Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

ЛЕТО НА РИЖСКОМ ВЗМОРЬЕ

Мы выбрали Эдинбург как самый чистый и здоровый, закрытый дюнами от морского ветра, с прекрасным пляжем в несколько верст и расположенный в сосновом парке. Эдинбург надо считать лучшим курортом на берегу Рижского залива. Лето было отличное, дети купались в море и делали прогулки в Маиоренгоф, где была их любимая кондитерская. Оттуда иногда возвращались назад на пароходике по реке Аа. В пансионе жило около 40 лиц, и все, конечно, были между собой знакомы. Раз в неделю собиралась компания, и мы ездили в Ригу, дамы за покупками «ненужных вещей», а мужчины, чтобы посмотреть город, а больше затем, чтобы погулять в Верманс-парке, выпить хорошего пива.

Детям надо учиться, и 15 августа мы вернулись в Кронштадт. Теперь я уже выплавал Владимира за «20 кампаний» (орден Св. Владимира с бантом «20 кампаний» давался за 120 месяцев, проведенных в море) и выслужил «морской ценз» для производства в адмиралы, и получал пенсию «за долговременное командование судами». Стало быть, морская карьера была уже обеспечена. Пришлось поступить на береговую должность и принять 10-й экипаж. Признаться, я не особенно охотно принялся за очистку «Авгиевых конюшен», но порядок прохождения службы требовал пройти и этот ценз до производства в адмиральский чин. Часть судов, зачисленных в 10-й экипаж, плавала в Тихом океане, поэтому из общего списка 3000 человек, судовых команд в экипаже к осени оставалась половина. Флотских офицеров в экипаже не было вовсе, все они плавали за границей. В экипаже имелись два офицера по адмиралтейству, переведенные из сухопутных частей, находившихся в Кронштадте, и не имевшие в глазах матросов никакого авторитета, на каждого из них приходилось по 5–6 рот командования; сверх того, старший был моим адъютантом и командовал всем батальоном во время парадов и строевых учений, а младший заведовал столовой, мастерскими, экипажным обозом и ремонтом здания.

При таком недостатке офицеров команды были предоставлены сами себе, и мало-помалу в экипажах стали учащаться случаи нарушения порядка и дисциплины, и развелось бродяжничество по кабакам. Получались известия с Черного моря о начавшихся бунтах тамошних экипажей, вначале незначительных, а потом и крупных. Эта зараза приходила к нам на север, и наши команды постепенно стали проявлять дух «сознательности». Зимою, в последние месяцы 1903 года, по ночам в различных частях Кронштадта вспыхивали внезапные пожары; адмирал Макаров всегда приезжал сам и энергично распоряжался тушением. Все были убеждены, что это были поджоги, но виновников не находили. Тогда же распространилась в среде женской молодой прислуги нелепая мания беспричинного самоотравления уксусной эссенцией, продаваемой в лавках для истребления клопов. Зараза этой дикой психопатией была столь сильна, что уксусную эссенцию запретили продавать.

В командах Кронштадта, морских и сухопутных, участились случаи подачи общих претензий (большею частью неосновательных) всем кагалом: то жаловались на ближайших начальников, требуя их смены, то на дурную пищу, то на экипажные порядки. Причем команды не расходились до тех пор, пока не получали удовлетворения. Из разных концов получались известия о волнениях, в деревнях, в войсках и о еврейских погромах. В обществе ощущалось тревожное, нервное напряжение.

Между тем Япония посылала России ноту за нотой, предлагая нам протекторат Манджурии, а ей предоставить Корею, убрать из Сеула русских министров и оставить двор корейского короля. Наше правительство молчало, игнорируя ноты, считая, что маленькая Япония не отважится поднять руку на Великую Россию; а к тому же вернувшийся из Японии военный министр генерал Куропаткин доложил Царю, что он был принят миролюбивыми японцами очень радушно и что Япония и не помышляет о войне. Между тем наместник на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев, зная от капитана 1 ранга Русина – морского агента в Токио, что Япония готова к войне и начнет ее в начале 1904 года, настойчиво требовал скорейшей присылки судов и вооружения для Порт-Артурской крепости. Лишь только в морских кругах столицы и Кронштадта не было сомнения о скорой войне: возвращавшиеся с Востока офицеры были очевидцами явно враждебного отношения японцев к нашему флоту и спешных работ в японских портах и арсеналах. Уже в 1896 году Великий Князь Александр Михайлович подал Государю обстоятельную записку о необходимости спешной постройки судов к 1904-му году – ко времени, когда Япония начнет войну с Россией. Но доклад Куропаткина всех успокоил, хотя в воздухе пахло войной.

ЯПОНСКАЯ ВОЙНА

Настал 1904-й год. Печальный год! Он был началом крушения и гибели России! Трудно поверить, но это правда: при Высочайшем Дворе на январь было назначено три больших бала: 12-го, 19-го и 26-го числа. На втором придворном балу, 19 января, я был по служебной обязанности как командир экипажа.

В морозную январскую ночь 19-го весь Зимний дворец сиял миллионами электрических огней. Скользя по зеркальному паркету великолепных зал дворца, двигалась и жужжала трехтысячная толпа нарядных, богато разодетых дам, со шлейфами и голыми плечами; статс-дамы, украшенные орденом Св. Екатерины, фрейлины с брильянтовыми шифрами в красных бархатных придворных «робах»; кавалеры в парадных мундирах: чины двора, дипломатический корпус, министры, сенат, петербургская гвардия и флот. В Николаевском зале на эстраде расположен оркестр Придворной капеллы в красных мундирах. К 9 часам все стараются протиснуться к дверям внутренних покоев, откуда сейчас выйдет Государь и вся царская фамилия попарно и под звуки полонеза откроет бал. В этот вечер Царь был в белом кавалергардском мундире и шел с В. К. Марией Павловной, а Императрица Александра Федоровна с В. К. Владимиром Алексеевичем, затем по старшинству следовали парами: В. К. генерал-адмирал Алексей Алексеевич с

В. К. Ксенией Александровной и прочие великие князья и княгини.

Второй тур полонеза кавалеры менялись: Императрица шла с французским послом, а третий – с германским. После полонеза начались легкие танцы – вальсы, в которых царская фамилия участия не принимала. В это время в других залах были установлены столы, сервированные тортами, конфетами, фруктами и шампанским, возле которых толпились тысячи гостей, не принимавших участия в танцах, тут же подавался чай и прохладительные напитки.

Около 10 ч вечера, незадолго до ужина, в одной из зал я стоял в кружке нескольких морских офицеров; адмиралов Чухнина, Паренаго, Бирилева, Рожественского и др. Говорили о предстоящей войне: кто-то передавал слух о том, что адмирала Чухнина предполагают командировать во Владивосток начальником Тихоокеанской эскадры. Недалеко от нас стоял японский посланник, окруженный своими чиновниками, и вполголоса о чем-то они шептались; спустя несколько минут к ним подошел японский младший чиновник и подал посланнику телеграмму. По прочтении все они вместе двинулись медленно к выходу и ушли из дворца, не дожидаясь ужина. Оказалось, что в эту ночь японский посланник получил ноту о разрыве дипломатических сношений с Россией, послал ее сейчас же нашему министру иностранных дел, а сам со всею миссией уехал ночью через Финляндию в Швецию. А во дворце бал был в полном разгаре – все сели ужинать… Государь обходил столы и беседовал любезно с гостями. Никто не заметил отсутствия японцев. Они в этот час уже были на Финляндском вокзале.

Утром слух о разрыве дипломатических сношений с Японией быстро разнесся по всей столице. Все волновались: по улицам сновали курьеры, в министерских канцеляриях текущая работа валилась из рук, чиновники, сбитые с толку, делились между собой тревожными слухами. Военный министр и граф Ламсдорф поскакали с докладами в Царское Село. Но там еще надеялись, что войны не будет, что вчерашняя нота о разрыве сношений есть только угроза Японии; однако, какая дерзость! с целью вынудить ответ на предложение ее о разделе влияний. Но третий придворный бал, назначенный на 26 января, догадались, однако, отменить. Но у нас в Кронштадте никаких сомнений не было, и мы считали себя в войне с Японией. Ходили уже слухи: кто будет назначен в Порт-Артур, а кто во Владивосток. Каждый думал о том, какую роль он сыграет в предстоящей войне. Говорили о Макарове, о Скрыдлове, о Чухнине. В Кронштадтском штабе составлялись списки командиров и офицеров для пополнения комплекта на судах, зимующих в «вооруженном резерве» в Артуре и Владивостоке. Молодежь волновалась, забегая в штаб, опасаясь, чтобы не пропустили – не остаться бы в Кронштадте.

Из Морского Корпуса был сделан ускоренный выпуск, и мой сын Евгений в 18 лет был произведен в мичмана и приехал в Кронштадт. В Артуре наместником сидел адмирал Алексеев, эскадрой командовал адмирал О.В. Старк – мой бывший командир на «Мономахе», и только когда наше посольство (барон Розен) из Токио переехало в Артур, адмирал Алексеев, не дождавшись приказания из Петербурга, своею властью приказал всему зимующему флоту начать кампанию и выйти на рейд. Главнокомандующим был назначен сам министр Куропаткин, и вот он поехал по России собирать иконы.

«И грянул бой, жестокий бой!». В ночь на 26 января японские миноносцы, подкравшись на Порт-Артурский рейд, атаковали нашу эскадру и подорвали минами три корабля: «Ретвизан», «Цесаревич» и «Палладу». Телеграмма об этом, как гром, поразила нашу столицу. «Как? без формального объявления войны! – возмущались наши дипломаты. Это подлость! Это небывалый случай в истории дипломатических сношений! Они обязаны были предупредить нотой!» и т. п. «Ну да! вот теперь посылайте ей ноту, а она нам посылает снаряды!» – отвечало возмущенное общество и некоторые более смелые газеты, за что были оштрафованы цензурой.

Первым делом было приказано во всех церквях отслужить молебны «о даровании победы». Все нарядились в мундиры и потянулись в храмы. У нас в Кронштадте собрали всех в манеж, и перед молебном адмирал Макаров, чтобы подбодрить команды, сказал воинственную речь. В это же время на рейде Чемульпо (возле Сеула) затопили сами себя два наших корабля: крейсер «Варяг» и канонерка «Кореец», отказавшиеся вступить в бой с отрядом из четырех крейсеров адмирала Камимуры, команды были пересажены на французский крейсер и увезены в Сайгон. Началась спешка – собирали команды, грузили оружие, снаряды, патроны и потянулись из обеих столиц и пороховых заводов тяжелые поезда на Дальний Восток по Сибирской дороге.

Гвардию было решено оставить в покое и от западной границы армию не трогать. Но многие офицеры гвардии переводились сами в действующую армию для быстрейшего успеха военной карьеры. Из последнего выпуска мичманов теперь была отправлена на Восток только половина по списку, а остальных, в числе которых был мой сын Евгений, оставили в Кронштадте для укомплектования достраивающихся судов, которые по готовности должны отправиться с адмиралом Рожественским на помощь Порт-Артурскому флоту.

К началу военных действий в Порт-Артуре и городах Манджурии (Мукден, Ляоан, Тюренчен, Талиенван и Ньючьванг) было всего несколько дивизий, и поэтому посылку туда подкреплений из сибирских гарнизонов следовало считать делом первейшей важности, но далекие пространства и отсутствие путей сообщения в сибирских губерниях тормозили дело мобилизации. О дальнейшей подготовке к войне, а равно о самом ходе военных действий коснусь лишь тех событий, которых я был сам участником или свидетелем, или которые касаются близких ко мне людей. Один артурский корреспондент петербургской бульварной газеты, большой проказник и сплетник, сообщил, что вечером, перед атакой японцев в Порт-Артуре, на берегу жена начальника эскадры Мария Ивановна праздновала свои именины и будто у нее в гостях находились многие командиры и офицеры с судов, стоявших на рейде, ну и конечно муж, начальник эскадры. Услышав взрывы, все будто бросились на рейд на свои суда, а начальник эскадры поспешил к адмиралу Алексееву и спросил – что ему делать?

Эту недостойную сплетню перепечатали все петербургские газеты и потом еще долго пережевывали, издеваясь над порядками флота и начальником эскадры. Артурская эскадра с выводом из строя трех сильнейших кораблей сразу ослабла, и все упали духом и там на месте, и здесь в Петербурге. Японский флот в полном составе на утро после взрыва атаковал Артур безнаказанно, так как наш ослабленный флот не мог выйти из порта ему навстречу.

В Царском Селе долго совещались, кого туда послать для поднятия духа и для ремонта подорванных судов, так как подходящего размера дока не было в Артуре. Было решено послать туда адмирала Макарова. Приказ о его назначении вышел 1 марта. Он быстро собрал небольшой штаб: начальник штаба контр-адмирал М.П. Молас, капитан 2 ранга В.И. Семенов – автор «Расплаты» и многих морских рассказов, лейтенант М.А. Кедров – флаг-офицер, инженер Н.Н. Кутейников и несколько корабельных мастеров для постройки кессонов и ремонта судов; 5 марта он отправился через Сибирь в Порт-Артур.

Накануне отъезда у него в небольшом кругу сослуживцев был прощальный обед. Я был там с женой и с сыном Евгением. Макаров был серьезен, шутил, против обыкновения, мало, сознавая, что при существующих условиях в Порт-Артуре (отсутствие доков) трудно исправить подбитые суда, а без судов невозможно ожидать успешных морских операций. В день его отъезда на Николаевский вокзал собрались его проводить весь петербургский beaumonde и все высшие власти с В. К. Алексеем Алексеевичем во главе. На пути он беспрерывно работал в вагоне, диктуя чинам своего штаба различные инструкции, приказы и прочее, чтобы с первого же дня по прибытии в Артур все знали, кому что делать. По совещании в Мукдене с адмиралом Алексеевым (назначенным главным начальником всех вооруженных сухопутных и морских сил на Дальнем Востоке) он уже 15 марта (на 10-й день пути) прибыл в Порт-Артур. А генерал Куропаткин в то время все еще ездил по России и собирал иконы. Во Владивосток начальником эскадры был назначен адмирал Н.И. Скрыдлов, он тоже не особенно спешил с отъездом и немало собрал икон.

С прибытием Макарова в Порт-Артур воспряли все духом: в гавани принялись за постройку кессонов, а на судах готовились к бою, так как Макаров решил при первой возможности дать сражение японскому флоту. Спустя две недели он это сделал, вступив в бой с флотом адмирала Того, заманивая его под выстрелы крепости. Но японский флот уклонился от боя и скрылся из вида Порт-Артура.

31 марта японский флот опять подошел к Артуру. Макаров быстро снялся с якоря и со всей эскадрой двинулся за ним, но спустя несколько минут головной корабль «Петропавловск» попал на японскую мину и после ужасного взрыва опрокинулся днищем кверху (работая винтами). Погибли адмиралы Макаров, Молас, художник В.В. Верещагин, 30 офицеров и 652 матроса. Со всех судов эскадры были спущены шлюпки, которые спасали плавающих людей. Спасены были 7 офицеров, в том числе командир Н. Яковлев и Вел. Кн. Кирилл Владимирович. Через 17 минут опрокинутый корабль погрузился на дно. Тела адмиралов Макарова, Моласа и Верещагина не всплыли и не были найдены. После взрыва «Петропавловска» флот адмирала Того удалился из вида, а наша эскадра вернулась на якорь. Порт-Артур теперь был в полном унынии, а вся Россия погрузилась в траур. В морских кругах все предчувствовали, что теперь война проиграна.

В Артуре вместо Макарова был временно назначен контр-адмирал Витгефт, а младшим флагманом контр-адмирал А.П. Ухтомский. Наш флот до конца июля прятался в гавани; подбитые суда исправлялись в Макаровских кессонах. В море выходили лишь отдельные суда, заградители «Амур» и «Енисей» в различных местах ставили мины; «Амур» удачно набросал мин в районе крейсерства японской эскадры, следствием чего два лучших корабля адмирала Того были взорваны. Но «Енисей», наоборот, наскочил на собственную мину и взорвался. Командир его в отчаянии убил себя выстрелом из револьвера, бросаясь в воду. В это время, с ранней весны до поздней осени, в Петербурге и Кронштадте шли спешные работы по достройке новых судов (броненосцы – 4 больших, 2 крейсера, и 2 истребителя, и 8 эскадренных миноносцев) и перевооружению старых для скорейшей отправки их на Восток в помощь ослабленной там эскадре. День и ночь по кронштадским гаваням разносился беспрерывный стук молотов.

Командир крейсера «Герцог Эдинбургский» капитан 1 ранга Г.Ф. Цывинский

Командовать этой эскадрой был назначен адмирал Рожественский с младшими флагманами: Фелькерзамом, Небогатовым, Энквистом и Добротворским. Порт-Артурские потери, и в особенности катастрофа с Макаровым, вызвали в петербургском обществе тревогу и страх за исход морской войны с Японией. Два морских писателя Кладо и «Брут»(полковник морской артиллерии Алексеев, уволенный из флота за строптивость в печати и какие-то неблаговидные дела) возбудили в газетных статьях вопрос о том, что для успеха морской экспедиции готовящихся судов (14 больших и 8 миноносцев) недостаточно и что к ним надо прибавить все старые суда и даже броненосцы береговой обороны «Адмирал Апраксин», «Ушаков», «Сенявин» и крейсера «Донской» и «Мономах».

Газеты, не имея понятия о типе и боевых качествах этих судов, а равно и не знакомые вовсе с основами морской тактики и стратегии, подхватили проект морских писателей и пошли травить Морское ведомство, обвиняя его в косности и рутинерстве. Напрасно Морской Генеральный Штаб возражал, что старые тихоходы будут только тормозить и стеснять эскадру. Поднялась жестокая полемика; общество приняло сторону горячих борзописцев, и Морское ведомство уступило и стало готовить и эти суда. Кладо был уволен в отставку за строптивость, но общество, возмущенное этим, собрало подписку и поднесло ему почетный золотой кортик, а «Брут» был принят постоянным сотрудником в редакцию «Новое Время».

Мой сын мичман Евгений был назначен на «Нахимов», но так как было сомнение, будет ли отправлен этот устаревший корабль на Восток, то он всеми силами начал стараться о переводе на один из новых больших кораблей. По протекции адмирала Дубасова он наконец попал на «Бородино» к моему приятелю командиру П.О. Серебренникову и все лето очень усердно принимал участие в изготовлении этого корабля.

Не довольствуясь прибавкой старых судов, Морское ведомство, уступая требованиям печати, стало хлопотать за границей о приобретении покупкой 4-х новых крейсеров в Аргентине. Явились комиссионеры, обещавшие за хорошую мзду перекупить у аргентинского правительства эти «экзотические крейсера». В Париже предполагалось заключить сделку с комиссионерами, для чего был туда секретно командирован контр-адмирал А.М. Абаза. Дело это тянулось очень долго; в Кронштадте в моем экипаже комплектовалась команда (из запасных) на эти 4 крейсера. Но в конце концов оказалось, что Аргентина и не думала продавать нам суда, а это была лишь мошенническая уловка темных спекулянтов.

Для укомплектования громадной эскадры Рожественского потребовалось большое число унтер-офицеров, но пришедшие из запаса люди совершенно отстали от современного вооружения, поэтому Морское ведомство решило послать на 6 месяцев в Балтийское море (во время войны плавать в заграничных водах не мог бы учебный корабль, так как в нейтральные порты он не был бы допущен более, чем на 24 ч) учебный корабль «Генерал-Адмирал» и на нем спешно готовить унтер-офицеров. На этом же корабле было решено тренировать и последний выпуск гардемарин Морского Училища. Я был назначен командиром учебного корабля. В то время я уже выслужил ценз командира корабля и считался во флоте опытным парусником для морской тренировки и воспитания моряков. На эскадру же Рожественского назначались командиры моложе меня.

Я крейсировал понедельно под парусами в море, а для якорных учений заходил в Гангэ, Балтийский порт и Гельсингфорс. Один раз в месяц я приходил в Кронштадт возобновлять запасы. Бывая в Кронштадте, я каждый раз заезжал на «Бородино» навестить сына. Сын мой был всегда весел и счастлив, что идет на боевом корабле в интересную (как всем тогда казалось) экспедицию. Командир был очень доволен его службою и назначил его командиром башни 6-дюймовых орудий. Однажды в августе я с ним вместе съехал в Ораниенбаум на дачу. На утро мы вернулись на свои корабли.

Я ушел в море, а «Бородино» в сентябре перешел в Либаву, откуда с эскадрой пошел 4 октября на Восток. Сына я больше не видел; в Цусимском бою погиб мой милый Евгений… А на театре войны все это лето мы терпели одни неудачи. Вследствие бездействия нашего флота японцы свободно перевезли три больших армии на корейский берег и двинулись на Манджурию по трем направлениям: на Артур и порт «Дальний», на Ляоан и на Мукден. Встречая на пути наши укрепленные пункты с небольшими гарнизонами, они легко их разбивали и двигались дальше, не встречая сопротивлений. Подкрепления по Сибирской дороге прибывали очень медленно. Но наконец прибыл в Манджурию и сам генерал Куропаткин. В то время Артур был уже осажден японцами и главные их силы подступали к Ляоану. Главнокомандующим всех японских армий был старый генерал Оки. Его система вести войну напоминала тактику Кутузова (1812 г.): он предоставлял свободу действий своим генералам, а их войска рвались вперед, веруя, что смерть в бою даст блаженный рай в будущей жизни. По религиозным воззрениям японцев, буддистов и фаталистов, чтущих своих умерших предков, души этих последних, обитающих в раю, примут в свое лоно каждого героя, умершего в бою.

Так японцы брали города один за другим; северные армии подошли к Мукдену. Генерал Куропаткин отступал мало-помалу, приближаясь к границам Сибири. Из Петербурга его запросили: «Где и когда он даст сражение?» Он ответил два слова: «терпение и терпение!».. И кончилось тем, что он был сменен, а вместо него назначен старый генерал Линевич – герой Пекина (1900 г.).

В осажденном в то время Артуре флот бездействовал в гавани; а сухопутными силами командовал печальной памяти генерал Стессель. Он, подражая графу Ростопчину – балаганному герою Москвы (1812 г.), подбадривал команды тоже «афишами»: на словах, в приказах храбрые фразы, а сам сидел под блиндажом и одну за другой сдавал окрестные позиции. Но офицеры и команды (частью морские, снятые с судов) геройски защищали форты под руководством храброго генерала Кондратенко.

Во Владивостоке отряд крейсеров тоже терпел неудачи. Крейсер «Богатырь» у бухты Славянка, в Амурском заливе возле самого Владивостока, наскочил на скалу и разбил себе нос. Затем остальные три крейсера («Громовой», «Россия» и «Рюрик»), выйдя в море под командой контр-адмирала Иессена (он заменил заболевшего контр-адмирала Штакельберга) у берегов Кореи встретили японский крейсерский отряд. После жестокого боя «Рюрик» утонул со всей командой, а «Громобой» с «Россией», сильно подбитые, насилу добрались до Владивостока.

Но самое печальное по своим последствиям было поражение нашего флота 28 июля. Артурскому флоту, запертому в гавани, больно доставалось от перекидных снарядов японской осадной артиллерии. Сам он почему-то не решался выйти в море и померяться силами с адмиралом Того, но получил на замаскированной шлюпке (из Чифу) телеграмму из Петербурга с приказанием: «Всему Артурскому флоту выйти в море и попытаться прорваться во Владивосток, избегая боя». Хотя в то время подбитые минами 3 наших корабля были уже отремонтированы и наш флот был сильнее японского, потерявшего два лучших своих броненосца на минном заграждении, поставленном «Амуром». Вот эта нелепая прибавка сбила с толку начальника эскадры адмирала Витгефта. Принципы морской стратегии, наоборот, повелевают флоту искать неприятельский флот и разбить его или хотя бы ослабить, а отнюдь не избегать боя.

Выйдя из Артура, наш флот вскоре встретил эскадру адмирала Того. Преимущество в силах было у нашего флота, но нелепый приказ «избегать боя» взял свое: наш флот, будучи сильнейшим, должен был со всею энергией нападать на японский и гоняться за ним, а он, проскочив мимо него лишь два раза контргалсами, старался вырваться из боя подальше с целью бежать потом во Владивосток. Силы японские были подбиты, и адмирал Того считал бой проигранным, как вдруг случайный снаряд решил судьбу: адмирал Витгефт был убит, а командир «Цесаревича» Н.М. Иванов, контуженный в голову, лежал без чувств. Командование принял старший офицер, и по указанию чинов штаба, вырвался из боя и пошел на юг (вместо севера), за ним пошел «Аскольд», а затем и «Диана» (командир князь Ливен). «Цесаревич» и «Аскольд» зашли в германский порт Кяу-Чау и были там разоружены и интернированы до конца войны. Принявший команду младший флагман князь Ухтомский, лишенный трех головных кораблей, не нашел ничего лучшего, как поднять сигнал «возвратиться в Артур», о чем только и мечтал адмирал Того, считая себя наполовину разбитым. Но, увидя наш флот, возвращающимся в Артур, он от радости бросил фуражку на палубу и возблагодарил предков за упавшую с неба неожиданную победу. А вернувшаяся эскадра уменьшилась на 4 корабля. Прорвался еще один (4-й) корабль – быстроходный крейсер «Новик», он один побежал на север, но, не дойдя до Владивостока, у Сахалина затопил себя сам, чтобы не отдаться в плен настигнувшим его двум японским крейсерам. Весть о поражении нашей эскадры и смерти адмирала Витгефта привела в уныние всю Россию.

Шел уже открытый ропот по всей стране. Газеты бесцеремонно поносили армию, флот и все правительство. В посылаемых на войну подкреплениях происходили скандалы, пьянство, разбивание станционных буфетов, неповиновения офицерам и открытое дезертирство. В Кронштадте и Севастополе призванные из запаса матросы явно выказывали нежелание идти на суда в плавание. На строящихся броненосцах происходили злостные аварии, то сыпали песок в механизмы, то открывали кингстоны. Так было на «Орле», когда он лег на борт и сел на дно гавани. Революционные комитеты воспользовались настроением общества и смело работали в городах, деревнях и в особенности в войсках. В окраинных провинциях, не стесняясь, стали требовать реформ, автономии и конституции. В Гельсингфорсе, куда я зашел с учебным кораблем, был убит генерал-губернатор Бобриков – упорный обруситель Финляндии.

30 июля родился долгожданный Наследник. Яв тот день выходил в крейсерство из Либавы в море. В аванпорте нагнал меня катер и подал две телеграммы; Главный Морской Штаб сообщал в первой о несчастном бое 28 июля с приказанием отслужить панихиду по «убиенным воинам и адмиралу Витгефту», во второй телеграмме (срочной) – о рождении Наследника – отслужить благодарственный молебен и произвести салют в 25 выстрелов. В море я исполнил то и другое в хронологическом порядке – вначале панихиду, а затем молебен и салют. С рождением Наследника при дворе оживились, но не надолго. С разных концов России опять получались известия о бунтах и волнениях, а с театра войны – о поражениях.

Не только печать, но и многие сановники из высшей власти посылали в столицу проекты реформ для спасения всколыхнувшейся России. Но в Царском Селе оставалось все по-прежнему. Революционные комитеты и подпольная пресса стали уже настойчиво требовать «активных действий», начались покушения на высших чинов административной власти и на жандармов. Тогда был убит министр внутренних дел Д.С. Сипягин, потом Плеве и, наконец, московский генерал-губернатор Великий Князь Сергей Александрович.

В Кронштадте главным командиром был назначен А.А. Бирилев; он энергично принялся за достройку судов, ежедневно сам их объезжал и выгонял из гавани на рейд те корабли, которые, по его мнению, не нуждались уже в постоянных сношениях с пароходным заводом. Кронштадтский рейд в то лето, вследствие дувших часто восточных ветров сильно обмелел, и потому большие корабли, севшие 30 футов и более, отсылались достраиваться в Ревель. Запоздавший постройкой злополучный «Орел» (попал в плен к японцам после Цусимского боя), выйдя на рейд у самых бочек, завяз в грунте дном. Присланные из порта буксиры тщетно пытались по грунту его волочить. Бирилев сгоряча отдал приказ – объявил выговор всем командирам судов, стоявших на рейде, за то, что не подали помощи «Орлу». Спустя пару дней «Орел» разгрузился, задул западный ветер, вода поднялась, и он благополучно ушел в Ревель.

В августе, зайдя с учебным кораблем в Гельсингфорс, я застал там уже нового генерал-губернатора кн. И.М. Оболенского (мой товарищ по выпуску из Морского Училища, он лейтенантом вышел в отставку и служил по выборам предводителем дворянства в Симбирской, Полтавской и Харьковской губерниях). Это был тип настоящего русского барина: добродушен, спокоен и хлебосол. Финляндцы приняли его дружелюбно, так как знали его характер и независимый образ мыслей. Как человек богатый, он не старался подлаживаться в угоду обрусительной политики столичных властей и никаких репрессий в Финляндии не производил. Любя большое общество, он еще на даче задавал обеды, собирая у себя представителей правящего класса, как русского, так и финляндского.

К концу сентября все готовые суда эскадры Рожественского сосредоточились в Либавском порту.

3 октября 1904 г. адмирал Рожественский вышел из Либавы в море для следования на Дальний Восток. В этот день он Высочайшим приказом был пожалован в генерал-адъютанты. Впереди шел адмирал Энквист с крейсерами («Аврора», «Олег», «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской»), затем он сам с 4-мя новыми большими кораблями («Суворов», «Александр III», «Бородино» и «Орел»), за ним адмирал Фелькерзам с броненосцами («Ослябя», «Наварин», «Сисой Великий» и «Нахимов») и наконец капитан 1 ранга Радлов с транспортами, мастерскими и плавучим госпиталем. В Либаве остались с неготовыми судами: «Николай II», «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин» адмирал Небогатов и капитан 1 ранга Добротворский – с миноносцами. Вся эта армада из 20-ти с лишком судов двинулась в море с промежутками в 10 миль между отрядами.

В Датских проливах адмирал Рожественский получил от русской военно-политической агентуры (обычно от плохо осведомленных шпионов) предупреждение, что на дальнейших путях ему следует остерегаться внезапных нападений, высланных ему навстречу японских миноносцев (?). Вот эти-то фальшивые донесения агентов-бездельников были причиною нелепого скандала, разыгравшегося ночью в Немецком море на Доггербанке, когда наши суда открыли огонь по мирным рыбакам, приняв их за японцев. Один пароходик был утоплен, два-три подбиты, причем утонуло несколько английских рыбаков. Англичане (союзники японцев) подняли бурю и потребовали международного суда над Рожественским. Эскадру задержали в Виго (Испания), а в Париже экстренно был собран суд с обвинителем – известным своим враждебным отношением к России адмиралом Веренсдерфом от английского правительства. От русского флота депутатом был послан в Париж адмирал Дубасов. Адмирал Рожественский был признан виновным, и русское правительство уплатило в пользу потерпевших рыбаков несколько миллионов рублей.