Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

Осенью мне, однако, удалось с эскадрой погулять по портам. Обошли все кавказское побережье и заходили в Батум. 1 ноября эскадра окончила кампанию, оставшись на Севастопольском рейде в «вооруженном резерве». В Петербурге в правительстве были в ту зиму большие перемены: морской министр адмирал Бирилев был заменен адмиралом Диковым, а премьер-министром был назначен П.А. Столыпин. Он весьма искусно умел держать в руках Государственную Думу, и в России в его время восстановился порядок. В 1912 г. в Киевском оперном театре он был убит из револьвера революционером Багровым во время парадного спектакля в присутствии Царя и высших властей.

20 января 1908 г. я был вызван в Петербург для участия в Артиллерийском комитете, составлявшем годовую программу дальнейших стрельб. Я взял с собой флагманского артиллериста капитан-лейтенанта Кетлинского (в 1918 году, командуя отрядом судов на Мурмане в чине контр-адмирала, убит матросами во время революции). Новый Морской министр и высшие сферы флота интересовались серьезно результатами эскадренных стрельб, и об этом министр доложил Государю. При моем представлении Царь, как и всегда, был очень приветлив, расспрашивал подробно о поведении команд на эскадре и, заинтересованный нашими стрельбами, сказал мне, что вскоре вызовет меня в Царское Село для обстоятельного доклада о всех наших маневрах. Вызванный телеграммой начальника собственной Е.В. канцелярии князем Орловым, я 31 января прибыл в Царское Село. Царь принял меня в своем кабинете, сидя за письменным столом. Он был простужен, постоянно сморкался и тянул носом. Я сидел рядом и с чертежами в руках излагал ему подробно (точно читал лекцию) все детали наших эволюций и стрельб. По вопросам было очевидно, что он все усвоил, и в его глазах сияла искра радости, что он понял то, что не было ему известно раньше. Прощаясь со мной, он сказал, что осенью посетит эскадру, чтобы самому видеть наши маневры.

В феврале я вернулся в Севастополь. К началу кампании на этот год число судов эскадры возросло до 20-ти вымпелов: 3 броненосца, крейсер «Память Меркурия», минный заградитель «Дунай», канонерка «Черноморец», пароход «Кронштадт», 8 миноносцев и 5 подводных лодок. Сверх того, на Севастопольском рейде был еще особый «учебный отряд» из трех старых броненосцев и двух пароходов под флагом адмирала барона Нолькена. К ним прибавилась канонерка для стрельбы на волнениях, и 5 подводных лодок были присланы из Петербурга со своим отрядным начальником. Ввиду обилья судов различных типов ко мне был назначен младшим флагманом адмирал Сарнавский, ему был поручен отряд миноносцев с крейсерами, и он поднял свой флаг на «Памяти Меркурия». В министерстве было предусмотрено, что к концу этого года я, исполнив программу и окончив ценз двухлетнего командования эскадрой, буду отозван в Балтику, а эскадру примет адмирал Сарнавский. В то лето в Черноморском флоте было около 26 вымпелов (не считая яхты главного командира и портовых судов), три адмиральских флага и один брейд-вымпел.

1 апреля я начал кампанию и обойдя по портам, вернулся в Севастополь и отсюда по составленной программе выходил ежедневно в море для стрельб и эволюций. Крейсерский отряд и подводные лодки принимали участие в наших маневрах. За меткость стрельбы комендоры получали большие денежные призы (от 25 до 150 рублей); за открытие подводной лодки давались также призы. За быструю погрузку угля (максимально 170 тонн в час) команда корабля отпускалась вне очереди на берег. На эскадре началось соревнование и состязание между судами, а это верный залог успеха. К началу июля механики легко держали полный ход (13,5 узлов), рулевые равнялись и командиры лихо управлялись на всех эволюциях. Я иногда во время азартной стрельбы на полном ходу эскадры делал довольно рискованный маневр «человек за бортом», бросая буек с полного хода; все стопорили машины, спускали шлюпки и подымали буек. В это время все снаряды, назначенные программою, были уже израсходованы и 5–6 лайб расстрелены. Артиллерийский бой кончался в 7–8 минут.

О стрельбах Черноморской эскадры проведали иностранные морские агенты в Петербурге, И в июле прибыл в Севастополь вначале американский агент, а вслед за ним германский – адмирал Гинце. Он числился состоящим при особе Государя присланным от императора Вильгельма. Остановились они в гостинице «Кист», выходящей окнами в море. Побывали с визитом у главного командира, пробовали заговорить о занятиях эскадры, но от него ничего не узнали. Американец вскоре уехал, а Гинце остался и наблюдал из окон гостиницы наши выходы в море. В те дни я уходил дальше, и он ничего не видел. Тогда он приехал ко мне на корабль с визитом и сообщил, что едет в Ялту, но вид Севастополя и моря его так привлекает, что он решил провести здесь несколько дней. Я принял его, как подобает, любезно, с шампанским, и согласился с ним, что виды Крыма прекрасны. Говорил он затем о маневрах эскадры; я на это сказал, что это обычная летняя практика, какую ведут все военные флоты. С тем он уехал в Ялту.

Вскоре прибыл французский агент капитан 2 ранга Marquis de Bellois и привез письмо от Морского министра с разрешением не скрывать перед ним сведений о ходе наших маневров. Он выразил сомнение, чтобы на расстояниях 45 кабельтов можно было достичь хорошей меткости (объяснялось это тем, что на этом расстоянии наводчик уже не видит места падения снаряда, так как оно уже под горизонтом), и потому во французском флоте такое расстояние считается максимальным. На это я ему возразил, что у нас корректирует стрельбу не наводчик, а офицер, находящийся на марсе (высоты 100 футов). Я предложил ему на следующий день вместе отправиться в море на нашу обычную стрельбу по лайбе.

Ветер был довольно свежий, лайба бежала быстро под большим парусом. Проделав вначале несколько эволюций на полном ходу эскадры, мы в расстоянии 90 кабельтов начали пристрелку «вилкой» и, произведя залп всею эскадрой, сделали вторую пристрелку и второй залп, по которому лайба была разбита и легла. Вся стрельба вместе с 2-мя пристрелками продолжалась 17 минут. Маркиз следил со мною на мостике за всеми манипуляциями управляющего огнем старшего артиллерийского офицера. В корпусе лайбы сосчитали 6 пробоин и на парусе три дыры. Маркиз остался очень доволен. В французском журнале «Le Yahtte» появилась статья о нашей стрельбе и маневрах эскадры без описания приемов, которые считались секретными.

Эскадра заслужила отдых, и я, взяв с собой и крейсерский отряд, ушел гулять по Черному морю. Из Батума я на этот раз пошел в гости к болгарам, в Бургас и в Варну к принцу Фердинанду. В Бургасе на открытом рейде стоять неудобно, и я оставался там недолго. Съехав со своим флаг-капитаном, я был встречен на пристани депутацией от города и собравшейся публикой со школами, мужской и женской. Директор школы прочел мне приветственный адрес, в котором вечно благодарные «братушки» радостно приветствуют представителя великодушной России, избавившей Болгарию от тяжкого 400-летнего турецкого рабства. Эти сладкие слова, в которых чувствовались лесть, низкопоклонство и неискренность, не произвели на меня приятного впечатления. Ведь Россия не могла забыть, как скоро после освобождения Болгарии, в 1880-х годах болгары выгнали из страны русских министров и самого принца Александра Батенберга.

Поблагодарив, я громко провозгласил: «да здравствует живио! свободная Болгария и ее народ – „наши братушки!“» Когда я двинулся к коляске, я был очень смущен, когда ученицы стали сыпать мне под ноги розы. Я не знал, что делать, и, подняв одну, воткнул ее в петлицу мундира. Сев в коляску с флаг-капитаном, я отправился вначале в Собор, где ждал меня архиерей с кратким молебном; отсюда зашел к нему в дом с визитом, а затем посетил городского мэра, префекта и начальника гарнизона; всех их на следующий день я пригласил на корабль к обеду, а вечером ушел в Варну. Это уже был благоустроенный порт: гавань глубиной 22 фута с обширным каменным молом, построенным на собственные средства принца Фердинанда. В гавани стояли пароход-яхта «Надежда» (подарок России; капитан «Надежды» и все офицеры – молодые болгаре, воспитывавшиеся в Морском Училище в Петербурге) под военным флагом и три миноносца.

Возле гавани за узким перешейком лежит озеро, в котором болгарское правительство предполагает построить военный порт, прорезав в перешейке ворота со шлюзом. За гаванью – город, он быстро растет как единственный экспорт для богатой земледельческой страны, вывозившей пшеницу, виноград, лес, овощи в азиатскую Турцию и Грецию. За Варной начинаются отроги Балканских гор, и здесь уже видны у берега скалистые обрывы и вперемешку балки. На живописном высоком мысе висит у самого берега окруженный роскошной зеленью летний дворец принца Фердинанда «Евкеиноград». Он там обыкновенно проводит лето. Но несколько дней назад он уехал с семьей в Софию и прислал за мною министерский поезд, пригласив меня в Софию. Другой поезд был назначен для наших офицеров и боцманов, чтобы доставить им возможность проехать в Плевну, где российская армия в 1877 году положила сотни тысяч людей. Там в честь павших русских героев недавно был открыт храм-памятник. На открытие его ездили в Болгарию В. К. Владимир Александрович, и с этого времени возобновились с Фердинандом дружественные отношения.

20 июля я с флаг-капитаном и прикомандированным ко мне лейтенантом болгарского флота уехал в Софию. Дорога шла по зеленым полям, меж болгарских хуторов, окруженных садами; жирные снопы снятой пшеницы были уже собраны в высокие скирды. От засухи и солнца почти каждое поле было густо обсажено тенистыми липами, а то и целыми рощами слив. В рощах очень часто виднелись колодцы. Повсюду был виден достаток, крестьянское культурное хозяйство и сытость «братушек». Но по пути попадались иногда и турецкие селения, они казались запущенными, грязными, с засохшими деревьями. Вдали тянулся Балканский хребет. На редких вершинах его были видны белые снежные шапки, хотя июльское солнце палило жестоко.

В полдень были в Плевне; на станции была собрана депутация офицеров местного гарнизона во главе с комендантом; стоял почетный караул со знаменем и оркестром, игравшим русский гимн. В Плевне ожидали поезд с офицерами, полагая, что я еду вместе с ними для посещения Плевны. На вокзале был приготовлен завтрак. Комендант приветствовал; я ему ответил и отдал честь знамени и караулу. Но на приглашение завтракать объяснил, что спешу в Софию к принцу, а офицеры прибудут следующим поездом. Вечерело, когда мы свернули на юг, проходя в обрывах, прорезывающих хребет, направляясь в Софию. Здесь в живописных горах было несколько тоннелей.

В Софии на вокзале нас встретил российский посланник г. Сементковский-Курилло и повез к себе. Его семья нас ожидала в столовой за ужином, и мы ночевали в посольстве, а на утро посланник повез меня с визитами к столичным властям. Делая визиты, я объехал весь город. На улицах чисто, мостовая – плитняк и много новых красивых домов; часто сады, каштановые аллеи и вообще много зелени. В центре, на площади, конный памятник Александру II, возле – монументальное новое здание Народного Собрания. В 7 ч вечера, одев парадный мундир и все ордена, я отправился к принцу. Он принял меня в русском мундире с Андреевской лентой. Принц числился генералом русской армии и был шефом Минского полка, и имел орден Андрея Первозванного. Сидя со мной в своем кабинете, он выразил удовольствие, что Черноморский флот посетил болгарские порты, и сожаление, что не мог быть у меня на эскадре, так как государственные дела вызвали его неожиданно в столицу. Расспрашивал долго о состоянии нашего флота. Говорил об оборудовании Варненского порта на его собственный счет и о недостатке средств на постройку флота. С французского языка он перешел на русский, но это был испорченный болгарский; на нем он говорит хорошо, но с немецким акцентом. Говорил он о новом храме и о дружбе своей с В. К. Владимиром и его женой Марией Павловной (из Мекленбург-Шверинского дома, ее имя Элеонора, мать Великого Князя Кирилла Владимировича). Прощаясь, он сказал, что увидит меня сейчас за обедом.

В большом зале дворца собрались приглашенные к обеду. Были все министры с премьером Малиновым во главе, гофмейстер двора и две придворные дамы; из морских чинов, кроме меня и флаг-капитана, были два болгарских офицера: капитан 1 ранга, заменявший морского министра (за неимением флота в Болгарии нет морского министра), и мой attache.

Из внутренних покоев принц вышел под руку с принцессой, за ними шли два сына: наследник Борис – крестник Императора Николая, и младший Кирилл.

Сделав гостям общий поклон, принц представил меня принцессе, а потом двинулся с нею в паре вокруг зала, за ними все гости «в кильватер» попарно. Сделав три тура, эта процессия перешла в соседний столовый зал. В большой столовой, освещенной электрическими люстрами, был богато сервирован стол со старинной бронзою, севрским фарфором и цветами. Этикет придворный – за каждым стулом стоял валет в ливрее с гербами принца Кобургского. В центре стола друг против друга сели принц и принцесса, по обе стороны хозяйки сидели русский посланник и я, слева от меня сидел премьер-министр Малинов. По обе стороны принца – мой флаг-капитан и военный министр – старый генерал Марков.

В разговоре со мною принцесса вспоминала свою службу старшей сестрой на санитарном поезде в японскую войну (Санитарный поезд имени В. К. Марии Павловны – ее кузины. Поезд отвозил раненых русских воинов из Манджурии в центральную Россию.) и перешла на русский язык, который изучила за два года службы. Принцесса – старая женщина, но вышла замуж недавно за вдового принца, ему сосватала свою кузину В. К. Мария Павловна. Сыновья принца – от первой жены – принцессы Орлеанского дома. Принц породнен с австрийским, германским и старым французским дворами.

Обед отличался тонкими блюдами и хорошими винами, старый рейнвейн наливался в венецианские бокалы. Но сам принц пил минеральную воду (принц – большой гурман в молодости – теперь тянул одну ногу, страдая подагрою). Принц поднял бокал за Царя Николая и русский флот. Наш посланник ответил: «За принца, принцессу и болгарскую армию». Потом принц по-русски обратился ко мне: «За ваше здоровье». За обедом на хорах играл военный оркестр. После обеда курили в зимнем саду, там подавали кофе и фрукты. Принцесса курила с нами, приобретя эту привычку на санитарном поезде. Она очень проста и приветлива, но весьма некрасива. После принц вызвал меня в тронный зал и вручил мне Болгарский орден 1-й степени (звезда и крест на желто-черной ленте через плечо) «За военна заслуга». Часов в 11 разносили гостям соду-виски и подавали чай. Затем хозяева простились и ушли в свои внутренние покои.

Следующий день я объезжал с визитами всю русскую колонию – членов посольства и русских военных агентов. Вернувшись на эскадру, я получил приглашение от офицеров Варненской бригады на обед, даваемый офицерам эскадры в ответ на прием, сделанный адмиралом Сарнавским в мое отсутствие. 100 офицеров, наших и болгарских, собрались в манеже, украшенном зеленью и флагами обеих наций. Много было дружественных речей и тостов, пили изрядно сногсшибательной болгарской «сливницы» – крепкой болгарской водки из слив, от которой потом с непривычки болела голова. От полдня обед этот затянулся до 5 ч вечера. Нашим командам город также давал обед после посещения Плевны.

24 июля, утром, я выслал в море крейсерский отряд и дал ему тактическую задачу – отыскать меня с эскадрой в море, причем ни время моего ухода из Варны, ни направление (я должен был идти будто в Севастополь) эскадры ему неизвестны. Когда совершенно стемнело, я вышел с эскадрой на север, как бы направляясь в Одессу. Утром до полудня на аппаратах радио стали получаться сигналы; было очевидно, что где-то недалеко ищут меня миноносцы, и возможно, теперь они меня видят, но нам их не видно. Малая высота корпуса миноносцев и бездымный уголь – кардиф дают возможность им легко скрываться. Наоборот, высокий рангоут и дымовые трубы броненосцев видны издали. Часа через два я был окружен всеми восемью миноносцами. Я благодарил их сигналом, и все вместе пошли в Севастополь. За успешную находку миноносная команда была спущена не в очередь на берег.

В Севастополе пополнил запасы и на весь август ушел на Тендровский рейд. Там артиллерийская комиссия должна была дополнить опытной стрельбой некоторые детали новых таблиц, а три раза в неделю я выходил в море для эволюций и эскадренных стрельб на максимальных расстояниях – до 110 кабельтов. В Одессу по праздничным дням ходил миноносец, и иногда два, за свежей провизией и для съезда на берег желающих офицеров и всех комендоров-наводчиков очередного корабля.

15 августа, темной ночью, тихо вошел на рейд, точно крадучись, адмирал барон Н…н на учебном судне. Не показывая позывных, он стал вдали от эскадры, и вскоре на вельботе прибыл ко мне сам барон. На вопрос нашего часового: «кто гребет?», он у борта ответил: «матрос!». Тихо войдя без доклада в мою каюту и оглядываясь, нет ли посторонних слушателей, сел на мою койку и шепотом спросил: «Правда ли, что вы ранены, командиры перебиты, а уцелевшие офицеры спаслись бегством на косу?. Главный командир получил от севастопольской жандармской охранки весьма „точные“ агентурные донесения, что у меня на эскадре готовится всеобщий бунт команд. А по „собственным“ сведениям самого барона, „бунт будто уже состоялся“».

Я предложил ему папиросу, приняв его вопрос за шутку. Но он продолжал с серьезной миной: Главный командир поручил мне взять вас незаметно ночью к себе, на мой транспорт, и привезти в Севастополь, где вы можете укрыться, а когда уляжется бунт, я со своим учебным отрядом пойду с заряженными пушками, заставлю их сдаться и, вынув из пушек бойки, приведу усмиренную эскадру в Севастополь под конвоем своих кораблей. Я позвонил вестового, приказал подать чай и, привстав на койке, посмотрел на барона: «Скажите, барон, вы все это в шутку или всерьез?». Он, продолжая говорить таинственным шепотом, спросил: «Неужели это все сказки? Мы ведь имеем точные агентурные донесения».

«Это, барон, не только сказки, но провокаторская ложь! Мои команды заняты своим делом. Если бы был хоть слабый намек на бунты, то мы и сами сумеем справиться с ними. А уж бросить эскадру и спасаться бегством я бы не мог ни в каком случае. Передайте Главному командиру, что, если он боится так Тендры (Черноморские моряки боялись этого пустынного Тендровского рейда с тех пор, как на нем в 1905 г. бунтовал „Потемкин“». Когда я в прошлом году уходил туда в первый раз, то получил от нескольких жен боцманов и кондукторов анонимные письма с просьбой не ходить в это страшное место), я могу прийти в Севастополь, но не один, а со всею эскадрою и не сейчас, а когда комиссия закончит проверку таблиц. Барон уехал и незаметно покинул рейд. Дня три спустя Главный командир прислал мне телеграмму: «Вернуться с эскадрой в Севастополь». 20 августа я стал на свои бочки на Северном рейде.

От Главного командира я узнал большие новости. В силу производившихся реформ «По управлению флотом и Морским ведомством» береговая должность Главного командира упраздняется, а вместо нее будет должность командующего морскими силами Черного моря с постоянным пребыванием на эскадре. На эту должность назначен контр-адмирал Бострем – бывший товарищ Морского министра, не нравившийся Государственной Думе и потому смененный. Я возвращаюсь по требованию Государственной Думы в Балтийский флот с назначением младшим флагманом Балтийского флота и как окончивший двухлетний ценз, а на мою должность назначается контр-адмирал Сарнавский. Бывшие со мною все командиры– балтийцы отзываются. Я был совершенно удовлетворен, что за свое двухлетнее командование эскадрой мне удалось направить ее и привести к боевой готовности. Я ждал приезда контр-адмирала Бострема, чтобы сдать ему ее в море – на ходу, со стрельбой и эволюциями. Он вскоре приехал и поднял свой флаг на яхте «Эриклик».

Корабли Черноморского флота в походе. 1910-е гг.

20 августа я вместе с адмиралом Бостремом вышел с эскадрой в море. Пустили под парусом последнюю еще новую лайбу и с расстояния 90 кабельтовых проделали вначале на полном ходу эволюции, а затем, перейдя в строй курсовой дуги, начали эскадренный бой. Мои командиры на последнем дебюте лихо управлялись своими кораблями. Когда эскадра была в строе фронта, Бострем пожелал сделать рискованный маневр: «Человек за бортом», с выстрелом пушки был брошен буек, и все корабли с полного хода встали на месте как вкопанные; через минуту был спущен вельбот, он поднял буек, а через 5 минут эскадра двинулась дальше и полным ходом продолжала маневры. Этот маневр вполне безопасен при всех строях, но не в строе фронта. С расстояния до лайбы 90 кабельтовых началась пристрелка; спустя 7 минут был сделан залп, затем вторая пристрелка, через 8 минут второй залп по лайбе – она утонула. Затем новый начальник смотрел миноносные маневры, их представлял ему контр-адмирал Сарнавский.

5 сентября, утром в 10 ч, с адмиралом Сарнавским я объехал все суда, прощаясь с командами; на всех судах меня провожали криками «ура». Потом в Морском собрании офицеры эскадры чествовали меня завтраком во главе с адмиралом Сарнавским и начальником берегового Штаба капитаном 1 ранга Сапсаем. Мне было поднесено художественно исполненное акварелью меню с изображением выхода эскадры с Севастопольского рейда на стрельбу, с распиской всех офицеров, участвующих за завтраком. В прощальных речах черноморцы отметили, что «эскадра теперь и два года назад представляет огромный контраст: тогда офицеры боялись команд, и возвращаться на свой корабль считалось для них тяжелой повинностью, а теперь мы гордимся каждый своим кораблем. Теперь нам вполне ясно, что „строгий адмирал“ был прав, заставив нас корабль считать своим домом». Пожелав им дальнейшего прогресса в тренировке эскадры к боевой ее готовности, я сердечно простился и покинул Морское собрание.

На своем корабле я, поблагодарив офицеров и команду за совместную службу, приказал спустить мой флаг и на катере поехал по рейду прямо на вокзал. В этот момент мой флаг тихо спускался и по рейду гремел салют этому флагу. На перроне вокзала я застал всех офицеров эскадры во главе с адмиралами Бостремом и бароном Нолькеном. Тут же был выстроен эскадренный оркестр. За шампанским Бострем произнес краткую речь, я ответил тем же и, тронутый столь сердечными проводами, перецеловался со всеми. Лишь только двинулся поезд, оркестр заиграл марш… Прощай, Севастополь! Я чувствовал себя совершенно счастливым. По дороге я заехал в Окуловку к семье. Там я застал и свою дочь Наталию, приехавшую из Гельсингфорса, где ее молодой муж командовал миноноской. Я торопился в Петербург, чтобы устроить для семьи квартиру и определить сына в Морской Корпус. Жорж выдержал экзамен 5-м, был принят на казенный счет и очень гордился, надев кадетский мундир.

Я числился в должности младшего флагмана и был первым кандидатом для производства в следующий чин как окончивший контр-адмиральский ценз после двухлетнего командования эскадрою. Лично представиться Государю я не имел возможности, потому что он был в то время на «Штандарте» в финляндских шхерах и принимал французского президента или Вильгельма. Но вице-адмиральские вакансии все были заняты, и я состоял при Главном Морском Штабе, председательствуя в различных комиссиях.

Балтийский флот судов имел очень мало. За границу посылался лишь один отряд из трех броненосцев («Слава», «Цесаревич» и «Александр II») под командою контр-адмирала Литвинова с молодыми гардемаринами. Он ходил на один год в Средиземное море. В Балтийском море плавали только учебные отряды: артиллерийский, минный и кадетский. Ввиду печального результата японской войны Государственная Дума под науськиванием писателей «Брута» и Меньшинова, открыла кампанию против Морского ведомства, требуя реформ и сокращения личного состава. Министерство представило проект программы постройки нового боевого флота (дредноуты, крейсера, истребители, подводные лодки и прочее) и требовало ассигнования на это свыше 500 миллионов рублей. Дума отложила ассигнование до проведения новых реформ и поголовного увольнения в отставку старых адмиралов и высших чинов Морского Технического Комитета, Главного Морского Штаба и Адмиралтейств-Совета.

В угоду Думе в ту зиму «жертвою пало» около 20 человек: адмиралы Скрыдлов, Верховский, Вирениус, Нидермилер, Никонов, Лавров, Рожественский и многие другие, и сам министр, старый адмирал Диков, подал в отставку. Его сменил молодой контр-адмирал Воеводский, но Дума не могла его переварить. Вместо него в Думе являлся товарищ министра контр-адмирал Григорович. Этот умел ловко подлаживаться, обещая Думе все что угодно и какие угодно реформы.

Реформы состряпали в 2–3 месяца, переменив названия нескольких высших учреждений. Морской Технический Комитет переименовали в Главное Управление Кораблестроения, а Главное Управление Кораблестроения в Главное Хозяйственное Управление, Морской Корпус – в Морское Училище, Главных инспекторов назвали начальниками Отделов. Но адмирал Григорович под шумок дебатов отважился на свой страх заложить в Петербургском Адмиралтействе четыре дредноута по проекту Куниберти по 23000 тонн водоизмещения. Молодой министр, выскочивший по случайной протекции на этот пост и сам не имевший вице-адми-ральского чина, оттягивал представление Государю о производстве меня и еще двух контр-адмиралов – Успенского и Лилье, имевших ценз, на высший чин.

В мае я нанял в Гатчине зимнюю дачу и переехал туда с семьей на круглый год. Это требовалось для здоровья младшей моей дочери Ольги, несносившей петербургского климата. Дочь моя младшая Ольга перешла в Гатчинскую гимназию. В Петербург я ездил раза два в неделю в разные комиссии, а все остальное время мы жили в Гатчине, точно в курорте; гуляли в Приорате, в дворцовом парке с его живописными прудами и прозрачной, на редкость, водой. Бывали часто в зверинце, там целыми стаями пасутся олени, было там несколько медведей, лисиц и одна ручная волчица. Сын ходил в это лето в первое кадетское плавание, но в конце июля их отпустили на каникулы до 1 сентября. Весь август занимался велосипедным спортом, в котором он достиг виртуозной ловкости. Вдвоем с сестрой они устраивали по временам дальние экскурсии, например, в Царское Село или в Павловск и обратно.

В это лето товарищ министра адмирал Григорович поручил мне принять в казну недавно построенную на Копейском озере (у южного берега Финского залива, за Красной горкой, возле Копорской бухты) пристрелочную станцию для мин Уайтхеда. Между озером и берегом Капорской бухты был шириною 2 версты перешеек, поросший лесом, через него была проложена на высоких столбах проволочная висячая дорога, соединяющая пристань бухты со станцией. По проволочным канатам действием электромотора катались взад и вперед подвешенные кресла для пассажиров. Таким же образом пересыпались с пристани на станцию привезенные для пристрелки мины и разные грузы. Летом в хорошую погоду такое воздушное катание над лесом доставляет забавное удовольствие.

Окончив приемы, я вернулся в Капорскую бухту, а оттуда на миноносце зашел в Кронштадт навестить семью адмирала Вирена, назначенного Главным командиром.

В осень Государь проездом в Ливадию остановился в Севастополе, чтобы сделать смотр стрельбам и маневрам бывшей моей эскадре; за эти маневры сопровождавшие его министр Воеводский и контр-адмирал Бострем были произведены в вице-адмиралы.

ЧЕРЕЗ СИБИРЬ ВО ВЛАДИВОСТОК

В феврале, когда во флоте производятся так называемые инспекторские смотры, я получил приказ: произвести инспекторский смотр экипажам и судам Петербургского порта, а затем произвести смотр Тихоокеанской эскадре и судам Владивостокского порта. В течение 10 дней делал смотр зимующим на Неве кораблям, а на берегу – экипажам и порту. Мне в помощь был назначен флаг-офицер, молодой энергичный лейтенант.

10 марта мы с ним отправились во Владивосток по Северной дороге через Вологду и Вятку. Я взял купе 1-го класса в очень удобном новом поезде, и за 10 дней долгой дороги мы составили подробный отчет о Петербургских смотрах. Я был очень доволен, что этот случай, хоть из окна вагона, дал мне возможность увидеть Сибирь и север России. Вскоре за Уралом путь шел по бесконечным степям с богатой черноземной почвой; далее, в бассейне Енисея, потянулась тайга непроходимых лесов, затем Красноярск с исполинским мостом, и на 6-е сутки мы прибыли в Иркутск.

Здесь пересадка в другой поезд. Петербургский поезд, пройдя 4000 с лишком верст, подлежал осмотру и ремонту. За Иркутском поезд, подойдя к Байкалу, сворачивает вправо и описывает дугу по крутому обрыву южного берега озера и идет по кругобайкальской дороге. Вид этого дикого места весьма живописен: в глубоком ущелье величественных гор, поросших зеленым девственным лесом, лежит Байкальское синее море. За Байкалом – Чита, потом граница Манджурии. В манджурских степях часто попадались степные пожары: горела сухая трава на большом протяжении по всему горизонту, а иногда и вблизи самой дороги. Нам говорили, что местные жители – манджуры сами поджигают траву для удобрения почвы. Пошли манджурские станции: Хайлар, Цицикар и Харбин. Потом опять граница, русский Никольск и наконец Владивосток.

В Иркутске села бальзаковского возраста миловидная дама; провожавший ее молодой подпоручик очень трогательно с нею прощался. На пути за обедом, в столовом вагоне-ресторане, она оказалась весьма общительной и заговорила сама с моим адъютантом. Ездила в Иркутск к родным, а теперь возвращается к своему мужу – командиру полка в глухом Никольск-Уссурийске. Это был городок (не доезжая до Владивостока) исключительно военного характера. В нем стояло расквартированными несколько полков. Молодой лейтенант – высокий красивый брюнет – ей, видимо, очень понравился. Было несомненно, что эта полковая дама была из числа тех, что любят слушать «ночных соловьев». Лишь неудобная обстановка вагона была помехой полному успеху этого краткого дорожного романа.

Во Владивостоке была уже весна, лед растаял, и горы кругом зазеленели. Контр-адмирал Успенский (в одном со мною чине, но моложе по службе) флаг держал на крейсере «Богатырь» и жил на нем всю зиму, хотя был в вооруженном резерве. Под его командою состоял весь местный флот, в том числе и портовые суда. Я поселился во дворце командира порта и ежедневно с утра выезжал на рейд для смотра судов.