожидание бунтов имело, впрочем, некоторое основание, так как в то лето была распущена 2-я сессия Государственной Думы.

До осени я выходил с эскадрой в море на стрельбы и эволюции и к вечеру возвращался на рейд. Но по временам случалось, гоняясь за лайбой, уйти далеко в море, тогда я ночевал на Каче или в Евпатории. В октябре к концу кампании мои командиры спелись и лихо управлялись на полном ходу во время эволюций. Я мог с уверенностью влетать полным ходом на Севастопольский рейд, несмотря на узкий вход (устроенный Главным командиром) между двумя бочками (ворота между бочками имели ширину лишь 200 футов, в обе стороны от них до берегов бухты были растянуты сети Буливана), держась на расстоянии 2 каб. между судами. Стрельбы на ходу в то время достигли хороших результатов. Начинались они с 90 каб. по идущей под парусами лайбе; ближе 45 каб. я не подходил с эскадрой. Бой кончался обыкновенно через 15–17 минут (после первой пристрелки), и лайба была пробита в 7–8 местах, кроме паруса. Если она не была совершенно разрушена, то ее, притащив на рейд, старались починить и вновь расстреливать. В противном случае ее таранил какой-нибудь корабль, и обломки подбирались.