Текст книги "Гром среди ясного неба"

Автор книги: Генри (1) Саттон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Когда вы повредили ногу, миссис Уилсон? – спрашивал майор.

– Да около часа тому назад, я думаю,– ответила она.– Мы пошли погулять, чтобы немного от всего этого отдохнуть.

– Прекрасная мысль! – сказал Робертсон.– Хотелось бы самому иметь такую возможность. Вы не заметили… ничего необычного?

Майор резко обернулся и пробуравил Поля пристальным взглядом.

– Необычного? – спросил Поль.– Что вы хотите сказать?

– Необычного – значит выходящего из ряда обычного,– пояснил Робертсон, делая ударение на последних словах.

– Вы помните, Поль,– сказала Хоуп,– мы слышали крик? Или, во всяком случае, что-то похожее на крик. Поль даже хотел пойти и узнать,– пояснила она майору,– но он не мог оставить меня с больной ногой.

Льюин понял, что интересовало Робертсона. Конечно, задержание беглеца происходило примерно в одно время с их прогулкой. Почему он об этом сразу не подумал? А собственно говоря, почему он должен был об этом думать?

– Что это было,– спросил Поль.– Что случилось?

– Именно это я и хотел вам объяснить,– сказал Робертсон, наклоняясь вперед.– Мы еще не знаем точно, с какой болезнью имеем дело. Однако боюсь, что уже сейчас очевидны некоторые неприятные подробности. Не исключено расстройство психики, видимо, вследствие высокой температуры.

– Как это понимать? – спросил Поль.

– Ну, говоря прямо, больные, во всяком случае некоторые, становятся немного безумными, параноидными. Может быть, через некоторое время у них это пройдет, когда спадет температура. Но, конечно, пока мы этого не знаем. Вы слышали крик человека, который думал, что за ним гонятся крысы размером с собак. Они ему казались такими реальными, что он вскочил с кровати и убежал.

– Это ужасно,– тихо сказала Хоуп.

– Боюсь, что это малоприятно,– согласился Робертсон.

Он встал, показывая, что беседа закончена, и улыбнулся им. Поль и Хоуп поблагодарили его, поблагодарили Льюина и наконец покинули палатку. Льюин сел на стул, с которого встала Хоуп, майор снова сел за стол.

– Думаешь, они это проглотили? – спросил Робертсон.

– Проглотили? – спросил Льюин.– Что проглотили? Вся эта чушь с телефоном вроде бы сошла, но что ты им скажешь завтра?

– Сейчас август,– ответил Робертсон,– врач в отпуске.

– Прекрасно! Довольно вероятно. А что это за история с крысами размером с собак? Какой в этом смысл?

– Я хотел выяснить, действительно ли они там гуляли. Если да, то они не могли не слышать крик. Они и признали, что слышали. А если бы они что-то замышляли, то стали бы все отрицать, не так ли?

– Не знаю,– сказал Льюин,– может быть.

– И еще я хотел, чтобы они знали про психическое расстройство. Сейчас нам ничто не мешает этим воспользоваться. Все равно рано или поздно они узнают. А у нас будет лишнее оружие. Они не смогут никому доверять, кроме нас, даже себе самим.

Майор откинулся назад и спросил:

– Умно? – Он сказал это, как маленький мальчик, который принес домой хорошую отметку.

– О да, очень!

– Не думаю, правда, что это нам здорово поможет. По-моему, рано или поздно они все равно докопаются до сути. Я бы докопался, ей-богу! Ну, что там с этими рапортами?

Льюин передал ему папку.

– До вечера,– сказал Робертсон и ушел.

Льюин прошел через приемную и сел за стол. Он стал размышлять о том, что он сделал или, вернее, чего не сделал. Если бы не было майора, он, возможно, сказал бы что-нибудь Хоуп, спросил бы ее, зачем ей нужны эти таблетки. Но он чувствовал себя настолько неловко после собственного неудачного вранья и совсем уж бесстыжих выдумок Робертсона, что воздержался от этого вопроса. Между прочим, он мог бы сказать Робертсону, что видел, как Хоуп взяла таблетки. Но «хитрость» Билла и гордость своей «хитростью» пришлись настолько не по вкусу Льюину, что он вообще не хотел ни о чем с ним говорить. Робертсон непременно сделал бы какие-нибудь дикие выводы.

Но зачем, черт возьми, ей нужны были эти таблетки? Он дал себе слово, что утром спросит ее об этом.

18 ЧАСОВ 30 МИНУТ ПО ВОСТОЧНОМУ ЛЕТНЕМУ ВРЕМЕНИ

– Ну, по крайней мере, в этом мы согласны,– сказал полковник Инглиш, рисуя указательным пальцем круги на углу стола генерала Истлейка.– Важнее всего сейчас выиграть время, чтобы успеть продумать самые разные варианты.

– Хорошо,– ответил генерал.– В этом я с вами согласен.

– А люди из министерства здравоохранения должны оставить нас в покое. У нас достаточно забот и без угроз и надоедливых вопросов Максвелла…

– Что вы собираетесь сделать? Расстрелять его?

Инглиш посмотрел на генерала. Он привык к подобным шуткам генералов, министров и даже президентов. Это помогает им держать небольшую эмоциональную дистанцию между собой и неприятной реальностью, с которой армейской разведке так часто приходится сталкиваться и расправляться. Вот и теперь Истлейк улыбался. Инглиш ответил ему тем же.

– Никаких трагедий. Я думаю, мы сможем его утихомирить.

– Вы так думаете? Но мне не очень хотелось бы воздействовать на него таким способом,– сказал Истлейк.

– Каким способом, сэр?

– Шантажом.

– Шантажом? Боже мой! – Инглиш закатил глаза. Истлейк засмеялся. Теперь, может быть, он несколько минут послушает.

– Максвелл врач, но более того, Максвелл администратор. Он бюрократ. Мы можем на него подействовать, обещая ему единственное, что привлекает бюрократа,– большую власть.

– Продолжайте.

– Мы могли бы ему намекнуть, что в случае, если он будет сотрудничать с нами в этом деле, мы поддержим идею подчинения эпидемиологического управления вооруженных сил министерству здравоохранения.

– Что?! – воскликнул Истлейк.– О чем вы говорите? Это не имеет смысла.

– Так ли? У него появится шанс – или, по крайней мере, так ему будет казаться – получить под свое крылышко Форт-Детрик, Пайн-Блафф и все остальное. Больше денег, больше врачей, больше ценностей, которыми он сможет распоряжаться…

– Вы даете ему поразительно много, не так ли?

– Если дадим—это немало.

– А он вам поверит? Доверяет ли он нам?

– По всей вероятности, да. И я думаю, что в этом есть здравый смысл. Представьте, что дело обернется плохо… что все станет известно. Тогда уж мы ни перед чем не остановимся. Ведь президент может подчинить все наши исследования министерству здравоохранения – во всяком случае, хотя бы для видимости. Такой вариант возможен.

– Но для нас это катастрофа.

– Нет, если министерство здравоохранения будет с нами сотрудничать. Лучше ширмы не придумаешь.

– А они согласятся сотрудничать?

– А получится так, что они уже сотрудничали. Они были нашими партнерами в делах Тарсуса. Вот в чем штука. Таким образом, мы сможем избежать неприятностей и все сохранить.

– Возможно…– сказал Истлейк.– Однако это достаточно трудно. Тут нужен такт…

– И какой еще такт. Я подумал, что нам следует поручить доктору Рибикоффу прощупать немножко Максвелла.

– Кто такой Рибикофф?

– Один из наших психиатров. Старый однокашник Максвелла по медицинскому институту. Его друг… Все должно произойти без формальностей и по-дружески.

– Чем более по-дружески, тем лучше,– согласился Истлейк.

– Думаю, что игра стоит свеч.

– Хорошо.

– Если это дело лопнет, мы пойдем на любой другой вариант, позволяющий спасти программу,– сказал Инглиш.

– Я согласен. Дайте мне знать, что он скажет.

– Что он скажет, мы услышим на следующем совещании. Он должен стать поспокойней, похладнокровней…

– Надеюсь,– сказал генерал.– Очень надеюсь.

– Тогда я пускаю в ход Рибикоффа.

16 ЧАСОВ 40 МИНУТ ПО МЕСТНОМУ ЛЕТНЕМУ ВРЕМЕНИ

Они вместе возвращались к дому Хоуп. Ее забинтованная нога теперь болела гораздо меньше. Несмотря на это, Поль шел медленно, стараясь быть с ней рядом. Он понимал, что это лучший способ не вызвать подозрений, хотя желание бежать, бежать сломя голову было неудержимым. Поль подумал, что, вероятно, такое чувство испытывают грабители банков, карманники и подобные им типы. Но если бы они поддались этому искушению, то всевидящие глаза, которые, как ему казалось, сверлили его спину между лопатками, получили бы окончательное подтверждение, которого только и ждали.

Когда они вошли в дом, Хоуп закрыла и заперла дверь. Наконец они могли дать волю переполнившим их чувствам. Хоуп бросилась в кресло и застыла в безмолвном гневе. Поль не мог сдержать ярости. Он шагал по гостиной, как зверь в клетке, постукивая по руке свернутым в трубку журналом, и без конца повторял: «Глупо, глупо, глупо! Дерьмо!»

– Вы имеете в виду майора Робертсона? – спросила она.

– Его, Льюина, себя,– ответил Поль.– Больше всего себя! Каким я был идиотом!

– Я не совсем с этим согласна,– возразила Хоуп.– Думаю, что мы неплохо вышли из положения.

– О, вы вели себя прекрасно. Превосходно. Особенно в конце, когда Робертсон пробовал проверить нас и спросил, слышали ли мы что-нибудь. Я просто не знал, что сказать. Умный, сукин сын! Но вы были на высоте.

– А когда вы были не на высоте? – спросила Хоуп.

– До этого,– ответил он.– До того как вошел майор. Точнее, когда мы говорили с этим дураком Льюином.

Зачем мне понадобилось раскрывать рот и докладывать ему, что я был учителем биологии?

– Ну что ж,– начала Хоуп.– Вы…

– Какая глупость. Я принимал его всерьез. Я вел себя так, будто это искренний разговор с конкретными темами и правдой… всей этой вечной мурой.

– Кто мог подумать, что врач может врать,– сказала Хоуп.

– Нет, конечно.

Поль прекратил свое нервное хождение из угла в угол и остановился перед ней. Катая журнал в ладонях, будто таким странным способом хотел его раскрутить, он сказал:

– Это и есть самое худшее. Мы предполагали, что эти люди прибыли сюда, чтобы помочь. Ведь они врачи. Но кто мог ожидать, что они будут так врать, будут в нас стрелять, держать в заключении, будут нашими тюремщиками… Это по-настоящему возмутительно.

– Но почему? – спросила Хоуп.– Почему они это делают?

– Хотелось бы мне знать,– сказал Поль. Он бросил журнал в угол дивана, а сам сел с противоположной стороны. Некоторое время он сидел молча, потирая подбородок, хмуря брови и размышляя. Затем, оставив в покое подбородок, провел рукой по черным волосам и стал рассуждать вслух:

– Мы здесь отрезаны. Никто не может уйти. Никто о нас ничего не знает – ни на радио, ни на телевидении. Ишида здоров – значится здоровым в списке Льюина. Значит, у него не паранойя и вообще не психическое расстройство. Он просто попробовал удрать отсюда. И они стреляли в него. Они больше не защищаются от болезни… Эта универсальная прививка против нескольких вирусов– сущая чепуха, просто выдумка. Если бы существовала такая прививка, можно было бы предотвращать все болезни: от простой простуды до рака. Они великолепно знают, что это за болезнь.

– Тогда почему они не говорят этого нам? Что это за болезнь, которую надо держать в тайне?! – воскликнула Хоуп.

– Одна из их.

– Одна из их?

– Иначе и быть не может. Эта мысль мне и раньше приходила в голову… Но я ее гнал. То есть если только президент нам не врал или что-нибудь в этом роде, то они должны были прекратить все бактериологические испытания. Поэтому я думал, что это не может быть Дагуэй. По крайней мере, я так думал сначала. Но теперь я убежден, что это из Дагуэя. Ничем другим все это нельзя объяснить… Зачем бы им было привозить сюда полевой госпиталь, если они могли просто эвакуировать нас в обычные больницы? Вот почему мой пикап и телефоны…

– Неужели они все еще продолжают эти испытания?

– Должно быть, так! Может быть, президент об этом даже не знает. Может быть, это оборонные испытания. Я думаю, что они их продолжают. Я хочу сказать, что, раз Дагуэй существует, работа там ведется. Что-то они там делают!

Некоторое время они сидели молча, не столько думая, сколько пытаясь свыкнуться с тем, что они только что поняли. Это было нелегко. Поль поймал себя на том, что искал в недавнем прошлом аналогичные факты, которые могли бы подтвердить, что такие вещи возможны. И, как ни удивительно, их нашлось много. Он вспомнил, как летчики военно-воздушных сил США потеряли атомные бомбы недалеко от побережья Испании. Военные власти неделями это отрицали. А дело с тысячами отравленных овец, тут же, в долине Скалл Велли! Понадобилось восемь месяцев, чтобы военные власти признали, что причиной было испытание газов, поражающих нервную систему. Он еще вспомнил, как правительство отрицало, что американское химическое и бактериологическое оружие хранится в ФРГ. А потом, неделю спустя, немцы признали, что это правда. Вспомнил также двуличие чиновников управления здравоохранения, образования и благосостояния, когда были изуродованы животные и заболели люди в местечке Глоби, штат Аризона, из-за того, что недалеко от национального заповедника Тонто распылялось вещество для уничтожения листьев «2, 4, 5-Т», которое армия применяла во Вьетнаме. Да, аналогий было достаточно, и все же кто им поверит?

Именно этот вопрос волновал сейчас Поля. И Хоуп тоже. Каким бы ни был ход ее мыслей, теперь они думали об одном.

– Мы пойдем вместе или отдельно? – спросила она.

– Думаю, что будет лучше, если мы пойдем отдельно,– сказал он.– Я сегодня ночью, а вы… подождите здесь дня два, может быть, три. Если я не пройду, тогда можете попробовать вы.

Она пошевелилась в своем кресле, достав из заднего кармана джинсов пачку с шестью капсулами в желатиновой упаковке.

– Я подумала, что это нам пригодится… Кто бы из нас ни пошел. Я взяла их со стола в приемной, когда Льюин вышел поговорить с майором.

– Да, они могут понадобиться,– согласился Поль.

– Только вот что… Я беспокоюсь – а что, если он заметил их исчезновение?

– Если мне повезет, когда они обнаружат пропажу, я буду уже в дороге. Во всяком случае, сейчас поздно об этом беспокоиться. У нас и так достаточно забот.– Он ободряюще улыбнулся.

Хоуп передала ему капсулы.

20 ЧАСОВ 40 МИНУТ ПО МЕСТНОМУ ЛЕТНЕМУ ВРЕМЕНИ

Джексон не хотел играть в покер. Остальные солдаты в старой школе, приспособленной под казарму, играли уже несколько часов и, похоже, собирались играть долго. Может быть, все время пребывания в Тарсусе. Кто-то уходил на дежурство, кто-то возвращался, чтобы занять освободившееся место. Игра – верный способ забыть о зеленых мешках с трупами и о скуке. Да, странное сочетание. Смерть – дело обычное. Она часть жизни солдата. Скука – тоже часть их жизни, может быть, даже основная. Но, смерть и скука вместе– это уж слишком. Итак, солдаты играли в карты. Денежные ставки были порой выше, чем они могли себе позволить. Джексону было на это наплевать. Главное – внимательно следить за игрой, потому что через день-два, если игра все еще будет продолжаться, начнется жульничество. Потом могут начаться драки. Ему придется разнимать драчунов, пока кого-нибудь не изувечили. Такие происшествия плохо сказываются на служебной карьере. А ему бы не хотелось потерять сержантскую полоску из-за этой чертовой карточной игры. Или потерять здешнее теплое местечко…

Джексон лежал на своей койке, прислушиваясь к звукам игры, шлепанию карт, гулу голосов, нарастающему по мере увеличения ставок. Ему нравился этот шум, нервный ритм возгласов, становящихся все громче и громче. Сам он сегодня вечером был не в форме для игры в покер. Он уже не ребенок и знает цену деньгам. Эта забава могла дорого обойтись, если играть невнимательно и не сосредоточиваться. А он знал, что сегодня ему не удастся сосредоточиться. Не удастся после копания могилы. Было бы не так ужасно, если бы он копал могилу для людей. К таким вещам он относился спокойно. Как-никак он кадровый солдат, завербовался на двадцать лет и был профессионалом. Он гордился умением убивать, копать могилы, рисковать собственной жизнью… Гордился любым солдатским делом. Но этого он перенести не мог. Это было уж слишком.

Лежа на своей койке, он незаметно вытащил фляжку из мешка и сунул ее в карман брюк. Преимущество сержантов состояло в том, что их меньше беспокоили. Даже во время общих досмотров их вещи не проверялись. Так что всегда можно было спрятать фляжку с виски на всякий случай… А сейчас ему нужно было выпить! Да, сэр! Правда, приходится вытаскивать фляжку из мешка и выходить из казармы так, чтобы остальные этого не видели. Ведь одной фляжки на шестерых солдат маловато. Толку никакого. Он сунул фляжку поглубже в карман и поднялся. Все остальное было проще простого. Он вышел из казармы, будто по нужде, но прошел мимо уборной и углубился в кустарник. Здорово!

Сержант отвинтил крышку и потянул виски. Пьянеть ни к чему, надо лишь слегка одурманить себя, чтобы заснуть. Утром он будет в норме, и волноваться нечего.

Во всяком случае, сегодняшний день не повторится. Ведь собак в Тарсусе больше не осталось.

21 ЧАС ПО МЕСТНОМУ ЛЕТНЕМУ ВРЕМЕНИ

Ветчина с красным соусом тяжело ложилась в желудок Поля, или нет, она не просто ложилась, а шлепалась, перекатывалась, изменяя форму по своему капризу, становясь то гирей, то подставкой для книг, то увесистой пепельницей, пока не превратилась в раздутый шар. В последней конфигурации она, очевидно, обрела некое успокоение, так как задержалась в этой личине. Поль с мазохистским интересом следил за тем, как ветчина передвигалась в его желудке, ища выхода.

Он заставил себя поглотить все: и ветчину, и этот ужасный соус, и картофельное пюре, и фасоль, и салат, и два стакана молока, взятого из кувшина, который стоял на простом деревянном столе солдатской столовой. А вот к консервированному компоту из персиков он уже не смог прикоснуться. Не рискнул. К концу обеда он понял, что каждый дополнительный кусочек пищи может стать роковым для всех тех, которые он с таким трудом проглотил. Он мог все потерять. Поль заставлял себя есть, сознавая, что пройдет немало времени, прежде чем он сможет снова подкрепиться. Кроме того, ему хотелось показать Хоуп, что его состояние улучшилось.

Вообще это был какой-то сумбурный обед. Хоуп и Поль сидели одни в пустой столовой в конце одного из длинных столов, делая вид, что поглощены друг другом. Они решили продолжать разыгрывать роль влюбленных, как это уже делали раньше, надеясь таким образом стать невидимками. С этой целью они шептались, смеялись, обменивались анекдотами, начиная привыкать к своим ролям. Во всяком случае, Поль находил все это достаточно забавным, позволяющим временно освободиться от навязчивой глупой идеи, что офицеры в палатке могут угадать его мысли, могут проникнуть в его голову и прочесть там список вещей, приготовленных им в дорогу: фонарь, котелок, нож, компас, радиоприемник и, по настоянию Хоуп, пистолет калибра 0,38 системы «смит-вессон», принадлежащий ее дяде. Его нервозность, несомненно передавшаяся и Хоуп, позволяла им более или менее убедительно играть роли, которые они сами себе придумали. И то, что надо было постоянно что-то изображать, облегчало ему перенос пищи с тарелки в желудок.

Сейчас, лежа на кровати в доме Хоуп, Поль пытался заснуть на час-два перед путешествием. Он чувствовал, что возбуждение и напряженность еще не покинули его. Трудно было заставить себя расслабиться и заснуть. Не способствовала этому, конечно, и тяжесть в желудке, принявшая обличие утюга. И, наконец, самым тревожным было то, что его ожидало. Но об этом он старался не думать. Надо было заснуть глубоким, спокойным сном, чтобы потом встать полным сил и осуществить задуманное – подняться в горы и исчезнуть.

Ишида, видимо, совсем потерял голову, если побежал в центре города среди бела дня. Или, может быть, он просто не понимал, что его ожидает, недооценивал всей сложности ситуации. Или в панике, наоборот, переоценил ее, принял город за лагерь для интернированных, где он находился в детстве. Несомненно, он находился в полном отчаянии, заставляющем человека идти вперед и рисковать, даже если у него нет никакой надежды на успех. Но Полю необходим был только успех – вырваться отсюда и дойти.

И убедить. Вот что самое трудное. Арни, конечно, не отмахнется. Но кто сможет поверить всему этому? Поверила ли бы ему Мариан? Да, конечно, она бы поверила. Но кто еще, кто еще во всем мире? И факт, что теперь прояснилось еще одно звено головоломки, утешал меньше, чем можно было ожидать. Уж слишком ясно, слишком просто все получалось. Так бывает только в детективных романах, где в каждой главе появляется по две улики. А в конце детектив, сидя в британской гостиной, сопоставляет их и указывает своим длинным изящным пальцем на дворецкого. И все же ему пришлось проявить большую выдержку, чтобы не реагировать на рассказ миссис Райл, когда она во время обеда подошла к их столу спросить Хоуп о ее тете и дяде. Хоуп пила кофе, а он одолевал второй стакан молока, изо всех сил стараясь впихнуть его в себя. Миссис Райл подошла к ним, чтобы выразить сочувствие, печаль, недоумение, надежду, удивление, благодарность… Она перебирала чувства, как некоторые женщины перебирают шляпки, но при этом обронила большое яркое перо – очень важный факт. Оказывается, в прошлую пятницу ее в Тарсусе не было, она делала покупки в Сол-Лейк-Сити. Она тараторила о неполадках в машине, о том, как ей пришлось возвращаться домой на грузовике Чарли Пирса, ехавшего из Шайенна. Моментально все встало на место. Он в пятницу находился в пустыне, наблюдал там за ящерицами. А Хоуп – где же она была?

По пути домой он спросил ее об этом. Она рассказала, как в пятницу выезжала на прогулку верхом на лошади, как убила змею, а потом спешила домой к ужину.

Все стало понятно, все предельно ясно. Поль поймал себя на том, что, будучи ученым, он проверяет разные гипотезы, как недоверчивый торговец проверяет монеты на зуб. Что же это за болезнь, если она поражает целый город в течение часа? Даже «черной смерти» потребовался бы месяц, чтобы расползтись по городу, да и то она скосила бы не всех подряд. Здесь же не заболели лишь те, кто был в пятницу за городом. Значит, в Дагуэе проводилось какое-то испытание, какой-то эксперимент, по ошибке поразивший именно Тарсус.

Теперь тяжесть в желудке Поля походила на бомбу. Он расслабил пояс и изменил положение на кровати, повернувшись со спины на бок и поджав колени, как плод в животе матери. Стало немного легче.

Но беда была в том, что он никак не мог заставить себя уснуть. Все попытки были напрасны. Он взглянул на часы: четверть девятого. Через час-полтора надо идти. Сумерки – искусственно отодвинутые летним временем – быстро сгущались. Он рассчитал, и Хоуп с ним согласилась, что лучше всего выходить между десятью и одиннадцатью часами вечера. Будет уже темно, но еще не прекратится хождение солдат, играющих в карты, просто отдыхающих и бродящих от казармы в старой школе к магазину Смита и обратно. Невероятность побега в это время была ему на руку. Кто пойдет бродить по горам поздно ночью? Он, конечно, тоже не пойдет, но можно успеть подняться по ущелью и достигнуть предгорья. Даже если он пойдет медленно и очень осторожно, то все равно, достаточно удалится от города. А с первыми лучами солнца он двинется в путь, уже не рискуя, что его кто-нибудь заметит. В три-четыре часа утра выходить нельзя, потому что еще очень тихо. Солдаты в карауле в это время настороженно относятся к любому звуку. Ночь, проведенная на голой земле, казалась ему небольшой ценой за стратегически важное преимущество, которое он получит.

Поль был очень доволен, что выбрал именно это время. Ему казалось, что у него есть все шансы на успех. Не только потому, что удачно выбрано время, но и потому, что они сумели пройти незамеченными от туннеля до центра города, потому, что беседа с Льюином и потом Робертсоном не вызвала у врачей подозрений… и еще потому, что, в конце концов, никто не смог заглянуть в его голову и прочитать мысли. Все это, как бы наивно это ни казалось, вселяло в него уверенность.

Поль снова вспомнил столовую и накатившую на него волну дурноты при виде Льюина, вошедшего поужинать. Хоуп наклонилась и спросила, в чем дело. Он шепнул ей, что вошел Льюин. Она не оглянулась. Поль, оценив ее сдержанность, последовал ее примеру. Он сидел, чувствуя, как сокращается его желудок, сжимая проглоченную пищу в комок, мешавший ему до сих пор. Однако Льюин не прокричал никаких распоряжений и даже не обратил на них особого внимания. Вместе с тем он не пытался их игнорировать, а улыбнулся и кивнул, прежде чем сесть за стол с другими офицерами.

Хоуп и Поль воспользовались тем, что Льюин ужинал, и ушли на медицинский осмотр. Таким образом, они избежали повторной встречи с ним и продолжения рискованного и щекотливого разговора, состоявшегося днем. После медицинского осмотра каждый из них пошел своей дорогой. Хоуп вернулась в дом дяди и тети, а Поль в дом миссис Дженкинс, чтобы сменить кеды на спортивные ботинки, взять компас, нож и надеть тонкий шерстяной свитер под рубашку, чтобы не привлекать к себе внимание в такой теплый вечер. Минуту он раздумывал, стоит ли брать охотничью водонепроницаемую куртку, имевшую очень удобные карманы. Наконец он сунул ее в бумажный пакет, а сверху положил коробку с шестью бутылками пива. Потом отправился к Хоуп. Часовые его даже не окликнули, когда он шел мимо них тихим шагом. Но если бы его остановили, пиво послужило бы ему лучшим пропуском.

На подготовку к рискованному походу ушло около часа. Хоуп сварила кофе, гораздо вкуснее того, который он пил в столовой. Сидя у кухонного стола, они пили этот кофе и изучали топографическую карту. Затем заполнили карманы куртки плитками шоколада, сухими фруктами, колбасой и положили кусок твердого сыра. Наконец Хоуп принесла револьвер своего дяди – грозный, отливающий синим металлом предмет, который сразу развеял их деланное прогулочное настроение. До сих пор все это походило на развлечение. Но когда Хоуп положила револьвер на кухонный стол рядом с маленьким транзисторным приемником, пачкой амфетамина и таблетками аспирина, взятыми из дома миссис Дженкинс, развлечение кончилось.

Хоуп предложила Полю прилечь и попробовать уснуть. Он согласился и пошел следом за ней в комнату для гостей. Там он присел на стул, чтобы расшнуровать ботинки. Она сняла покрывало и достала вязаный шерстяной плед из кедрового комода в углу.

Вспоминая об этом теперь, вспоминая, как она расстилала для него плед, он чувствовал страстное желание. Но тогда, когда она была еще здесь, он не пошел дальше мыслей…

Может быть, если бы Хоуп принесла револьвер, с его резким запахом масла, явным, отчетливым холодом смерти, чуть позже, что-нибудь и произошло бы, ведь они были в спальне наедине, их сближала тайна и давно возникшая взаимная симпатия. Теперь, уже почти час пролежав без сна в ее доме, он начал сожалеть о потерянном времени и попытался мысленно представить, как все могло случиться. Он мог бы встать со стула и подойти к кровати, где она взбивала подушки. Ему казалось, что и сейчас еще не поздно встать, пойти на кухню или в гостиную– словом, туда, где она находилась,– обнять ее и…

Но ничего подобного не случилось и не случится. Она поправила плед, а он встал со стула, подошел к кровати, около которой она все еще стояла, и, ни о чем не думая, не сознавая ясно, что он делает или что собирается сделать, взял ее руки в свои.

Они долго стояли молча, не глядя друг на друга и крепко держась за руки. Поль вспомнил, что посмотрел на подушку, и наконец поднял глаза. Хоуп ответила на его нежный вопросительный взгляд… но в ее глазах была такая печаль, такая невыразимая грусть. Даже отчаяние. Они опустили руки.

– Вам необходимо уснуть,– сказала она.

–Да.

И тогда, прежде чем повернуться, погасить свет и закрыть за собой дверь, оставив его в возбужденном состоянии, она встала на цыпочки и нежно коснулась его губами. Ее поцелуй выразил все, что таилось в этом моменте, которым они могли воспользоваться, но пока что не захотели.

Но Поль не был расстроен. Ведь будет ради чего возвращаться. Эта мысль оказалась настолько приятной, что отвлекла от тяжести в желудке, от назойливой головной боли, не покидавшей его уже два дня, и даже от опасностей предстоящего путешествия. Отвлекла от всего, и он задремал.

Во всяком случае, Полю показалось, что уже через минуту вернулась Хоуп и склонилась над ним, держа в руке большую кружку с горячим кофе. Поль посмотрел на часы. Десять часов пятнадцать минут. Он приподнялся на локте, взял кофе и стал отпивать понемногу.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

– Прекрасно. Немного тяжелая голова, но это не так страшно. Чем вы занимались? – спросил он.

– Сидела у телевизора. Смотрела программу «Во вторник вечером у киноэкрана». Показывали фильм «Доктор Но». Когда я впервые смотрела этот фильм несколько лет назад, он показался мне ужасно смешным. А сегодня было не смешно.

– Не беспокойтесь. В горах не будет ни мартини, ни блондинок, которые могли бы меня соблазнить. У меня нет ни сценария, ни малейшего представления, чем все это кончится. Нет даже каскадера для выполнения опасных трюков.

Зашнуровав ботинки, Поль поправил сзади рубашку. Он взял свитер и надел его, на сей раз на рубашку. Затем пошел вслед за Хоуп на кухню и ваял там куртку и остальное снаряжение. Транзистор он положил в один из больших карманов куртки, а револьвер заткнул за пояс.

– Вот и все. Кажется, я готов.

– Это… безумие,– сказала она.– Люди – то есть нормальные люди —таких вещей не делают. Так только в кино бывает.

– Я знаю,– сказал он,—конечно, это безумие. Но сумасшедшие не мы, а они.

– На этот раз пойдете черным ходом? – спросила она.

– Да.

Хоуп проводила его к двери. Они посмотрели друг на друга.

– Желаю успеха,– сказала она и попыталась улыбнуться.

– Вам тоже,– сказал он,– берегите себя.

Поль направился было к выходу, но вдруг остановился, повернулся к ней, протянул руки и крепко обнял. Он поцеловал ее, и она ответила на поцелуй, прижавшись к нему всем телом. Наконец он выпустил ее, молча повернулся, открыл дверь – и шагнул в темноту безлунной ночи.

Поль пересек задний двор. Слабый свет, лившийся из окон дома, помогал ему ориентироваться в темноте. За летней кухней, которая стояла в самом конце дворика, начиналась высокая трава и редкий низкий кустарник. Поль остановился у одного из кустов и подождал несколько минут, пока глаза привыкнут к темноте. Луны не было, но от звезд исходил слабый мерцающий свет, и через некоторое время он мог уже различать очертания предметов. Тогда он пошел, не оглядываясь, так как не хотел, чтобы его расширившиеся зрачки снова сузились. Он повернул направо, в густой кустарник. Продвигался он очень медленно, да и не считал нужным спешить. Главное – двигаться вперед, не производя ни малейшего шума. Каждый шаг был выверен – Поль осторожно выдвигал ногу вперед, затем прощупывал ею почву, делал передышку и только после этого переносил на нее тяжесть тела. Это был своего рода ритуал. Он не хотел допустить оплошности, опасался малейшего шума, который мог бы привлечь внимание часового или нескольких часовых, находившихся на дежурстве. О фонаре, конечно, не могло быть и речи.