Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 31 страниц)

Керенский объявил царскую семью арестованной и учредил над нею строгий караул из привезенной с собой роты гвардейских солдат, избранных из наиболее революционных частей с двумя офицерами во главе. Царской семье предоставлен был западный флигель дворца и парк. Выходить за ограду парка и из дворца им строго воспрещалось. Сношения, письменные и личные, с внешним миром были запрещены. Все обязаны были являться ежедневно на перекличку; для проверки больных детей караульный офицер входил к ним в спальни, дабы удостовериться в наличии. Осенью 1917 г. по требованию Совета рабочих депутатов вся царская фамилия была под строгой военной охраной перевезена в Тобольск.

2 марта по отречении Царя Временное правительство объявило, что форма государственного управления страны – демократическая республика с выборным началом во всех учреждениях, не исключая и военных частей. Составились солдатские комитеты на фронте и в тылу; военный министр по требованию Совета рабочих депутатов отправил в армию пресловутый «Приказ № 1-й», которым объявлялось равенство всех чинов, выбор начальников большинством голосов, контроль солдатских комитетов над действиями и распоряжениями начальников, уничтожение чинов и погонов и отмена отдания чести офицерам (!?). И с этого дня началось полное разложение армии, бунты в частях с убийством офицеров. Началось массовое дезертирство, и солдаты уходили по своим домам, унося с собой винтовки и патроны. Из дезертиров в деревнях образовались вооруженные отряды, которые принялись отнимать помещичьи земли, грабить, жечь и разорять имения.

В столице взбунтовавшиеся полки арестовывали своих начальников. В Кронштадте в ночь на 2 марта матросы свергали судовых командиров, заменяя их или молодыми мичманами, или нижними чинами, наиболее дерзкими и нахальными крикунами, из машинных команд. В эту ночь был зверски заколот штыками главный командир порта вице-адмирал Р.Н. Вирен и брошен, тяжело раненный, в овраг на Якорной площади, где он умер; тело оставалось двое суток неподобранным. В ту же ночь были убиты начальник штаба контр-адмирал А. Бутаков и несколько других командиров. В Гельсингфорсе, где зимовал весь действующий флот, матросы убивали на кораблях своих командиров и офицеров. Этой же участи подвергся и командующий Балтийским флотом контр-адмирал Непенин.

В Севастополе погибло много офицеров; убитых бросали в воду, привязав к ногам балластины. Зверски был убит вице-адмирал П. Новицкий (мой бывший флаг-капитан в 1907 г.). В Севастополе передавали, что спустя некоторое время после бунтов для поиска утонувшего якоря пришлось спустить на дно рейда водолаза. Он был смертельно испуган, увидев на дне стоявшие вертикально (на балластинах) трупы погибших офицеров, кланявшихся ему вследствие течения и отчасти волнения. Водолаз стремглав выскочил на поверхность и вскоре умер от разрыва сердца.

Командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак объехал суда, объявил командам о переходе верховной власти к Временному правительству и требовал порядка и дисциплины во имя поддержания чести андреевского флага, достижения победы над врагом, с которым война должна быть вскоре окончена.

Под влиянием агитаторов наиболее дерзкие из команды покушались было и на него напасть, отнять оружие и арестовать, но, видя его бесстрашие, силу воли, равнодушие к собственной безопасности и сознавая в нем талант доблестного вождя, они, как вырвавшийся из клетки дикий зверь при встрече с бесстрашным дрессировщиком подчиняется гипнозу его взгляда, так и они притихли, уступив большинству команды, которая питала к своему адмиралу чувство невольного уважения и преданности. И адмирал с присущей ему энергией продолжал приводить суда к боевой готовности, имея в виду соглашение с союзными флотами (американским и английским) о предстоящих весной совместных операциях для форсирования проливов. Но вскоре под влиянием прибывших с севера агитаторов в командах судов возобновились опять волнения.

В мае на флагманском корабле команды потребовали адмирала для объяснений, с целью отнять у него оружие (офицеры все уже были заранее обезоружены). Он вышел к ним бесстрашно наверх и в энергичных словах выразил им их подлость и предательство, снял с себя золотой Георгиевский кортик и энергичным жестом выбросил его за борт, и съехал с корабля. Он сказал им в глаза: «Вы не доросли еще, чтобы считаться сынами свободной России, вы не граждане революции, а взбунтовавшиеся рабы!». В тот же день прибыл в Севастополь американский адмирал Глэкон с целью предложить адмиралу Колчаку содействие американского флота при форсировании Дарданелл и Босфора.

Это был подходящий момент для оправдания главного назначения Черноморского флота и осуществления исторической заветной мечты России добиться свободы проливов, а ныне и для связи с союзными флотами, и для совместных с ними операций против Турции и Австрии. Но, застав в Черноморском флоте бунт и отъезд Колчака, адмирал Глэкон понял, что такой флот равен нулю. Они вместе отправились в Петроград. В пути он предложил Колчаку поступить в американский флот для руководительства операциями форсирования Дарданелл уже без участия Черноморского флота.

Подъем красного флага на «Памяти Азова» в дни Февральской революции. 1917 г.

В Петрограде Колчак, вместе со своим флаг-капитаном М.Н. Смирновым, предстал перед Временным правительством и в резкой форме высказал ему, что виною разложения Черноморского флота была преступная политика Временного правительства в угоду Совету рабочих депутатов, приславшего на Черное море своих гнусных агитаторов. Флот этот потерял теперь боевое значение, и он, Колчак, слагает с себя верховное над ним командование. Керенский, опасаясь иметь в лице адмирала Колчака опасного соперника, пользовавшегося заслуженным авторитетом у общественных организаций, решивших предложить ему диктатуру над всей Россией, охотно согласился на отъезд адмирала в Америку в качестве представителя правительства и морского агента. В июле Колчак уехал в Америку. Дальнейшая судьба его известна.

Вся восточная Россия была в 1919 г., летом, в руках Колчака, а войска Деникина занимали в то время уже Дон, Малороссию (с Киевом, Харьковом и Курском) и подошли было к Туле. Вся западная Россия по линии Варшавской железной дороги с Остзейским краем, Литвой и Польшей была в руках немцев. Большевикам оставались лишь тогда Петроград, Москва и часть центральной России до г. Орши.

Но для небольшой сравнительно армии Колчака был слишком растянутый фронт. Интриги и разногласия в составе Томского Сибирского правительства сильно способствовали окончательному разложению армии. Левые члены его отвергли диктатуру Колчака, и правительство это распалось. Чехословаки двинулись самовольно в Иркутск, Колчак последовал за ними. Там чехословаки выдали Колчака большевикам. На «суде» он держал себя героем. Зная, что его ожидает неизбежная смертная казнь, он с полным сознанием своей правоты заявил им открыто, что его целью было спасение России от гибели и восстановление в ней государственного порядка.

Со смертью Колчака погибла последняя надежда на реставрацию России как правового государства; ни Деникин, ни Врангель не пользовались у западных союзников таким доверием, каким обладал Колчак, и союз их с русской армией теперь, само собой, прекратился. С другой стороны, союзникам тогда уже не была нужна русская армия. Германия признала себя побежденною. Упомянув о Колчаке, я невольно отвлекся и ушел вперед от хронологического порядка своих личных воспоминаний. Но личность Колчака, этого народного героя погибавшей России, заслуживает того, чтобы отечественный историк воздал ему хвалу, написав его биографию. Как Костюшко был почтен народным героем погибавшей некогда Польши, так Колчак достоин чести считаться героем погибавшей России. Костюшку сломила преобладающая сила русских войск, Колчак пал жертвою предательства и дикого зверства взбунтовавшихся рабов. Костюшку воскресшая Польша почтила памятником, но Колчаку еще придется долго ждать, когда воскреснет Россия и благодарно вспомнит своего героя.

Продолжаю описание моих личных переживаний.

24 февраля, вечером, я отправлялся в Харьков за углем и металлами. На Невском я застал караван скопившихся трамвайных вагонов, занявших весь проспект. Оказалось, что градоначальник приказал развести все мосты, дабы остановить движение рабочих масс из заречных частей к центру столицы.

В Харькове атмосфера в городе и в металлургическом комитете казалась тревожною: все точно чего-то выжидали, и в канцеляриях дело не клеилось. На улицах у хлебопекарень и продуктовых лабазов стояли хвосты горожан. Из Петрограда приходили отрывочные экстренные телеграммы о волнениях рабочих, дебатах в Думе. Но телеграмма о роспуске Думы и ее восстании пришла лишь 27-го вечером, и уже 28-го в казенных и городских учреждениях, на железной дороге и на фабриках организовались рабочие комитеты; и власть захватывалась агитаторами, овладевшими толпою. Достав с большим трудом билет (старый начальник станции был уже сброшен, и рабочие выбрали своего, бывшего весовщика товарной станции), я уехал в Петроград. Поезд был переполнен; на попутных станциях набивались пассажиры, спешившие в обе столицы. В Курске, в Туле и на больших станциях получались телеграммы о событиях в Петрограде. В купе, в коридорах, в проходах толпились пассажиры и вслух читали известия. События в столице менялись с молниеносной быстротой.

Со мной в купе ехали из Севастополя два морских японских офицера, старший – капитан 1 ранга – как специалист был командирован японским правительством для подъема дредноута «Императрица Мария», он полагал, что поднять его невозможно, и возвращался в Петроград с докладом об этом своему посольству. 2-го марта утром уже за Москвою, на одной из станций, в окно была подана экстренная телеграмма с крупною печатью о том, что Император Николай II добровольно отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича. В вагоне мгновенно все притихли и воцарилась мертвая тишина.

Каждый думал с тревогой о тех последствиях, которые наступят за этим важным событием для страны и для него лично. Подъезжая к Петрограду, все военные и я в том числе срезали у себя погоны и сняли кокарды. Из газет было известно, что в Петрограде на улицах взбунтовавшиеся солдаты арестовывали офицеров. На вокзале пассажиров рабочие пропускали через турникет и задерживали офицеров и чиновников, бывших в форме; мне удалось проскользнуть незаметно в темном пальто, я нанял ломовые сани (легковых извозчиков не было) и поехал домой. По улицам шумно бродили толпами солдаты, рабочие, студенты и всякий сброд, хватая тех, у кого на пальто или на фуражке не было красной ленты. В мои сани влезли две дамы, и одна из них, угадав во мне моряка, поделилась со мной своей красной лентой.

В столице царил хаос, и трудно было в нем разобраться. Временное правительство объявило декретами всевозможные свободы: равенство всех, амнистию, национализацию земли и крупных промышленных предприятий, а Совет рабочих депутатов науськивал толпу – «брать все в свои руки!», и началась вакханалия: открыли все тюрьмы, выпустив уголовных, громили и жгли полицейские участки, сожгли Окружной суд; разграбили пекарни, лабазы, сожгли павильон Сенного рынка, обобрав предварительно продукты, разгромили хлебные лавки Филиппова, обобрали Гостиный двор и крупные магазины. На «Невском буяне», где хранились большие запасы спирта, толпа выкатывала бочки, часть их разбивалась, пили на месте, дрались, уносили с собой, в диком, озверелом состоянии ходили процессиями по городу и пели марсельезу, провозглашая: «долой войну – без аннексий и контрибуций» (слова «без аннексий и контрибуций» употреблял Керенский в своих речах), не понимая вовсе значения этих слов.

Все царские министры и высшие сановники Временным правительством были посажены в Петропавловскую крепость, заняв там комнаты выпущенных политических. Щегловитов, Протопопов и Сухомлинов попали под особый строгий режим.

Когда первый угар прошел и в городе стало сравнительно тише, Совдеп потребовал устройства торжественных похорон «товарищей, павших на поле брани в защиту революции», т. е. подобранных на улицах людей, убитых при взаимной перестрелке в первые два дня переворота. Из мертвецких камер несколько десятков трупов уложили в красные гробы и с пением марсельезы и революционных песен торжественно носили по городу, направляясь к Марсовому полю, где была устроена братская могила. В этом хаосе никто не разбирался, кто в действительности были эти трупы: рабочие ли, случайно ли попавшие в толпу мирные обыватели или даже оборонявшие полицейские; злые языки говорили, что в одном гробу лежал китаец, в другом – баба-нищенка. На торжество Совдеп прибыл в полном сборе с Чхеидзе во главе; Временное правительство также было здесь: Милюков, Керенский и многие «оратели» из Совдепа говорили речи.

Над братской могилой (конечно, без крестов) предполагалось впоследствии воздвигнуть грандиозный памятник из красного гранита в честь погибших революционеров, и самое Марсовое поле переименовать в «Площадь революции». Розово-красный гранитный забор, построенный Царем возле Зимнего дворца для ограждения там детского сада, был варварски изломан, дабы иметь материал для памятника Революции. Но еще в 1922 году груда наломанного камня лежала без употребления возле Зимнего дворца.

В апреле стали прибывать из заграницы эмигранты-революционеры: князь Кропоткин – глубокий старец – патриарх революции, журналист Бурцев, Максим Горький, Боголюбов, Савинков, Вера Засулич, старуха Брешко-Брешковская, и наконец, через Финляндию сам «маэстро» Ленин, пропущенный через Германию в запломбированном поезде. Он привез с собой целый поезд инородцев: тут были Лейба Бронштейн, Ицка Апфельбаум, Нахамкес, Свердлов, Буш, Каменев (Штейн), Радек, Урицкий и масса других, менее известных. Ленин с товарищами захватил дворец балерины Кшесинской и с балкона повел агитацию против Временного правительства, проповедуя большевизм, коммуну и классовую войну буржуазии. Возле дворца весь день стояла толпа солдат и всякого сброда, слушая его речи и щелкая семечки. Чуб на лбу, шапка на затылок, папироса в зубах или сплевывание шелухи семечек были необходимыми признаками бравого, отчаянного большевика; при этом считалось необходимым за каждым словом в разговоре произносить трехэтажное матерное ругательство.

Нахлынувшие из Кронштадта матросы становились во главе грабительских шаек и удивляли народ своей отчаянной дерзостью, жестокостью и нахальством. Это были матросы из разряда штрафованных, из дисциплинарного батальона, выпущенные из тюрем; вообще из преступного элемента, пришедшие из запаса. Матросов настоящих, бравых, лихих, прошедших школу парусных дальних плаваний здесь не было, так как они были теперь на судах боцманами и оставались на кораблях. Они рассыпались по всей стране, являясь комиссарами городских и уездных чрезвычаек. Изображая из себя отчаянных моряков (и воды-то порядочной не видали, кроме «Маркизовой лужи»), они бродили по улицам – фуражка на затылок, чуб на лбу с добрую копну, руки в карманах штанов с широчайшим «клеш», болтавшимся, как юбка, с голой шеей и грудью декольте, в полупьяном виде, – они напоминали собой скорее подгулявшую уличную проститутку, чем моряка. Встречая на улице этих отвратительных альфонсов, я не мог удержаться, чтобы не плюнуть, и с омерзением отворачивался в сторону. Известен факт, что эти грязные «герои» были в большой моде у тогдашних революционных психопаток, и даже интеллигенток, и имели по несколько любовниц. Барышни из общества выходили за них замуж.

После митинга на линкоре «Полтава». Кронштадт, март 1917 г.

Временное правительство объявило союзным посланникам, что оно будет продолжать войну до полной победы. Но солдатские комитеты на фронте с этим не считались. Выносились резолюции об отказе наступать. Тогда же на фронтах составлялись самочинные перемирия и «братания» с немецкими частями. Начались дезертирство и развал армии. Главковерх армии генерал Духонин доносил в Петроград о создавшихся на фронте условиях. На фронт поскакал Керенский, говорил трепучие речи, понуждая солдат к наступлению, но результат вышел печальный, и войну пришлось считать прекратившейся.

А Ленин с балкона Кшесинской ежедневно в течение трех летних месяцев продолжал своими речами побуждать народ свергнуть Временное правительство, заключить мир с немцами и объявить всеобщую войну буржуазии, отнять от собственников земли, дома, фабрики, заводы и всякое имущество, т. е. «грабить награбленное, созданное трудом рабочих, т. е. вашим». Под влиянием этих речей в мае на площади Мариинского дворца собрался многолюдный митинг с гвардейским экипажем во главе и двинулся с оружием на дворец, требуя смены двух министров, стоявших за продолжение войны, – военного Гучкова и иностранных дел Милюкова. Оба министра сложили свои портфели.

Спустя несколько дней огромная толпа взбунтовавшихся солдат, рабочих, требовавших окончания войны и свержения «кадетского буржуазного» правительства, двинулась по Невскому. Навстречу им вышла из городской думы бывшая там на митинге партия интеллигентов во главе с кадетом Шингаревым. Обе партии с соответствующими флагами встретились против Гостиного двора, началась стрельба; было несколько убитых и раненых. На помощь кадетам явились казаки и рассеяли толпу.

На нашем снарядном заводе работы еще продолжались, хотя очень вяло. На Ревельском заводе работы по постройке судов и миноносцев производились без задержки. Таганрогский завод строился, и на мне по-прежнему лежали заботы о материалах.

По распоряжению Временного правительства комендант Петрограда приступил к ликвидированию Ленинских митингов, и утром 5 июля двинул один гвардейский полк с несколькими пушками на площадь за Троицким мостом для занятия дворца Кшесинской и ареста самого Ленина, равно и для обстрела Петропавловской крепости, которая была занята кронштадтскими матросами, защитниками Ленина. После нескольких выстрелов дворец Кшесинской сдался, но сам Ленин еще накануне, ночью, скрылся в крепости у матросов и на миноноске был отправлен в Кронштадт, оттуда для большей безопасности перебрался на финский берег, в форт Ино.

В это лето было еще одно побоище на улицах Петрограда, возле Литейного моста. С Выборгской стороны двигалась толпа рабочих с целью водворить совдеповское правительство. Отряд казаков был выдвинут им навстречу. Толпа открыла огонь, и несколько казаков было убито. На торжественных похоронах убитых собрался весь город. Керенский с паперти Исаакиевского собора в горячей речи громил преступников. В пользу семейств погибших народ собрал огромные суммы денег.

В июле в зале Певческой Капеллы происходили собрания представителей Польши, объявленной Временным правительством самостоятельным независимым государством. Из служивших в русской армии офицеров и нижних чинов из польских губерний создалась вскоре армия в несколько дивизий и сосредоточилась на границе новой Польши, и затем она разместилась по различным пунктам страны. В это же время Пильсудский собирал в Галиции из австрийских поляков армию легионеров и в результате встал во главе новообразовавшейся польской армии. На собраниях в Капелле я встречал видных генералов и офицеров-поляков, служивших в русской армии.

В августе я уехал в Харьков на съезд горнозаводчиков и за углем. Большевистская агитация сделала свое дело: и добыча угля, и выработка металлов пала. Оттуда я уехал в Юзовку на новый снарядный завод. Восемь огромных корпусов со стеклянными крышами уже издали бросались в глаза, возле них вырос целый городок хорошеньких домов с садиками для рабочего персонала. Вдоль пяти улиц тянулись аллеи посаженных акаций и тополей. На краю городка, как оазис в пустыне, зеленела дубовая роща, а на темном ее фоне белел красивый дворец с обширной верандой, это – заводская контора, клуб и номера для приезжающих. По преданию, эта роща старинных вековых дубов была посажена Петром Великим в одно из его путешествий на юг России. Я приехал в Юзовку вместе с директором завода Неудачиным.

В темную августовскую ночь мы подъезжали к поселку нового завода. Степь благоухала прелым ароматом цветов и свежескошенного сена. На фоне южного неба ярко мерцали звезды, а по горизонту блестели длинные линии уличных фонарей нового городка. Из восьми новых корпусов четыре были уже оборудованы, в них производилась выделка снарядов, а в корпусе была электрическая станция. Жена директора ждала нас с ужином.

В сентябре я вернулся в Петроград. Там происходили события, весьма чреватые последствиями. Нахлынувшие с фронта массы дезертиров, весь гарнизон и рабочие заводов, взбунтованные большевистской агитацией Совдепа, овладели городом и требовали прекращения войны и отставки Временного правительства, во главе которого стоял Керенский как диктатор и верховный главнокомандующий. На выручку Временному правительству и для восстановления порядка шел со своей дивизией с юга генерал Корнилов.

Своими трескучими патриотическими речами Керенский внушил надежду петроградскому обществу и правым благоразумным кругам интеллигенции, что только он один сумеет восстановить порядок. Но в упоении своей неограниченной властью и из боязни ее потерять он предал генерала Корнилова, подходившего уже к Петрограду; вызвав к себе по телефону начальника его штаба, будто для переговоров, он задержал его, арестовав как бунтовщика, а за Корниловым послал отряд большевистских войск для ареста. Корнилов бросился на юг, но за Могилевом он был схвачен и посажен в тюрьму. Предательством генерала Корнилова Керенский сразу развенчал себя. Венец героя с него слетел; газеты бесцеремонно его поносили, и Совдеп перестал считаться и с Временным правительством.

Жизнь в Петрограде становилась все труднее и труднее. Приходилось по целым дням стоять в хвостах, чтобы получить несколько фунтов каких-нибудь продуктов. Мы жили впроголодь и в холодной квартире, так как обогреть 6 комнат было невозможно, тем более, что все соседние квартиры не отоплялись или за недостатком топлива, или за отъездом жильцов, бросавших квартиры и уезжавших, кто куда мог, в провинцию, где жизнь была более нормальна. Из Петрозаводска (там мужья их состояли при постройке Мурманской дороги), где жили наши две дочери, мы по временам получали муку, крупу и другие продукты. Это давало нам большую поддержку. По вечерам часто сидели в темноте, так как электрические станции перешли во власть самих рабочих.

В октябре у Керенского и Временного правительства оставались верными только женский батальон Бочкаревой и отряд из юнкеров военных училищ, охранявших Зимний дворец, где к тому времени почти безвыходно заседали члены Временного правительства. Керенский поселился в Зимнем дворце, в апартаментах Николая II, и спал на царской кровати. В насмешку его величали «Александром IV». Таврический дворец был теперь в полном распоряжении Совдепа, в нем царствовали Чхеидзе, Калинин, Нахамкес, Троцкий, Зиновьев, Свердлов и другие столпы большевизма; там заседали еще и старые эссеры князь Кропоткин, Савинков, Плеханов, Боголюбов, В. Засулич, Брешко-Брешковская, Буш, Гоц и другие, но они вскоре ушли из этой грязной компании, так как с каждым днем приходили к печальному убеждению, что их долголетний труд в изгнании и понесенные жертвы, мечты создать из России новую Аркадию (с «хрустальными дворцами», по выражению Чернышевского) пропали даром; они теперь убедились, что эти идеи совершенно чужды дикой, озверевшей русской толпе.

Живя долго за границей, эти эмигранты представляли себе русский народ времен Александра II, в его душе тогда был еще страх Божий, он чуял над собой опеку начальства, он клал в воскресение в церкви поклоны и верил в Царя. Теперь этим старым эссерам стало ясно, что инородцы Совдепа стремятся изгнать из души русского народа религию, патриотизм, правозаконность и совесть, в своих эгоистических целях отделить свои окраины от ослабленной анархией России. Что вскоре и было достигнуто: Чхеидзе и К ⁰бросили Совдеп, вернулись к себе домой и образовали Грузинскую и Армянскую республики; Латвия, Эстония, Татары (Казань), Туркестан отпали. Одни лишь большевики никуда не ушли – они предпочли лучшее: забрать всю Россию в свои железные руки; путем повсеместного террора и жестоких казней истребить высший класс и интеллигенцию и на этом кладбище создать царство, где русский мужик стал бы бесправным рабом и солдатом красной армии. Овладев страной, Совет народных комиссаров почуял в этих старых идейных эссерах опасных соперников и преследовал их с большей жестокостью, чем контрреволюционеров.

25 октября 1917 г. (ст. стиля) был взят штурмом Зимний дворец с засевшим там Временным правительством. Большевистские войска двинулись на него вечером с трех сторон: с Дворцовой площади, от Адмиралтейства, а с Невы атаковали миноносцы, пришедшие из Кронштадта. День был морозный, по Неве шел густой лед, и мосты были разведены. Гранатами и пулями обсыпан был весь дворец. Потеряв многих убитыми и ранеными, ночью защитники сдались; дикая толпа, арестовав Временное правительство, бросилась громить залы дворца и, проникнув в подвалы, где хранились большие запасы вина, стала разбивать бочки, напиваясь до омертвения. Пьяная оргия продолжалась до утра.

Керенскому удалось еще до атаки дворца удрать через Финляндию за границу. Большевики объявили Советское правительство во главе с Лениным; тут были Троцкий, Зиновьев, Нахамкес, Свердлов, Калинин, Урицкий. Они устроились в Смольном институте (Смольный институт в полном составе еще летом был перевезен в Новочеркеск на Дон), и с первого же дня был объявлен красный террор для истребления контрреволюционеров. Пошли обыски, аресты, расстрелы, грабежи.

Земли, дома, квартирная обстановка, магазины, оптовые склады и вся вообще недвижимость, исключая двух смен белья и платья, считались достоянием народным. Вклады в банки, в государственные сберегательные кассы и сейфы считались конфискованными. А владельцы золота, драгоценностей и оружия объявлялись государственными преступниками и расстреливались в чрезвычайках. Во время поголовных обысков квартир обыватели трепетали от страха, не нашлось бы где-нибудь в закоулках обломка старой сабли, охотничьего или детского ружья или патронной гильзы. Обезоруженное население было отдано на произвол многочисленным шайкам, которые, заручившись безграмотной бумажкой с печатью (часто подложной), производили набеги и под видом поисков оружия захватывали в квартирах деньги и вещи или объявляли квартиру, а часто и весь дом реквизированным для какого-нибудь «комитета» или учреждения; при этом из целого дома выселялись на улицу жильцы с запрещением брать с собой что-либо из домашних вещей.

Вскоре были аннулированы пенсии, эмеритуры, процентные бумаги. Запасы продуктов, превышавших месячную норму (т. е. 1 пуд муки), считались также под запретом и конфисковывались. Купля и продажа своих собственных вещей строго наказывалась принудительными работами. Рынки и всякие продовольственные лавки были закрыты. Выехать из города строго запрещалось.

Все типографии были конфискованы, и газеты, исключая «Советских известий» и «Правды», были закрыты. За одно слово критики или несочувствия «новому» порядку обыватель рисковал попасть в чрезвычайку. Всюду шныряли многочисленные шпионы коммунистов и предавали неосторожных людей. Словом, обыватель попал в деспотию времен древней Персии и стал голодным и бесправным рабом. Все городские здания, великокняжеские дворцы и частные дома были конфискованы, а владельцы их, не успевшие бежать (в Финляндию или Украину), были арестованы.

Во дворцах поместились различные «комы», в бывших государственных учреждениях, вместо чиновников, были посажены курьеры, писари, сторожа, а начальниками учреждений назначались наиболее отличившиеся крикуны из Совдепа. Начальником петроградской чрезвычайки был Урицкий (впоследствии убитый студентом политехникума Канегиссером, после чего Дворцовую площадь переименовали в «Площадь Урицкого»). Этот дьявольский застенок занял дом градоначальства (Гороховая № 2, угол Адмиралтейского проспекта). Там день и ночь заседал совет из бывших сыщиков и беглых каторжан, и после краткого опроса схваченных «контрреволюционеров» тут же на дворе расстреливали. Обувь и одежда с них предварительно снималась и делилась между экзекуторами. В первое время убийцами назначались солдаты из латышей; позднее для расстрела стали набирать бродивших по России китайцев, нахлынувших из Восточной Сибири и Манджурии, куда они в 1916 году за недостатком рабочих рук, вследствие большого оттока русских людей на фронт, были вывезены с Дальнего Востока для работ в портах. Эти азиаты, лишенные чувства малейшего сострадания, были бессознательными палачами приговоров кровожадной чрезвычайки.

Петербургские дома были отданы в распоряжение подвальным жильцам и разному сброду, переселившемуся из окраин города. Объявлен был лозунг: «Дворцы – пролетариям, а подвалы – буржуям». За отсутствием топлива водопроводные трубы замерзали и лопались, отчего большинство домов обмерзало и приходило к разрушению. Доставлявшие обыкновенно топливо в Петроград из Олонецкого края дровяные барки частных лесопромышленников в числе нескольких тысяч были от них отобраны, т. е. «национализированы», но Совдепом не использованы, и они без хозяев остались на Ладожском озере и на реке Свири и там замерзли. Жильцы переселялись в подвалы и теснились в одной комнате, обогреваемой железной печуркой («буржуйками»). Для топки употреблялась мебель из барских квартир, торцовая мостовая, потом разбирались деревянные ларьки с закрытых рынков, а впоследствии было разобрано на топливо несколько сот деревянных домов с Петербургской стороны и с окраин города. По улицам валялись падшие лошади, отобранные от извозчиков, но никем не кормленные. Так мало-помалу превращен был в кладбище весь край, обильный природными богатствами…

Из важнейших событий конца этого года следует отметить: разгон в ноябре большевиками Учредительного Всероссийского Собрания. Председателем Собрания был выбран эссер Чернов. На первом же заседании в Государственной Думе, затянувшемся до поздней ночи, в зал вошли пятнадцать матросов и объявили Собранию: «Ну! будет вам тут ночью болтать, расходитесь». Так скоро и просто закрылось Учредительное Собрание, а с ним вместе погибла последняя надежда на восстановление в России государственного правового порядка…