Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)

В конце вторых суток, поздно ночью, мичмана еще не ложились спать и с трепетом ожидали результата событий. Больше всех волновался предполагаемый отец (типичный южанин, смуглый брюнет) мичман К-в, бегавший по кают-компании из угла в угол. Его успокаивали товарищи, предлагая ему по временам коньяк для укрепления нервов. Наконец около 2 часов ночи вернулся с берега доктор С-в, весь красный, в испарине и с сильным запахом карболки, и поздравил К-ва с новорожденным сыном. Вмиг появилось шампанское, захлопали пробки, после поздравления все наконец успокоились и разошлись по каютам спать. Шум хлопающих пробок разбудил и меня; узнавши в чем дело, я, не вставая с койки, поздравил через жалюзи своей каюты молодого отца.

Но этот эпизод вскоре приобрел довольно забавный характер. Оправившись от болезни, шаловливая «старушка» (ей уже около 35-ти лет) Ойе-сан, разглядывая своего рыженького курносого мальчика, признала в нем несомненного сына рыжего лейтенанта, с которым она жила в то время, когда мичман К-в завел с ней случайный роман, и в своем простодушии призналась в этом нашим мичманам. Они не замедлили разгласить об этом в кают-компании и от сконфуженного К-ва потребовали теперь вина как реванш за напрасно выпитое ночью шампанское, и на этот раз веселая молодежь праздновала разжалование К-ва из «отцов» в «кукушки».

Пасха на судах отряда была встречена с подобающим торжеством заутреней. В кают-компании был богато убранный стол с куличами, окороками и всевозможными тортами («таберо»), исполненными японскими кондитерами с отменным искусством. Для команды были заказаны пасхи, куличи и проч. Командиры судов были приглашены Наследником разговляться на «Азов», а я, оставаясь за командира, ночью после заутрени христосовался с командой.

Наследник, приехавший к нам на фрегат христосоваться, поздравил меня с производством в капитаны 2 ранга («за отличие»); об этом была получена телеграмма из Петербурга от Морского министерства. Меня это очень обрадовало и подбодрило. Для производства «по линии» моя очередь подошла бы только через два года, так как в то время лейтенанты сидели по 12 лет в чине. Для нашего командира это было тоже сюрпризом; очевидно, представление шло или от адмирала Бассаргина (от имени Наследника), или, что еще вероятнее, со стороны Начальника Главного Морского Штаба адмирала П.П. Тыртова, которому командир «Азова» Н.Н. Ломен сообщал в письмах о всех условиях нашей службы на «Мономахе».

В воскресенье наши суда и стоявшие на рейде иностранцы расцветились флагами, а с японских судов пускали «дневной фейерверк», состоящий в том, что каждая ракета в конце своего полета выбрасывала в воздух различные фигуры из тонкой бумаги: русский флаг, модель корабля, матрос, двуглавый орел и проч.; эти фигуры, раскрывшись парашютами, медленно плыли в воздухе и уносились ветром в море.

Из Токио прибыл министр двора и привез от Микадо ордена для Наследника и офицеров нашего отряда. Я получил орден Восходящего Солнца 3-й степени. Спустя несколько времени, после покушения в Киото на Наследника, Микадо засыпал нас орденами, и я тогда получил еще орден «Священного сокровища» офицерской степени.

В конце пасхальной недели наш отряд вышел с целью обойти главнейшие порты Японии и закончить Иокогамой, где Микадо ожидал Наследника. Со времени последнего политического переворота в 1871 г., т. е. образования цельной Японской Империи, Сацумский князь – единственный из бывших удельных князей – и до сего времени сохранил свою автономию. В Кагосиму отряд пришел в тот же день около 4 часов дня. Это просторная, совершенно закрытая бухта, на западном берегу ее, на высоком обрывистом утесе, расположен древний город – столица Сацумского княжества. Черные густые облака, висевшие над городом, скрывали его от глаз, лишь изредка показывались некоторые крупнейшие из храмов или остроконечные башни характерного стиля с семью-восемью крышами, расположенными одна над другой. Кагосима есть как бы центр или узел вечно бурлящих подземных сил японского архипелага. Здесь землетрясения – обычные явления; очертания берегов, морское дно и окрестные горы с частыми вулканами постоянно меняют свои контуры. За два дня нашей стоянки мы неба не видели; над головою висели черные тучи, воздух пропитан удушливыми газами, на ближайших вулканах и по небу беспрерывно сверкали молния или зарница.

Княжество славится издревле своими изделиями из сацумского фарфора, на золотом фоне художественная живопись тушью и красками, различные сцены из рыцарской эпохи японской истории. Этот фарфор очень дорого ценится, и в настоящее время старого сацума в продаже нигде уже нет. Он сохранился лишь в княжеских сокровищницах и дворцах; маленькие вазочки и чашки, которые продаются под именем сацума, есть художественной работы подделка. Европейцы успели давно вывезти все, что было в продаже из старого сацума.

Броненосный фрегат «Владимир Мономах» под флагом цесаревича. Кобе, 1891 г.

Наследник провел день у князя. Князь ему ответил визитом на «Азов» и подарил ему несколько ценных ваз. В конце второго дня отряд наш направился Симоносакским проливом в Японское Средиземное море и 25 апреля стал на якорь в Кобэ на рейде, выстроившись вдоль городской набережной, все 7 судов: «Азов», «Мономах», «Нахимов», «Джигит», две сибирские канонерки «Манджур» и «Соболь» и доброволец «Петербург». На рейде стояли два японских учебных судна: корвет и канонерка.

В Кобэ отряд зашел с тем, чтобы отсюда Наследник мог проехать внутрь страны и ознакомиться с самым центром японской промышленности, сосредоточенной в Осаке и древней столице Киото, лежащей в 2-х часах езды отсюда по железной дороге.

26 апреля Наследник и принц Греческий Георг отправились со свитой в Киото в сопровождении посланника Шевича и японских властей, присланных от Микадо в качестве гидов. Для избежания помпы и официальных встреч путешественники были в штатских платьях. В Киото остановились в гостинице с японской обстановкой и вели жизнь частных туристов, объезжая ежедневно на джинрикшах город и его окрестности для осмотра дворцов, храмов, фарфоровых и шелковых фабрик и т. п.

ПОКУШЕНИЕ НА НАСЛЕДНИКА

29 апреля в 5 часов вечера была получена срочная телеграмма из Киото от князя Барятинского о покушении на Наследника при проезде его со свитой в соседний городок Отсу. Стоявший на улице на посту полицейский офицер (состоявший в политической партии самураев-националистов) ударил его два раза саблей по голове, причем рассек котелок и нанес две режущие раны на левой стороне темени с обильным кровотечением.

Партия самураев-националистов придерживается лозунга «Япония для японцев». Они враждебно относятся к европейцам вообще (нечто вроде нашего «союза русского народа»). В этот момент джинрикша и весь кортеж, едущий за ним гуськом, остановился; принц Георг, ехавший вторым, выскочил из колясочки и наотмашь ударил офицера по голове толстой бамбуковой тростью и свалил его с ног, а японец-рикша, везший Наследника, схватил саблю упавшего преступника и стал пилить ею по шее.

Эту историческую трость в следующем 1892 г. Император Александр III выписал из Афин в Петербург, отдал ее ювелиру отделать драгоценными камнями и поставить дату – 29 Апреля 1891 г. и отправил принцу Георгу в Афины со своим генерал-адъютантом. Преступник был сейчас же связан и арестован, а Наследник, присев на пороге дверей находящейся рядом лавки, носовым платком удерживал кровотечение. Доктора Попов и Рамбах наскоро промыли рану водой, принесенной японкой – хозяйкой лавки. Остановив кровотечение, доктора потребовали немедленно возвращения раненого в гостиницу: в тот же вечер была произведена операция с наложением швов на оба разрыва. К вечеру температура поднялась до 38° Ц. Но Цесаревич все время был совершенно спокоен и уговаривал свиту остаться в Киото и продолжать начатые экскурсии в окрестностях древней столицы. Но доктора требовали возвращения на корабль, как только температура упадет до нормальной.

Полученная телеграмма произвела на отряде тревогу, и в тот же день с «Мономаха» и других судов было отправлено в Киото по несколько офицеров (набралось до 25 человек), вооруженных револьверами, в качестве охраны к Наследнику, так как на отряде предполагалось, что нападение было не единичным, а результатом целого заговора. Свита Наследника нервничала и волновалась, но по приезде в гостиницу наших офицеров все вскоре успокоились. Наследник поблагодарил офицеров и просил их возвратиться после ужина в гостинице на отряд, так как он не верит в заговор, а в своем доверчивом простодушии считал это покушение единоличным или даже припадком умопомешательства больного японского фанатика. Дня через два температура у Наследника понизилась до нормальной, и он возвратился со свитой на «Азов». От Государя была уже получена срочная телеграмма: «отставить дальнейшее путешествие по Японии и немедленно идти во Владивосток».

Командир фрегата «Память Азова» капитан 1 ранга Н.Н. Ломен. 1890 г.

Одновременно Микадо телеграфировал Наследнику, что он немедленно сам прибудет в Кобэ, чтобы извиниться перед ним за дерзкое преступление его сумасшедшего подданного и просить продолжать путешествие с ним вместе до Иокогамы и Токио, где его ожидают уже давно. Действительно, на следующий день в Кобэ прибыл Микадо на военном корабле, и его сопровождал новый быстроходный крейсер «Яйеяма» (авизо «Ясана»). Прибытие императора было встречено по Морскому уставу церемониально, с многочисленными салютами и расхождением по реям, с криками ура и проч. и проч… Потом Микадо поехал на катере с визитом на «Азов», ему при отваливании с «Азова» – салют. Затем Наследник поехал с ответным визитом на японский корабль, и при отваливании ему опять салют с японца. В этот день было шесть салютов, каждый по 21 выстрелов. Микадо со своими кораблями оставался до следующего дня, ожидая ответной телеграммы от Александра III на его повторную просьбу разрешить Наследнику продолжать путешествие в Иокогаму. Но полученный ответ был тверд и настаивал вторично на немедленном уходе всей эскадры из Японии во Владивосток.

8 мая наша эскадра под флагом Наследника и японский отряд под штандартом императора одновременно снялись с якоря и, отсалютовав взаимно друг другу, покидали рейд Кобэ и направились в разные стороны: мы на запад во Владивосток, а Микадо на восток в Иокогаму.

11 мая 1891 г. отряд наш под флагом Наследника в пасмурный, холодный, туманный день входил на Владивостокский рейд. С крепости и судов Сибирской флотилии гремел салют, а на пристани были собраны высшие военные и морские власти Дальнего Востока, выстроены шпалерами гимназии и городские школы, а берега и Светланская улица пестрели городскими жителями. Вновь построенная на берегу каменная триумфальная арка «Николаевские ворота», пристани и городские улицы были убраны флагами и зеленью. Суда нашего отряда выстроились вдоль берега в одну линию. Приняв рапорты властей на «Азове», Наследник съехал на берег вместе со свитою и обошел фронт выстроенных войск. «Ура» гремело в воздухе, институтки бросали цветы, а одна мещанка в порыве энтузиазма скинула с себя шелковую косынку и бросила Наследнику под ноги, очевидно, с целью получить на ней отпечаток его ноги, но он аккуратно перешагнул через и, не задев ее, пошел по фронту войск и школ. Приняв «хлеб-соль» и депутатские приветствия, Наследник поехал в собор, в крепость и порт.

Установив фрегат на два якоря «фертоинг», я с мостика в бинокль обозревал город, которого не видел 10 лет. Город значительно вырос и изменился: появились каменные дома, новый дом с парком главного командира, дом военного губернатора, морской клуб, несколько новых пристаней, коммерческий порт с краном, вокзал железной дороги, а вокруг бухты на горах появились крепостные форты и шоссейная дорога между фортами. Но пресловутая Светланская улица была вымощена лишь в центре, у собора, а в остальном своем протяжении шла по балкам и ухабам, как 10 лет назад.

На западном берегу бухты был уже построен небольшой вокзал – конечный пункт строящегося тогда Великого Сибирского пути, и от вокзала была проложена наскоро железнодорожная ветка в 2 версты длиною в направлении на Хабаровск. Здесь на следующий день возле вокзала Наследник произвел закладку будущей Сибирской дороги, положив первый камень и серебряную закладную доску. Затем на небольшом поезде строители дороги провезли его до конца ветки. Тогда же была произведена и закладка первого сухого дока, названного «Николаевский». Дней пять ушло на все эти торжества, и наконец был назначен день отъезда Наследника через Сибирь в Петербург; первую часть пути он должен был ехать до Хабаровска на лошадях, затем по Амуру на пароходе до Сретенска и далее опять на лошадях до Челябинска, где уже строилась западная часть Сибирского пути.

Накануне отъезда Наследник принял от офицеров эскадры прощальный обед и изъявил желание, чтобы обед состоялся на «Мономахе», так как ему хотелось побывать в нашей кают-компании и на прощание занести свое имя в мономаховской почетной «трубе», т. е. в световом стеклянном люке. В эту трубу поднимались редкие почетные гости (вместо качаний на «ура») при званых обедах и торжественных чествованиях. Чтобы разместить 170 офицеров эскадры, пришлось всю верхнюю палубу фрегата превратить в грандиозную столовую. Наши офицеры энергично принялись за дело; поставлен был тент, внутренность затянули флагами; с берега привезли кадки с пальмами и цветами; устроили фонтан, и вся палуба под тентом превратилась в роскошный столовый зал. В полдень съехались все командиры судов и офицеры, затем прибыл Наследник со свитой и адмиралами Назимовым и Басаргиным.

Ввиду того, что у Наследника на голове была еще повязка и рана не освобождена от швов, то доктора просили вина ему не наливать и не упоминать в тостах о покушении, чтобы этим не вызвать у него волнений и прилива крови к голове. Но тем не менее в конце обеда Ф.В. Дубасов произнес глубоко прочувствованную речь, в которой он выразил Цесаревичу благодарность от имени всех чинов эскадры за его сердечные заботы и милостивое внимание ко всем чинам. Наследник был тронут словами Дубасова и в нескольких словах выразил чувства искренней признательности всем соплавателям на его эскадре. Все тосты сопровождались соответственными гимнами или маршами нашего судового оркестра.

После обеда все спустились в кают-компанию и здесь при тосте за Наследника офицеры подхватили его на руки и с криками ура подняли его в «трубу». В ней на стенке он начертил: «Николай. Прощай, дорогой Мономах 17/V 1891 г.». Когда его спустили вниз, то на лице его играла радостная улыбка, что наконец-то и он побывал в «трубе». Потом на верхней палубе была снята группа всех офицеров с Наследником в центре. Простившись в нами и поблагодарив нас за обед, он переехал на «Азов» на нашем катере, офицеры были гребцами на веслах, а я на руле. Наша команда с марсов провожала его криками ура!. Вечером с «Азова» были присланы подарки командиру и мне – чеканного золота чарки в древнерусском стиле, усыпанные драгоценными камнями. Офицеры получили перстни, часы и запонки; боцмана – часы, а команда – деньги.

18 мая, после напутственного молебна в соборе, Цесаревич со свитой уехал на тройках в Хабаровск. Тройку Наследника, убранную цветами, вызвались конвоировать кавалькадой до первой станции Никольское десятка два офицеров и с ними две барышни Старцевы – лихие спортсменки, дочери известного пионера и колонизатора Дальнего Востока Старцева. Дальше до Хабаровска их сопровождал конвой из забайкальских казаков. На отряде сразу все стихло, он как бы осиротел. Командиром «Азова» назначен был Бауэр (Ломен уехал в Россию через Америку). Нашим отрядом командовал П.Н. Назимов, собиравшийся вернуться скоро в Россию и ожидавший на смену адмирала П.П. Тыртова. У нас, на «Мономахе», командир скучал и нервничал, ожидая приказа о сдаче фрегата новому командиру.

Мой фрегат почувствовал наконец усталость и потребовал капитального ремонта всех своих частей. Обязанному каждый момент быть готовым следовать в кильватер за «Азовом» и принимать участие в торжественных встречах и приемах, ему за весь последний год некогда было и думать об отдыхе и каком-либо ремонте. Теперь обнаружилось, что все его механизмы требуют капитальной переборки, котлы – чистки, рангоут пришлось весь снять и некоторые его части заменить новыми. Наружная медная обшивка обросла ракушками и требовала обмена многих листов, оборванных еще в Суэцком канале. Для последних работ фрегат требовалось ввести в док, поэтому они были отложены до осени, т. е. до ухода в Японию, где большой док в Йокосуке мог вместить наш фрегат. Все остальные работы было решено произвести теперь, во Владивостокском порту, на это мне дано было около трех месяцев сроку, и окончить к 1 августа.

Фрегат я перевел ближе к порту и приступил к его ремонту при посредстве судовой команды, а порт давал нам только средства своих мастерских и материалы. За день до перехода в порт адмирал Назимов получил телеграмму о замене Дубасова новым командиром. По объявлении приказа Дубасов сдал фрегат капитану I ранга С. и решил съехать с фрегата поздно вечером, около 10 ч., ни с кем не прощаясь, когда команда уже спала, а большинство офицеров было на берегу. Он простился только со мною и на своем вельботе переехал на японский пароход, с которым должен был отправиться в Иокогаму, а оттуда через Америку в Европу и вернуться в Россию. Таким образом была избегнута возможная демонстрация, и мы очутились перед лицом нового командира, который на утро прибыл на фрегат и был принят сразу в кают-компанию и приглашен к обеду (это было воскресенье). Итак, наша кают-компания (после двухлетнего плавания) стала опять видеть у себя за воскресным обедом своего командира.

Капитан I-го ранга С. (О. Старк – прим. ред. альм. «БКМ») – спокойный и молчаливый флегматик – имел характер типичного финляндца, ничему не мешая и ни к кому не придираясь, представляя фрегатской службе идти своим порядком. Мне он предоставил полную самостоятельность в производстве начатого ремонта. Сам он неизменно ночевал на берегу, на фрегат являлся (к 8 часам утра) к подъему флага и после завтрака уезжал домой до следующего утра. По воскресеньям я от имени кают-компании приглашал каждый раз и жену его Марию Ивановну.

При таком порядке командир вечером никогда не бывал на фрегате, и я за первые два месяца (июнь и июль) не имел возможности съехать на берег даже в баню. В конце июля у командира на берегу был назначен вечер, и от имени жены он пригласил нашу кают-компанию и меня особо. Но так как он сам съехал к себе на берег, то я не мог нарушить Морской устав и на вечер к ним не явился. На утро, приехав на фрегат, командир сообщил мне, что жена его очень сожалела о моем отсутствии. На это я очень корректно дал понять ему, что оставить фрегат в отсутствие на нем командира я не имел права.

В начале августа он однажды предложил мне съехать на берег. Я воспользовался, пообедал в клубе и сделал прогулку в окрестностях Владивостока. Но когда я вечером вернулся на фрегат, то командир только этого и ожидал и тотчас же уехал ночевать на берег. Сам С. был симпатичен, но вместе с ним на фрегате появился новый ревизор, списавшийся с «Азова», лейтенант М., служивший с С. ранее на одной из сибирских канонерок. Этот офицер, антипатичный и злой на язык, внес в кают-компанию атмосферу скуки и раздора. В нашей кают-компании было несколько талантливых офицеров: музыкант – мичман Михайлов, живописец – лейтенант Дядин, математик – Пашенный, лингвист и остроумный рассказчик – И.А. Нелидов, и, наконец, милый весельчак и атлет М.М. Скаловский, бывший ревизор.

Общее настроение мономаховской кают-компании, до сего времени отличавшееся веселым остроумием и дружественной благовоспитанностью, заменилось теперь сдержанной молчаливостью, в которой преобладали хамские возгласы и прибаутки одного человека. Почти всегда бывает так, что благовоспитанное общество невольно уступает грубому нахальству и хамскому невежеству нескольких дикарей-босяков, не стесняющихся взять в свои руки главенство над совестливым обществом. В справедливости этого явления мы достаточно убедились во время террора (1918–1919 гг.) большевиков-коммунистов, которые диким нахальством и хамской жестокостью взяли верх над интеллигенцией и растоптали народную честь и совесть 100-миллионного русского населения.

Я поднял обновленный рангоут; вытянул такелаж и привязал паруса; судовые механизмы, артиллерия и минное вооружение были также приведены в порядок, и фрегат после капитальной окраски принял вид красивого морского щеголя. С половины августа я начал правильные ежедневные учения, чтобы освоить команду с корабельным расписанием, которое пришлось составить вновь, так как в это время мы получили около 150 человек-новобранцев, взамен ушедших в запас. К 1 сентября правильность и быстрота всех судовых маневров достигла той лихости и виртуозности, каковые в ту эпоху требовались от судов дальнего плавания.

В сентябре адмирал Назимов отправил нас в двухнедельное практическое парусное крейсерство в водах Японского моря.

Первые два дня мы производили артиллерийские и минные стрельбы, а затем прекратили пары. При своем громадном водоизмещении фрегат не мог ходить под парусами более 8-ми узлов, но повороты оверштаг и через фордевинд нам удавалось делать довольно удачно. В это осеннее время бывали и свежие ветра, баллов до 9; налетали и шквалы; приходилось брать рифы. Это непродолжительное крейсерство было полезно для молодых матросов и приучило их несколько к корабельному порядку. Сделавши несколько рейсов в заливе Петра Великого от берегов Кореи до японского берега, фрегат вернулся во Владивосток, где мы простояли октябрь, занимаясь исподволь судовыми учениями.

За это время я съезжал несколько раз на берег и к вечеру возвращался на фрегат, где уже с нетерпением ждал меня командир и стремительно улетал на берег ночевать к жене. Нам, балтийским морякам, считавшим кают-компанию своим домом и привыкшим к холостой скитальческой жизни за дальние плавания, было странно видеть старого моряка, который за полгода стоянки во Владивостоке не мог хоть одной ночи проспать без жены, в капитанской каюте, обставленной с полным комфортом и всеми удобствами. В нашей кают-компании на эту тему нередко острили и подымали вопрос: как же будет потом, когда мы уйдем в Японию и далее, в Россию? Неужели жена командира не отпустит его и будет сопровождать нас во весь предстоящий еще год дальнейшего нашего плавания? И увы! опасения наши сбылись. Мы в Японию, и Мария Ивановна за нами. Там мы проболтались всю зиму (до апреля 1892 года), и она прожила в Нагасаки полгода, и командир неизменно ночевал на берегу. Затем, когда на обратном пути мы в апреле ушли в Гон-Конг, и Мария Ивановна туда же отправилась на японском пароходе; потом мы в Сингапур, и она в Сингапур, и так далее вплоть до Порт-Саида, где уже поневоле пришлось расстаться, потому что оттуда пароход пошел на восток в Одессу, а мы должны были идти на запад, чтобы через Гибралтар вернуться в Кронштадт.

Наши офицеры, натерпевшиеся много горя от присутствия на корабле в первый год плавания жены 1-го командира, теперь уже с большой тревогой ожидали повторения неприятных эпизодов и, хотя симпатизировали О. С., но в душе многие сожалели об уходе Дубасова, который теперь уже, несомненно, был бы одиноким, а новый командир был всегда неразделен с супругой. Утешались только тем, что сама Мария Ивановна была проста и приветлива; но боялись не каждого супруга в отдельности, а комбинации их обоих вместе; тяжким опытом было неоднократно дознано, что каждый в отдельности мог быть очень мил, но «винегрет» из капитана и капитанши, при условиях корабельной службы, был часто невыносим для офицерства.

В октябре стало холодно и скучно. Рейд опустел, сибирские суда окончили кампанию; адмирал Назимов с крейсером «Нахимов» ушел в Японию, где он должен был сдать эскадру адмиралу Тыртову, прибывшему туда через Америку, а сам собирался уехать в Россию так же, на пассажирском пароходе, а «Нахимов» отослать в Кронштадт. На рейде появился тонкий лед, и верхние склоны окрестных гор покрылись снегом. На берег уже никто не ездил, исключая командира, и все с нетерпением ожидали ухода в Японию.

Получив приказ, 2 ноября фрегат при неожиданно прояснившейся солнечной погоде, попрощавшись салютом с крепостью, ушел в Иокогаму, где он должен был войти в док порта Йокосука для ремонта подводной обшивки. В тот же день Мария Ивановна с 8-летней дочкой Олей переехала на «Азов» и уехала на нем в Нагасаки, где она должна была поселиться на всю предстоящую зиму, так как наш фрегат должен был по окончании доковых работ перейти на зимовку тоже в Нагасаки.

Обойдя остров Аскольд, мы легли на восток и пошли Сангарским проливом, затем в океане мы имели довольно свеженький ветерок, прикинули паруса и побежали в Иокогаму. Здесь, в Курасиве, даже при неправильной волне, фрегат покачивало очень плавно, и мы еще раз убедились в его прекрасных морских качествах. С таким кораблем можно сродниться и полюбить его как нечто живое, как кавказский горец сживается со своим конем. Теперь в особенности фрегат, чистенький и обновленный от киля до клотика, стал родным для меня и всех тех старых офицеров, которые плавали на нем еще в Средиземном море.

Белый, снежный конус красавицы Фузиямы, освещенный восходящим солнцем, высоко горел на зимнем темно-голубом небе, когда мы поворачивали из океана, входя в Иокогамский залив. Пересекая его, мы пошли прямо в Йокосуку – японский военный порт, лежащий в ущельях высокого берега в расстоянии 15–20 миль от Иокогамы. Вошли в док и принялись за ремонт подводной части. Адмирал П.П. Тыртов был уже в Иокогаме со своим флаг-офицером лейтенантом Дюшеном (в 1909–1911 гг. генерал-лейтенант по адмиралтейству C.Л. Дюшен был Начальником Главного Управления Кораблестроения и впоследствии – членом Главного Морского Суда) и временно проживал в гостинице. Спустя несколько дней адмирал посетил наш фрегат в доке. Он привез мне письмо от жены. Тыртов видел мою жену перед отъездом из Петербурга и передал мне, что она совершенно здорова. Он обещал, что «Мономах» через год, т. е. к осени 1892 года вернется в Кронштадт. Тогда же он сообщил мне, что высшее морское начальство оценило мои труды по приведению фрегата в должный боевой вид, а прекращение конфликтов кают-компании с бывшим командиром приписало моему такту. Это и было причиной моего производства «за отличие» в капитаны 2 ранга. Письмо жены и благоприятные известия из дому меня очень обрадовали и успокоили. Теперь я мог уже спокойно и терпеливо ждать возвращения домой.

За три недели нашей стоянки в доке мне удалось побывать несколько раз в Иокогаме (теперь в отсутствие жены сам командир постоянно сидел на фрегате), и я сделал там много покупок-подарков для привоза в Россию. Йокосука соединен железнодорожной веткой с Иокогамой; это расстояние поезд проходит около 40 минут. На середине этого пути имеется буддийский храм, и возле него стоит известный бронзовый «Дай-будс»; это исполинская фигура Будды с полузакрытыми глазами в «состоянии рамолисмента», как его обычно изображают. Внутри пустотелой литой фигуры находятся молельня и помещение для бонзы. В одну из поездок в Иокогаму я с офицерами остановился там и осмотрел этого идола.

В первых числах декабря фрегат вышел из дока, и после пробы машины мы покинули Йокосуку и пошли океаном в Нагасаки, там уже с месяц жила Мария Ивановна, и командир торопился после столь «долгой» разлуки, как на медовый месяц. Этому супружеству было в то время в общей сложности не менее 90 лет (ему 48, а ей около 42 лет). Зима стояла в этом году холодная и сырая. В Нагасаки было пасмурно и даже темно от висевших низко темных облаков; верхушки гор были покрыты снегом; по ночам бывали заморозки до 2° К. В первый же день по приходу командир перебрался на берег и затем ежедневно приезжал на фрегат только к подъему флага, а после обеда исправно уезжал домой. Капитанша была на «сносях» и потому приезжала на фрегат не каждое воскресенье. Фрегат поставили в глубине рейда, поближе к Иносе, чем воспользовались мичмана и завели сейчас же себе жен на целую зиму.

Перед Рождеством на рейд прибыл «Азов» под флагом адмирала Тыртова, и оба фрегата (приказом по флоту название «фрегат» было заменено словом «крейсер») безвыходно провели здесь всю зиму до апреля 1892 г. Темные и сырые зимние дни с поздно восходящим солнцем (около 9 часов утра) породили у нас на рейде эпидемию инфлуэнции (в тот же год эпидемия инфлуэнции обошла все страны земного шара), и на обоих наших судах переболели поочередно буквально все офицеры и вся команда. В нашей кают-компании только старший врач и я не подверглись этой болезни.

Рождественские праздники на обоих судах прошли с обычными елками и подарками для команды. Январь и февраль протекли на фрегате монотонно: при сырой погоде пришлось отвязать паруса, поэтому парусных и рангоутных учений не было вовсе. На берег я съезжал очень редко. В конце января жена командира родила сына; наш доктор его принимал, и на фрегате его крестили в орудийной кадке вместо купели, П.П. Тыртов был его крестным отцом; его назвали Владимиром в честь корабля («Владимир Мономах»).

В марте стало тепло, горы позеленели, и зацвела японская весна. На фрегате снасти оттаяли, и я перед Пасхой вытянул такелаж к предстоящему плаванию и привязал паруса. Рангоут и наружный борт были заново выкрашены, и к Пасхе фрегат принял опять щегольский вид. Теперь уже мы ожидали со дня на день телеграммы об уходе в Россию. Приготовлен был традиционный вымпел в 40 саж. длиною, чтобы поднять его с торжеством в день ухода из Нагасаки. На второй день Пасхи офицеры «Азова» пригласили нашу кают-компанию на прощальный обед и там узнали, что адмирал Тыртов получил уже телеграмму о нашем уходе.

День был назначен адмиралом 9 апреля, а час ухода, 2 ч. пополудни, был выбран самим командиром и, надо признаться, очень неудачно: в этот час под действием приливных течений суда на Нагасакском узком рейде стояли поперек бухты, загораживая выход, и нашему фрегату, стоявшему внутри рейда, пришлось выходить мимо «Азова» и резать адмиралу корму (что требуется морскими обычаями), пробираясь в узком промежутке между «Азовом» и берегом, где глубина была около 18 фут. (фрегат наш сидел 25 футов). В торжественный момент огибания адмиральской кормы, когда команда была послана по марсам и кричала «ура», музыка играла на обоих судах и матросы бросали старые шапки за борт, наш командир, мало знакомый с поворотливостью фрегата, не сумел тонко обрезать корму «Азова» и, приткнувшись к отмели, сел на 18-футовую банку!