Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

Старик вспомнил меня, снял шапку и пристально вглядывался в мое лицо, стараясь отыскать в нем черты маленького барчука, гостившего у бабушки целое лето. И в моей памяти пронеслось, как в тумане, несколько сцен из моего раннего детства. Ясный солнечный день весны 1861 г.: на высоком крыльце Смоляр между колоннами стояли два чиновника (они читали крестьянам манифест 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян), в форменных сюртуках с блестящими пуговицами, и читали какую-то бумагу собравшимся на дворе крестьянам, стоявшим без шапок. Рядом с чиновниками стоял дядя Леонард, высокий блондин с румяным лицом, большими глазами и рыжеватой бородкой. За ним поодаль стояла бабушка, держа меня за руку, удерживая от шалостей, прислушиваясь к чтению.

Затем мне вспомнилось, как в морозное утро декабря 1863 г. (года польского восстания) нас, детей – меня и двух старших братьев, мать посадила в сани и повезла из имения в ближайший город Молодечно проститься в местном этапе с мимо проходившим в ту ночь эшелоном польских арестантов, отправляемых на каторгу в Сибирь. В числе их был дядя Леонард. Это все была цветущая молодежь; высокие, красивые, стройные, в барашковых шапках, серых меховых венгерках и длинных сапогах, они казались нам героями… Утром их, скованных попарно цепями, выстроили в ряд, и по команде офицера эшелон бодрым военным шагом зашагал по снегу и, оглянувшись на провожавших долгим, прощальным взглядом, все как один молча двинулись в путь… Наша мать и тетка Целина – жена Леонарда не выдержали этой тяжелой сцены и, молясь им вслед, стоя на коленях, упали на снег и зарыдали горькими слезами…

Уже вечерело, когда я подъезжал к родной усадьбе; с волнением искал я глазами, стараясь найти сохранившиеся в памяти, с детства знакомые окрестные места, но все мне казалось в меньшем масштабе… Кучер погнал лошадей, мы быстро пронеслись мимо знакомого пруда, старой мельницы, опустевшего винокуренного завода, и, гулко простучав колесами по доскам моста, бричка въехала на зеленый двор, огибая круглую клумбу, засаженную цветами. На крыльце стоял краснощекий старик с белою гривою густых волос и серою бородкою. Я угадал в нем дядю Леонарда, и, крепко обнявшись, мы вошли в дом. На веранде, выходившей в сад, сидела за ужином почти вся взрослая родня: дяди и тетки, а молодежи здесь не было: мужчины (студенты) в этот час на закате солнца были на «тяге» вальдшнепов на близком болоте Смолярского леса, а барышни большой гурьбой убежали на ферму, где в этот час пригонки коров с пастбища пили парное молоко.

Мне не сиделось на месте, наскоро поговорив со стариками, я обежал весь сад, стараясь найти знакомые мне уголки, оставшиеся в памяти с детства; обошел все комнаты в доме, ища на обоях памятные рисунки; в комнате бабушки, где я шестилетним мальчиком спал все лето, стоял еще до сих пор старый длинный диван карельской березы, обитый светлым кретоном, теперь уже слинявшим, на нем играл я ребенком… С приятным волнением я долго рассматривал эту комнату, сожалея мысленно о минувшем счастливом, беззаботном детстве… Поздно вечером вернулись наши охотники. Мы всей гурьбой отправились садом на берег реки и, рассевшись у воды, до поздней ночи болтали, смеялись. Ко мне все пристали с расспросами о моем предстоящем плавании, всех интересовало – куда, зачем и в какие страны пойдет мой корабль?.. На ночь нас, мужчин, устроили в гумне на сеновале, барышни разместились в летнем садовом павильоне.

Весь следующий день я провел с дядей Леонардом, я ему рассказывал о морской службе, а сам с большим вниманием слушал его рассказы о жизни в Сибири. Окончив срок каторги и оставшись там еще на 10 лет в качестве поселенца, этот избалованный, богатый когда-то помещик перенес за это время много невзгод, но были и радости. Он был и кучером, и буфетчиком в трактире, и учителем французского языка и музыки у одного губернатора, управлял конторой у скототорговца и т. д. В заключение он вынес убеждение, что богатой Сибири предстоит блестящая будущность. Вспомнив свое участие в польском восстании, он осуждал эту авантюру, приведшую Польшу к неминуемой гибели, и считал, что для борьбы с Россией еще не настало время. Для верного успеха надо иметь равные силы, и заручку в поддержке большой иностранной державы, и полное сочувствие простого народа – крестьян.

Быстро пролетели дни моего пребывания в родном кругу в Смолярах. Май стоял теплый, мы поднимались с восходом солнца, и молодежь отправлялась на ток тетеревов; возвращались к обеду; купались в озере и, проспав до сумерек, отправлялись на болото на тягу вальдшнепов. По вечерам дядя Леонард любил играть со мною в шахматы, и я охотно проигрывал ему партии в этой игре самолюбия. За эти две недели в Смолярах я чувствовал себя отдохнувшим и с сожалением оставлял это милое родное гнездо.

15-го мая я выехал в Вильно, чтобы проститься с матерью и родными, и к 20-му мая вернулся в Петербург, 1-го июня клипер наш начал кампанию, т. е. поднял флаг, и мы перебрались в свои каюты, расставшись с берегом надолго. Теперь «Наезднику» оставалось только перейти в Кронштадт.

Для перевода «Наездника» в Кронштадт был приведен оттуда плавучий док; его затопили на Неве и, подведя под клипер, подняли его вместе с клипером, выкачав из дока воду. Весь этот исполинский ящик, ведомый 12-ю буксирами, шествовал целый день по бару и к вечеру привел нас в Кронштадт, где на достаточной глубине док опять затопили, вывели нас из дока и поставили в военной гавани на все дальнейшее лето. Наш старший офицер (лейтенант П.Н. Чайковский) весьма быстро придал клиперу образ готового корабля: поднял рангоут, привязал паруса и выкрасил весь корабль от трюма до клотика. Боевые запасы и уголь были также приняты; машина, благодаря энергии мистера Hopps’a, давно была собрана и испытана, поэтому все удивлялись, почему наш клипер стоит так долго в Кронштадте и не уходит в плавание.

Но тогдашний временщик адмирал А.А. Попов затеял проделать целую программу сравнительных испытаний двух клиперов: «Разбойника» – русской постройки и «Наездника» – с английской машиной завода Пэна. Поэтому мы до поздней осени ходили в море для различных испытаний. Наконец в сентябре адмирал Попов уехал в Англию заканчивать там постройку круглой царской яхты «Ливадия» и приказал обоим нашим клиперам по выходе из Кронштадта зайти попутно в

Портсмут и там его ожидать для продолжения все тех же совместных испытаний с «Разбойником».

В августе мы неожиданно узнали, что наш командир И.М. Лавров с нами в плавание не пойдет, так как получает в командование фрегат «Олаф» (судно 1-го ранга), а вместо него к нам назначается командиром Л.К. Кологерас, служивший долго в Амурской флотилии и во Владивостоке. Уход Лаврова нас очень огорчил, так как он пользовался нашим большим уважением за опытность в морском деле, за его прямоту, честность и неутомимую трудоспособность.

Будучи человеком семейным, Лавров предпочел не уходить от семьи на 3–4 года. Новый же командир был холостой, а в то время командиры дальних судов были в большей части холостые, и потому их вовсе не тянуло возвращаться в Россию. Они спокойно оставались в дальних водах помногу лет, между тем как командиры, оставившие семью в России, очень часто нервничали, торопились домой, чем нарушалось их душевное равновесие, влиявшее на обращение их с судовым личным составом. Офицеры также в большинстве были холостые, и в их интересах было плавать подольше; возвращаться они не торопились.

Окончательный состав офицеров, ушедших в плавание, был следующий:

Командир капитан-лейтенант Л.К. Кологерас, старший офицер лейтенант П.И. Чайковский, 1-й лейтенант и ротный командир П.К. Тимофеев, гвардии экипажа лейтенант Н.Н. Арцеулов («Никлес»), минный офицер лейтенант Г.Ф. Цывинский, ревизор лейтенант А.Г. Перфильев, старший штурман поручик Н.О. Жамбов, младший штурман прапорщик Харлов («Маленький»), старший механик поручик Сидоров, младший механик прапорщик Яковлев, старший артиллерист поручик Будилов, доктор П.К. Тихов, 6 гардемаринов выпуска 1879 г.: Бубнов, Гавришев, Мещерский, барон Раден, Мешков, Бэр, 2 инженера-механика и юнкер Красовский. В конце июля я воспользовался приглашением и поехал на два дня в Гатчину погостить на даче в знакомом семействе; я охотно подчинялся этому приятному влечению, точно предчувствовал, что это семейство будет иметь большое значение в моей последующей жизни. Вечером, приехав туда, я был восхищен прелестным видом красавицы-барышни, которая с каждым годом все хорошела. Следующие два дня я проводил с нею в дворцовом парке, гуляя по чудным аллеям и катаясь на шлюпке. Мы посетили и «павильон Венеры», и «серебряный пруд», и «Pont des soupirs», и плавали по «Малахитовому озеру» с кристально прозрачною водою, где на глубине 7 сажен ясно видно беловатоизумрудное дно.

На 3-й день я должен был вечером уехать, а утром мы пошли в парк в сопровождении милой старушки, хозяйки дачи, в которой жило семейство В., и взяли с собой маленького Муфти – кудластого балованного песика. Утомленный сильною жарою и своею длинною шерстью, он едва плелся по аллеям сзади нас и задерживал нашу прогулку. Решено было его выкупать; я раскачал его и отбросил подальше на глубину, чтобы заставить его плыть к берегу и тем освежить его. Вынырнув из глубины, наш Муфти с глазами, залепленными мокрой чуприной, работая усиленно лапками, греб не к берегу, а к середине озера. Всем стало очевидно, что бедный песик выбивается из последних сил и скоро утонет; дамы подняли вопль, и мне ничего не оставалось, как вскочить в озеро и вытащить собачку. Глубина оказалась около двух сажен, пришлось проплыть несколько шагов, пока я его доставил на берег и успокоил испуганных дам. Сам же я походил на промокшего ньюфаундленда и, избегая в этом комическом виде встречи с гуляющей в парке публикой, я, лавируя в аллеях, быстро прошел на дачу для смены промокшего платья. Муфти на даче скоро оправился от испуга и весело прыгал, но долго еще с укором косился на меня своими умными черными глазами. К обеду я уже переоделся в обсохшее платье. Вечером я уехал в Ораниенбаум и возвратился в Кронштадт.

Около половины августа на клипере был обычный прощальный прием: приехали родные и близкие судовых офицеров. Были музыка, конфеты, шоколад, вино и прочие угощения. Кое-кто из гардемарин прошелся в вальсе с приехавшими дамами, кто-то пропел романс под аккомпанемент пианино – веселья вообще было мало. В сентябре становилось пасмурно и сыро, а мы все еще не уходили за границу, так как приходилось проделать целую серию испытаний судовой артиллерии и мин. В октябре стало уже холодно, все казалось готовым, чтобы уходить в море, но адмиралтейские канцелярии все еще тянули канитель и держали нас зачем-то в Кронштадте. Наконец назначен был день ухода обоих клиперов на 21-е октября.

УХОД В ЗАГРАНИЧНОЕ ПЛАВАНИЕ

21 октября 1879 г., около 4 часов вечера, на клипере, стоявшем на Малом рейде, вызвали всех наверх с якоря сниматься. «Наездник» поднял якорь и дал ход машине; пройдя мимо фортов, двинулся в море, покидая сумрачные кронштадтские берега. На стенке играла музыка, была выстроена команда и кричала нам «ура», наша команда, взбежав на марс, ответила тем же, но все это торжество было испорчено налетевшим шквалом со снегом, закрывшим все кругом, и мы уже не видели кронштадтских берегов. Пройдя Большой рейд, проложили курс на West (запад) и, выйдя в открытое море, дали полный ход машине. Клипер под тремя котлами легко бежал 11 узлов, плавно рассекая мелкие волны, поблескивавшие при выплывшей луне и стихнувшем вскоре ветре. Ночь была тихая, холодная, клипер слегка покачивался и быстро уносил нас в море.

Гуляя по мостику (на вахте) и любуясь морем, я испытывал чувство удовлетворенной радости, что мечты мои наконец сбываются и я иду в кругосветное плавание; но в то же время в глубине души я ощущал смутное волнение и грусть, навеянные мыслями о недавнем прощании с оставшимися на берегу дорогими мне близкими, с которыми я не увижусь 3–4 года, а может быть, и навсегда я с ними расстался. Спустившись в кают-компанию, я застал сосредоточенную тишину и на лицах многих офицеров прочел те же думы, которые и сам только что испытывал на верхней палубе. Но между офицерами было несколько человек, уже ранее плававших и относившихся с привычным равнодушием к оставленной родине.

Вскоре после обеда, в 7 часов, наш симпатичный Маленький (младший штурман Харлов, талантливый самоучка на рояле) сел за пианино и бравурным маршем из оффенбаховской оперетки сразу рассеял грустное настроение, а наш общий любимец Никлес пустился даже в канкан под этот марш. Все сразу повеселели, и весь вечер прошел в музыке, пении и общем оживлении, привлекшем к нам в кают-компанию даже командира, который без приглашения, заразившись нашей веселостью, пришел к нам в кают-компанию и с удовольствием просидел у нас за чаем, спасаясь от своего вынужденного одиночества (по Морскому уставу командир живет отдельно от кают-компании и входит туда только по приглашению офицеров). На другой день при ясной холодной погоде мы около полудня прошли Ревель, а вечером, обогнув Дагерорт, вышли в Балтийское море. Там качка была ощутительнее, и некоторых новичков-гардемарин даже слегка укачало.

К вечеру 3-го дня мы обогнули Борнхольм, здесь стало значительно теплее, и на 4-й день утром мы вошли на рейд Копенгагена и стали на якорь между двумя крепостными фортами. Старинный город, видавший некогда много морских сражений, расположенный на низменном берегу, в серое туманное утро с первого вида не произвел на нас особенного впечатления, хотя это было для многих из нас первым заграничным городом, если не считать Гельсингфорса. Отсалютовав нации и получив ответ, клипер начал мыться и прибираться после похода, дабы в приличном виде встретить ожидавшихся посетителей. Командир уехал на берег делать морским властям визиты, а мы принимали в кают-компании датского лейтенанта, приехавшего поздравить нас с приходом от имени дежурного корабля, стоявшего на рейде. Днем были у нас русский посланник и несколько морских начальников, отвечавших на визиты командира. Вечером офицеры поехали на берег и, так как сад «Тиволи» (известный универсальный парк в Копенгагене со всевозможными театрами, кафе-шантанами и развлечениями) был уже закрыт, мы вечер провели в королевском театре, а потом ужинали в ресторане. В следующий день мы осматривали город и делали некоторые покупки.

Город показался нам очень чистеньким, весь серого цвета, со многими домами средневековой постройки. Королевский древний дворец показался нам очень маленьким, расположен на площади шагов 150 в диаметре. Были в музее Торвальдсена, а затем накупили сигар и кожаные куртки, необходимые для холодного осеннего плавания. В Копенгагене мы стояли недолго – 5–6 дней; командир торопился в Англию, где ожидал нас адмирал Попов. «Разбойник» в Копенгагене был с нами и вышел в Англию также совместно, но шли мы Немецким морем врозь.

Около 1-го ноября мы взяли лоцмана для прохода Зундом и вышли в море для следования в Англию. Датские проливы мы проходили два дня, так как на ночь в шхерах становились на якорь. У Скагена (мыс и маяк на северной оконечности Дании) мы спустили лоцмана и, закрепив на палубе по-походному орудия, шлюпки и всякие снасти, приготовились к бурному плаванию Немецким морем, где в осенние месяцы дуют обычно свежие норд-весты и даже шторма. Неприветливо нас встретило Немецкое море: пасмурно, сыро и холодно; к вечеру стало постепенно свежеть, и ночью заревел жестокий NW (норд-вест) со снегом и частыми шквалами. Клипер шел под парами и качался, как маятник, при крутой волне, бившей в правую скулу. Обнажавшийся винт давал перебои, и корма вздрагивала от сильных ударов на каждой волне. Наверху рев ветра, свист в снастях и вода по колено на палубе. Ежеминутно с правого борта поддавали новые волны и окатывали соленою водой всех наверху.

Чтобы пробраться из закупоренной каюты на мостик для смены вахтенного начальника, требовалось большое искусство: палуба уходит из-под ног, и, крепко держась за протянутые леера, стараешься балансировать так, чтобы не выскользнуть вместе с водою за подветренный борт. Добравшись с трудом, находишь там темные силуэты в дождевиках и зюйдвестках, это вахтенный офицер, рулевые и сигнальщики, привязанные к поручням из предосторожности, чтобы не вылететь за борт. Они радостно встречают новую смену и, сдавши вахту, спускаются вниз и, сбросивши все мокрое, зарываются в теплую койку и засыпают мертвым сном. В этот момент все испытанное на вахте им уже кажется пустяками: они забывают и страх, и усталость, разве только оставшийся на губах вкус засохшей соли напомнит им соленые ванны окачивавших волн.

При неопытной команде и противном почти ветре командир парусов не ставил, мы шли под парами малым ходом, чтобы уменьшить удары волн и перебои винта; но для ослабления размахов качки мы несли триселя и бизань – косые паруса, глухо зарифленные. Ход поддерживался лишь такой, чтобы клипер слушался руля.

Вторая ночь была такая же, но мы уже обтерпелись и привыкли к шторму. На второй день у всех явился аппетит, и мы решили пообедать, заставив вестовых накрыть в кают-компании стол, расставив тарелки между рейками, употребляемыми при качке. Повару удалось кое-как состряпать обед, и вестовые, ловко балансируя, обносили офицеров, рассевшихся на привязанных стульях. Супу получить не удалось никому, но сухие блюда были съедены совершенно исправно. После обеда Маленький попробовал сыграть на пианино из «М-me Ango» (оперетка), а Никельс уже встал в позу канкана, но первого слегка укачало, а второго одним махом перебросило к подветренной переборке. Почесываясь, он ушел в каюту, чтобы заснуть перед ночной вахтой.

На третью ночь стало заметно тише, мы проходили Доггербанку между сотнями огней рыболовных судов, крейсировавших с сетями на банке, раскинувшись по всему видимому горизонту. Такая масса огней в открытом море нас вначале удивила, мы приняли это явление за какой-то остров или город, полагая даже, что мы заблудились и находимся у английского берега; но впоследствии это недоразумение разъяснилось.

При последующих моих плаваниях я каждый раз, проходя Доггербанку, заставал здесь весь горизонт, покрытый огнями рыболовных судов.

ПРИХОД В АНГЛИЮ. ПОРТСМУТ

На пятый день плавания при стихшем уже ветре мы подошли ко входу в Па-де-Кале и, встретив здесь лоцманский парусный бот, взяли с него лоцмана, который повел нас Ламаншем в Портсмут. Войдя на просторный Спитгетский рейд, вечером мы стали на якоре за островом Wight (Уайт), возле городка Ride (Райд). На утро с подъемом флага мы салютовали нации, и затем, получив ответ, командир поехал с визитами на дежурный корабль «Minotawr», стоявший на рейде.

Спитгетский рейд занимает обширную площадь диаметром около 7 миль, расположенную между Портсмутом и островом Уайт. На этом рейде бывают обычные смотры королевскому флоту, который весь может разместиться на столь обширном пространстве.

Вскоре из города приехал русский вице-консул, симпатичный и любезный M-r Mac Cheen (Мэкчин), привез нам русскую почту, местные журналы и газеты и пригласил офицеров пользоваться его домом при съезде в Портсмут, не стесняясь временем дня. Там действительно мы всегда встречали радушное и непринужденное гостеприимство милой и любезной хозяйки м-s Mac Cheen. За отдаленностью Портсмута мы обычно довольствовались съездом на берег в чистенький городок Райд, расположенный на набережной острова. В нем есть магазины, отели и рестораны – все, что нужно для обслуживания курортного населения острова Уайт, покрытого роскошными виллами и богатой растительностью. Остров этот, расположенный выгодно в проливе, омывается теплой струей течения Гольфстрим, обладает мягким и теплым климатом, поэтому служит санаторием и курортом.

В это время года многие виллы уже опустели, но городок был еще оживлен, готовясь к предстоящим Рождественским праздникам, которые в Англии отмечаются с особенной торжественностью.

По временам мы собирались компанией и отправлялись в Портсмут на целый день. Клипер получал официальные приглашения с судов королевского флота, собранных в обширной гавани Portsee, и от офицерских кают-компаний сухопутных полков, расположенных в городе. Воспользовавшись одним из ясных дней, наш милый Mac Cheen прибыл к нам на пароходе и повез нас в порт для осмотра кораблей королевского флота. Мы посетили новейшие (постройки семидесятых годов) в то время броненосцы «Inflexible», «Dreadnought», «Minotawr» и несколько башенных мониторов; английские офицеры были очень приветливы и, не скрывая, показывали почти все, исключая некоторые детали минного вооружения. После осмотра новых судов нам было предложено посетить древний деревянный трехдечный корабль «Victory», стоящий в гавани в полном вооружении и с поднятым кормовым флагом. Он сохраняется в том виде, как был в Трафальгарском сражении, когда на нем был убит адмирал Нельсон. На шканцах на палубе выбит медный круг и золочеными буквами выложено: «Here Nelson fell» («Здесь Нельсон упал»).

После осмотра судов мы обедали у консула, а вечером были приглашены в клуб морских врачей на вечер, на котором был и концерт, и танцы, и ужин. Спустя несколько дней мы были приглашены к обеду в кают-компанию офицеров 109-го сухопутного полка, квартировавшего в Портсмуте. Мы одели эполеты и поехали большой компанией. Офицерский клуб, помещавшийся в казармах, оказался прекрасно отделанным помещением с большими залами, украшенными историческими гравюрами из боевой жизни полка, с читальнями, бильярдными и курительными комнатами.

Председателем за столом был командир полка, седой высокий джентльмен, приветливо нас встретивший, как старых друзей, хотя мы все первый раз встречались с ним, равно как и с офицерами полка, принявшими нас с истинным английским джентльменством. Блюд и вина всех родов было изобилие. После жаркого полковник, ударив по столу серебряным молоточком (специальный молоток, служащий для вызова тишины и внимания перед спичем), поднял бокал с шампанским и произнес приветственный спич, в котором между прочим выразил пожелание, чтобы обе наши нации как можно скорее прониклись той неоспоримой истиной, что дружный союз между нами, а не вражда был бы истинным благодеянием для обоих народов и, взявшись крепко за руки, мы бы могли весь свет держать в мире и спокойствии.

Старший лейтенант П.К. Тимофеев от имени клипера благодарил за сердечное радушие любезных хозяев и сказал, что «здесь в прекрасной Англии мы на каждом шагу с радостным чувством убеждаемся в искренности верных слов благородного полковника, встречая в городе, в обществе, в военных и морских кругах столь драгоценное для нас сердечное внимание и гостеприимство». Затем, подняв бокал, он предложил тост за Англию, доблестную армию и могущественный королевский флот. Все шумно встали, чокались бокалами и кричали «ура». В самом конце обеда полковник встал, вытянулся по-военному и, подняв рюмку с казенным портвейном, отпускаемым в полки и на военные суда от королевского двора специально для тостов за царствующего правителя, произнес негромко: «Zar and Queen» (царь и королева Виктория).

Все офицеры и мы встали и в один голос кратко повторили этот традиционный после каждого обеда тост. Музыка проиграла русский и английский гимны, и все перешли в курительный зал пить кофе. Около полуночи полковник незаметно исчез и офицеры остались одни. Перешли в бильярдный зал, и там началась генеральная попойка. На бильярде стоял старинный полковой серебряный кубок (подарок какого-то короля XVII столетия) вместимостью около литра, и лакеи наливали в него соду-виски или шампанское (по выбору пьющего) дополна, и каждый присутствующий обязан был его опорожнить, после чего офицеры брали его на руки и с хоровым пением английских застольных песен обносили его кругом бильярда. После такой порции все были очень шумны и веселы.

Около двух часов ночи все офицеры полка вышли вместе с нами проводить нас до пристани. По улице шли в две шеренги, взявшись за руки, вперемешку англичанин с русским. Пением хоровых английских песен мы оглашали спавшие давно улицы. Полисмены, стоявшие на улицах (вероятно, предупрежденные о приезде в полк русских гостей), наблюдая за маршем ночного парада, молча стояли, не двигаясь с места. На пристани мы сердечно распрощались с нашими радушными новыми друзьями, перешли с ними на «ты» и пригласили их приехать на клипер в один из назначенных дней по соглашению с нашим консулом.

Из моего описания не следует заключать, что, стоя в английском порту, мы только и делали, что веселились, обедали и танцевали. Все это было только в свободное время, а днем мы несли обычную корабельную службу с занятиями, учениями, вахтами и проч. Главным нашим занятием были частые выходы в море для испытания нашей машины – то совместно с «Разбойником», то клипер ходил один, выполняя программу, начатую еще в Кронштадте. Адмирал Попов приезжал нередко из Лондона и руководил нашими испытаниями.

Нашей машиной управлял механик завода Пэна Mr. Hopps – очень усердный специалист, практик своего ремесла и забавный юморист, научившийся по-русски еще в Петербурге, где он ее устанавливал. Он был дока в своем деле, но по общему образованию был забавный невежда. Он убежденно верил в непогрешимость английской индустрии и гордился этим настолько, что, обладая часами от знаменитого хронометрического мастера Дэнта (Лондонская фирма, снабжавшая хронометрами суда английского военного флота), верил, что его часы на всех меридианах могут показывать верное время; и когда однажды в полдень, стоя на палубе клипера в Петербурге, мы услышали полуденную пушку и все вынули часы для проверки, то Mr. Hopps, посмотрев на свои часы, сказал с убедительным хладнокровием: «пушка нэ вэрно». Ему заметили, что пушка стреляет по часам Пулковской обсерватории; он спокойно возразил: «Пульково нэ вэрно», и на замечание, что пулковские часы сообразуются с солнцем, он с еще большим убеждением сказал: «солнцэ нэ вэрно – это от Дент» – указывая с гордостью на свои часы, и уложил их в карман, не считая нужным переводить стрелку.

ПОЕЗДКА В ЛОНДОН

В первых числах декабря, получив 3-дневный отпуск, я отправился в Лондон с лейтенантом Тимофеевым, бывавшим там в свое первое плавание. Через 2,5 часа скорый поезд Южной железной дороги подвозил нас в туманное утро к Victory station. В громадном вокзале, покрытом стеклянной крышей, было морозно и темно вследствие густого тумана; мы с трудом поэтому ориентировались в многочисленной толпе пассажиров и носильщиков, снующих в разных направлениях, торопясь занимать места в поездах, готовых отойти из разных мест станции.

Поезда отходили молча, без предварительных звонков, к которым мы привыкли в России, и с места давали полный ход. На улице стояли чистенькие лакированные кэбы с высокими сидениями кучеров сзади пассажира. Мы взяли номера в гостинице у самой станции в Groswenor hotel и, приведя себя в порядок и позавтракав в столовом зале отеля, отправились в кэбе осматривать Лондон.

Хотя туман к полудню несколько рассеялся, но в этот день мы Лондон видели только, так сказать, на близком горизонте; безукоризненно чистые гранитные тротуары и широкие прямые улицы, застроенные высокими громадами темно-серого цвета, сразу говорят вам, что вы попали в строго деловой город; на улицах большое движение, и у всех на лицах отпечаток серьезной деловитости; праздно гуляющей публики в это время дня вы не увидите; все спешат в банки, в конторы, на фабрики, заводы пешком, в кэбах, на велосипедах и по подземной железной дороге. Серый спокойный цвет города представлял для нас приятный контраст с пестротой красных, зеленых, голубых и желтых красок петербургских домов, утомлявших глаз своей яркостью и безвкусием. На улицах преобладают мужчины, почти все в цилиндрах (1879 г.); котелок здесь очень редок, это значит француз или русский, вообще – иностранец. Женщины появляются на улицах или очень рано, когда открываются рынки, или же вечером, когда деловой день в конторах окончился.

В первый день мы успели только осмотреть город снаружи: Вестминстерское аббатство, Парламент (оба величественные здания в готическом стиле), мост через Темзу, Сити, биржу, Trafalgar place с памятником Нельсону, Букингемский дворец и парк, собор Св. Павла, «Hyde park» и Cristal Palace – огромное здание со стеклянной крышей, где помещалась последняя Лондонская всемирная выставка. Вечером мы были в знаменитом лондонском Аквариуме, где вся жизнь подводного царства видна публике через большие витрины, вделанные в боковые стены исполинских резервуаров, изобилующих всеми животными подводного царства до дельфинов и акул включительно. Пронизывая воду, лучи яркого электрического света дают возможность публике видеть внутренность резервуара на довольно большие углубления. В этом же здании имеется кафе и даже Music hall – нечто вроде кафе-шантана.

Поздно вечером, в 11 часов, вернувшись в свой отель, мы зашли в столовую, наполненную нарядной ужинающей после театров; все мужчины были во фраках, а дамы в вечерних туалетах, мы упустили из виду этот обычай и чувствовали себя неловко в своих пиджаках и тужурках.

Вернувшись в свои комнаты для ночлега, мы нашли в них окна раскрытыми настежь (при морозе около -3°), а камин затопленный, с полным зарядом ярко пылающего угля. Печей в отеле этом не было: обитатели довольствовались каминами, в спальнях держалась температура, почти равная наружной, но зато на кроватях мы нашли по 3–4 теплых фланелевых одеяла и пуховик сверху. Закрыв окна, мы, дрожа от холода, влезли в свои кровати, быстро в них согрелись и выспались прекрасно; утром встали свежими и бодрыми, только утренний туалет на холоде делать было неприятно. На другой день мы ездили по подземной дороге, проведенной, между прочим, под дном Темзы на заречную сторону города; осматривали Westminster Abbay (Вестмюнстерское аббатство), Парламент и British Museum.

Музей описывать я не стану; о нем исписаны целые тома на всех европейских языках. Что же касается Парламента и аббатства, то они невольно привлекают внимание всякого туриста, попавшего в Лондон, даже не знакомого вовсе с архитектурой.

Парламент – это величественный лабиринт в готическом стиле, расположенный одним фасадом по набережной Темзы, а другая его сторона обращена к небольшой площади, отделяющей его от древнего собора Westminster Abbay, также готического стиля. В Парламенте мы долго ходили по историческим залам и коридорам, уставленным мраморными и бронзовыми монументами, пока добрались до залы заседаний Палаты общин. Это сравнительно небольшой зал, все стены и галерея отделаны почерневшим от старости деревом со стрельчатыми готическими башенками. Посреди зала стоит огромный стол, на нем лежат огромные книги в металлических переплетах, скипетр и другие атрибуты государственной власти; за столом – стильный трон спикера, а по четырем стенам расположены широкие диваны в три яруса, покрытые черной зеленоватою кожею. Трибуны для оратора нет, а каждый депутат говорит со своего места. Министры не имеют отдельной ложи, а сидят на крайней нижней скамье возле стола. Гид с особенным уважением показал нам на довольно потертом диване место Гладстона, бывшего в то время премьером.