Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Геннадий Ищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

– Здесь пока спокойно, – сказал Семёныч, – но лучше быстрее уехать.

– Охрану железнодорожных тоннелей усилили? – спросил я.

– А я знаю? – пожал он плечами. – Должны были. Это ведь единственная железнодорожная линия в этот район, да и отдыхающих много. Но я думаю, что обойдёмся без эксцессов. Не тот народ, чтобы драться до победного конца, да и было бы ещё из-за чего. Прижмут – притихнут. Хорошо, что со следующего года многих будем отправлять на отдых в Египет. Здесь какое-то время будет неспокойно. Свою семью я сюда не повёз бы.

Билеты взяли без проблем, погрузились в поезд и благополучно проехали тоннели.

– Хорошо отдохнули, сказал Николай, который ехал в нашем купе. – Теперь отправлюсь в Минск к родителям.

– Мы через два дня тоже едем в Минск, – сказала Люся. – Можем составить тебе компанию. Да и назад можно вернуться вместе. Как ты думаешь?

Глава 40

Если бы я заранее знал, с чем придётся столкнуться при съёмках этого фильма, никогда за него не взялся бы, а когда пробил его через Госкино, получив сумасшедшие по меркам «Мосфильма» деньги, отступать было поздно. Если бы не Брежнев, я никогда его не снял бы, но и с его поддержкой приходилось нелегко. К самим съёмкам приступили только через год. Весь этот год полторы сотни плотников строили сразу два города. Всё делалось вручную, машинами только доставлялись на стройку пиломатериалы и кругляк, и с помощью техники укладывали брёвна. В той части древнего Зарайска, который мы возводили для съёмок, не было ничего каменного, кроме печей, а вот там, где строился Великий Новгород, выкладывали из камня Николо-Дворищеский собор и некоторые другие постройки Ярославова Дворища.

Конечно, строили небольшую часть города, ставя дома и выкладывая тротуары, а каменные двойники только внешне походили на оригиналы. Никто строго не придерживался того, что можно было увидеть на немногочисленных рисунках и гравюрах, а больше приноравливались к местному рельефу, строя так, чтобы можно было снимать с разных направлений. Построенное планировали использовать не только в моём фильме, но и в других. А вот Зарайск или Красный, как его называли во времена нашествия Батыя, должны были полностью разрушить, поэтому многое на стройке делалось на живую нитку. Привлечённые историки срывали голос, лаясь с бригадирами, а я мотался по десяткам учреждений и организаций, добывая, согласовывая и обеспечивая всё, что требовалось для работ. Занимался я этим до тех пор, пока не прибыл китаец. Китаец был самый настоящий и такой, какой мне требовался, – мастер Кунг-Фу. Привезли его из Хабаровска, соблазнив высокой оплатой. Русский язык он знал в совершенстве, в том числе и матерную ругань, которую часто применял при нашем обучении. По фильму учителя звали Вейж Луанем и было ему семьдесят лет. Недостающие десять лет добавили с помощью грима. Я переложил нерешённые вопросы на снабженцев и вместе с женой отправился на занятия. По фильму старик должен был учить больше года, реально он гонял нас в хвост и гриву пять месяцев. За это время мастером не станешь, но можно было освоить Кунг-Фу настолько, чтобы профессионально заучить отдельные киношные схватки. Сценарий был таким. Я играл Ивора Абаша – сына одного из сотников князя Фёдора Юрьевича. Фёдор Юрьевич получил Зарайское княжество от своего отца – великого рязанского князя Юрия Игоревича. Женой нашего князя была та самая княгиня Евпраксия, которая бросилась на камни с малолетним сыном, чтобы не достаться Батыю. Люся играла Анну – дочь боярина Ильи Сувора и подругу княгини. Можете не спрашивать, откуда на границе Дикого Поля взялся китаец, это осталось за кадром. В фильмах Голливуда нелепостей куда больше, и все смотрят. Да и после разгрома Китая монголами прошло уже двадцать два года. Вполне можно было раз десять пройти пешком до Китая и обратно. Обнаружили его на границе княжества дружинники во главе с моим отцом. Отроки хотели позабавиться со стариком, подколов его копьями, но были сброшены с сёдел и избиты древком копья. Старик поразил Глеба Абаша, и его волей был доставлен к князю. Там он и прижился, а меня учил, чтобы отблагодарить отца. Понятное дело, что у нас с Анной была любовь. Её отец меня не привечал, поэтому встречаться могли только тогда, когда Анна бывала у княгини. Она была единственным ребёнком, поэтому ей разрешалось многое из того, что выходило за рамки дозволенного для боярышень. Отец разрешил Анне обучаться оружию и ездить верхом, но когда она попросила позволения учиться у китайца борьбе, отказал наотрез, поэтому такие занятия проводились втайне. Потом пришла беда. Мой отец отправился вместе с князем в ставку Батыя, вместе их там и убили. Чёрную весть привёз Апоница – единственный выживший из княжеской свиты. А вслед за ним пришли монголы. По сценарию нас штурмовали воины Берке. Незадолго до этого меня вызвал воевода и приказал уходить из города и затаиться. Он не верил в то, что можно будет отбиться, поэтому в нескольких схронах спрятали детей лет пяти-восьми с тремя молодыми женщинами. Старшие помогали в обороне, более младшие не выжили бы, да и мало было тех схронов. После сражения я должен был вернуться и увести этих детишек в безопасное место. Единственным безопасным местом тогда был находившийся в трёхстах вёрстах Великий Новгород. И эти триста вёрст нужно было пробираться по январским сугробам, в мороз и вьюгу с маленькими детьми. Когда воевода отдавал приказ, он отвёл взгляд. Я пришёл проститься с учителем, у которого была Анна, и он уговорил её уйти со мной.

– Я их знаю, – сказал старый китаец о монголах. – Защититься у вас не получится, а живую добычу сейчас брать не будут. Уходи с ним, здесь только зря погибнешь.

Я принёс ей зимнюю одежду, а учитель отдал своё оружие, и мы ушли.

Съёмки сражения за Зарайск, в которых мы не участвовали, были очень впечатляющими. Используя специальные приёмы, мы восемь тысяч наших всадников превратили в тридцать. Отдельные эпизоды схваток отличались непривычным для наших фильмов уровнем владения оружием и натуральностью гибели сражавшихся. Позже приёмная комиссия требовала вырезать самые страшные кадры, а зрители в кинотеатрах стискивали зубы и сжимали кулаки.

Мы не стали уходить далеко от города, за что и поплатились, встретив десяток монголов. К счастью для меня, они не приняли нас всерьёз. Эту схватку мы отрабатывали девять дней и отыграли её безукоризненно. В результате оставшиеся в живых два воина смогли разорвать дистанцию и пустить в ход луки. Мы сделали то же самое, но в лесу от этого оружия мало толку. Поняв это, монголы убрались и вскоре вернулись с полусотней воинов. Отстреливаясь, мы пытались скрыться. Мне это удалось, Анна осталась лежать со стрелой в спине. Ночью я вернулся, собрал хворост, обложил её тело и сжёг. Насыпал в ладанку горсть ещё тёплого пепла и спрятал на груди, а потом пошёл к городу. Незадолго до рассвета наткнулся на тех монголов, которые гоняли нас по лесу и убили Анну. В погоне за нами воины слишком далеко ушли от города, а начавшийся снег засыпал следы, поэтому они разожгли большие костры, нарезали лапника и пережидали ночь. Мы смогли выбить из сёдел некоторых из них, так что я насчитал сорок два человека. Лошадей было больше. Время от времени кто-то из воинов отправлялся в лес за сучьями. Умерли семеро, прежде чем остальные забеспокоились. Когда они схватились за оружие и бросились в ту сторону, откуда летели стрелы, их стало на пять человек меньше. Я уводил от поляны оставшихся в живых монголов, давно бросив лук. Стрелы закончились, и теперь он только мешал. В каждой руке у меня было по клинку. Два раза я задерживался, давая себя настичь. В лесу было темно, да и ветви мешали, поэтому за мной тоже гонялись с мечами. Две схватки – и ещё шесть тел остались лежать в снегу. Всё немного подсветили, чтобы было видно зрителям, а я кого-нибудь не убил на самом деле. Для меня эти сцены были самыми сложными. Кто никогда не брал в руки две сабли и не дрался ими сразу против нескольких противников, тот не поймёт. Пусть мы репетировали раз двадцать, всё равно... После их выполнения я целый день не мог ничем заниматься, так сильно дрожали руки.

Оставшиеся двадцать воинов уже не рисковали разбегаться, а шли по моим следам тесной группой. Мне это было только на руку. Обманув их, я побежал в сторону поляны с лошадьми. Я хорошо запомнил уроки старого китайца, и четверо стороживших лошадей монголов умерли раньше, чем остальные добежали до поляны. У них не было с собой луков, у меня теперь был. Я стрелял быстро, укладывая их одного за другим, пока несколько оставшихся в живых не укрылись за лошадьми. Их нельзя было отпускать, но я не смог помешать, когда сразу пятеро вскочили на лошадей. Один упал со стрелой в спине, но остальным удалось скрыться. Они не вернулись, как я боялся, потому что тумены Берке сожгли Зарайск и ушли вместе с остальными к Рязани.

Я не смог управиться со всеми лошадьми, поэтому развязал их и в несколько приёмов вывел из леса три десятка. На моё счастье волки были напуганы людьми и бродили где-то в других местах.

Города не было. Снег засыпал остатки строений и прикрыл густо лежавшие тела. Над этим кладбищем возвышались только частично уцелевшие печи домов побогаче, всё остальное превратилось в пепел. Я прошёл мимо лежавшего на боку колокола сгоревшей церкви, нашёл место первого схрона и начал втыкать в землю меч, ища крышку. Продухи были завалены, и люди в убежище сомлели. Я оставил их и направился ко второму схрону, потом к третьему. Слава богу, все были живы. Пока женщины и дети приходили в себя, я вытаскивал мешки с едой и укладывал их на лошадей. Я им не нравился, но, видимо, перспектива остаться наедине с волками нравилась ещё меньше. Самые противные твари скалились и пытались укусить, но мне удалось нагрузить их провизией, а потом усадить детишек и женщин и сесть самому. Детей сажал по двое и по трое, так, чтобы старшие заботились о малышах. Удивительно, но как только на монгольских лошадей сажали детей, они сразу же переставали проявлять враждебность.

По сценарию мы должны были ехать до Волхова шесть дней. На съёмках проехали километров тридцать и устроили две остановки, на которых я сооружал укрытия с помощью жердей и шкур, используя громадные ели. Хорошо, что такие ещё были в лесах. Я всю ночь проводил у костра, охраняя лошадей. Монголы прошли широким фронтом, поэтому и здесь мы дважды натыкались на сожжённые деревни, в одной из которых подобрали уцелевшего крестьянина. Его близкие погибли, погиб бы и он, не пройди мы рядом с пепелищем. Ему уже было на всё наплевать, в том числе и на собственную жизнь. Увидев детишек, он принялся нам помогать, найдя смысл в жизни. Дважды пришлось отбиваться от волков. Один я этого сделать не смог, но у женщин были охотничьи луки. На этих съёмках измучились и намёрзлись все. Главным было не застудить никого из детей. Их одели как медвежат, постоянно поили горячим и разводили костры. Единственной игрой детей было терпение. Отыграли они великолепно: никто не капризничал и не доставил нам хлопот. За время этих съёмок я понял, что смог бы и на самом деле пройти с этими детьми такой путь. Выложился бы, конечно, полностью, возможно не довёз двух-трёх самых слабых, но остальных спас бы.

Вышли мы не к самому Новгороду, а к Волхову, который замёрз только у берегов. Там в первый раз наткнулись на людей. Лесорубы хотели нас побить и забрать лошадей, но, рассмотрев сидевших на них детишек, передумали и даже дали провожатого.

– Нешто мы не люди? – говорил мне их старший. – Идите прямо к Ярославичу, он и вам поможет, и ребят пристроит.

Третья часть домов в «Новгороде» была сделана жилыми и сейчас в них жили многочисленные статисты, изображавшие жителей города. Я предстал перед князем, которого играл Ерёменко, чуть живым. Грима на мне было мало: усталость и худоба были натуральные, заработанные на съёмках.

– Помоги, Ярославич! – поклонился я ему. – Сохрани корень Зарайского княжества. Всех сожгли и побили поганые, может где и остались люди, но надолго ли?

– Кто таков? – спросил Невский.

– Ивор Абаш сотников сын.

– Если останешься у меня, приму в дружину. Сотником тебе не по возрасту, десятником будешь.

– Благодарствую, князь, – упрямо сказал я. – Я вернусь. Мне жизнь не в радость, своим я долги отдал, мунгалам – нет!

– Один только сгинешь зря, от тех же волков, – сказал князь. – Нам мунгалы тоже враги, а жизнь тебе господь дал не для того, чтобы ею бросаться! Ты сильный воин, твоё семя не должно пропасть! Остаёшься – и дело с концом!

Так я остался в Новгороде. Вскоре меня женили. Я не мог забыть Анны и не желал другой женщины, но надавил сначала князь, а потом и архиепископ Спиридон.

– Нельзя жить горем! – втолковывал он мне. – Это противно воли Его! Если нет своего ума, слушай князя, он дурного не присоветует.

Женили на дочери одного из купцов Младе, которую сыграла Бондарчук. Гримёрам пришлось постараться, чтобы сбросить ей лет пять. Сцена брачной ночи была первой такого рода в советском кинематографе. Сколько потом потребовалось нервов, чтобы она осталась в фильме! По сюжету я не смог себя перебороть и не тронул молодую жену, из-за чего та тихо рыдала, видимо, проклиная про себя и свою жизнь, и мужа-недоумка, который думает только о себе. Закончилось всё довольно откровенной сценой. Наталья вошла во вкус и допустила лишнее, из-за чего я получил пощёчину от жены, а с Бондарчук она потом долго не разговаривала. Фильм продолжился моей жизнью и службой у новгородского князя. Шли годы, появились дети. Я стал сотником и одним из близких к князю людей. До сорока лет меня успешно старили гримом, заключительные кадры, когда я уже был стариком, играл другой актёр. В молодости мне пришлось один раз сопровождать Ярославича в ставку Батыя. Зная о моей ненависти к монголам, князь старался не брать меня в такие поездки, но в тот раз пришлось съездить, да ещё побывать на пиру, куда пригласили Невского с ближними людьми. Видимо, я чем-то себя выдал на приёме и заинтересовал монгольского владыку, потому что Батый приказал, чтобы на пиру был и я.

– Редко можно встретить человека, который так меня ненавидел бы! – с улыбкой сказал он Ярославичу, который сидел недалеко от хана. – И который не боялся бы это показать. Твой человек глуп или ищет смерти? Смотри, он не съел на моем пиру ни кусочка. Тот, кто оскорбляет гостеприимство хозяина, оскорбляет его самого. В чём причина?

В то время князь уже говорил по-монгольски, но для удобства съёмок разговор вели через толмача.

– Прости его, великий хан! – побледнев, сказал Невский. – Это один из моих лучших воинов. А ненависть... Нукеры Берке убили его родных, в том числе и любимую девушку. Время залечит раны, а я сделал ошибку, взяв его сюда.

– Один из лучших, говоришь! – довольно сказал Батый. – Я помогу найти выход его ненависти, а мы потешим душу доброй схваткой. Давай, кнез, твой воин против моего. Всё в руках бога, победит – отпущу.

Противником мне выбрали здоровенного, как лось, монгола с на редкость кривыми ногами и длинными мускулистыми руками. Мы обнажились по пояс, взяли мечи и вошли в круг. Выйти из него я мог только победителем. Противник был сильнее меня и наверняка искусно владел своим кривым мечом, поэтому я не мог вести затяжную схватку. Я её и не вёл. Не хотел тешить забавой эту сволочь. Съёмка была комбинированной, потому что я не мог метать меч в живого актёра. Я никогда не двигался так быстро и, несмотря на разминку, получил сильное растяжение. В фильме моё изображение чуть смазалось, и тут же монгол, выронив свой меч, завалился назад с моим в груди. Меня отпустили, но к монголам я больше не ездил. Когда умер князь, мне исполнилось сорок три года. Итогом жизни с Младой были три сына и две дочери. На этом фильм для меня закончился. Заключительный эпизод смерти играл не я. За этот эпизод мне тоже досталось. Старый воин приходит на погост к могиле своей жены, где его и находит мёртвым один из внуков. Старик обхватил руками могилу, рядом лежала пустая ладанка, а по протянувшемуся в бесконечность лучу уходил я, держа за руки и свою погибшую любовь, и молодую Младу.

Четырёхсерийный фильм «Воин» получил много наград, но за границу ездили только в Канны за «Пальмовой ветвью». Это был единственный раз, когда меня выпустили из страны. Наверное, этот факт сыграл роль в том, что на меня вышли так поздно. Ни у кого в ЦРУ не укладывалось в голове, что такого человека, как я, можно выпустить из-под контроля. А поскольку выпустили, я на время выпал из круга подозреваемых. На экраны фильм вышел весной семьдесят третьего года, всё лето мы отдыхали, а к следующей работе думал приступить осенью. Тогда же узнал, что началось применение сердечного препарата. Одним из первых, кому сделали уколы, был Келдыш. Через неделю он приехал к нам с большим тортом.

– Всё прошло, – говорил он за чаем, – и боли, и плохое самочувствие. Я вообще не замечаю сердца. Но таблетки сказали пить ещё месяц.

– Таблетки и мне помогли, хотя уже был в возрасте, – сказал я. – Они способствуют оздоровлению всего организма. Теперь проживёте намного дольше.

– Препарата производим много, – сказал он, – остановка только за ультразвуковой аппаратурой, и нужно обучить самих врачей. Зонды начнём выпускать в этом году, а подготовка кардиологов уже идёт. Через два-три года планируется оказать помощь всем, кто в ней нуждается, и обслуживать пациентов из-за границы. Приняты меры, чтобы дольше сохранить монополию на это средство. По таблеткам не удастся определить ничего, кроме химического состава, а он очень сложный. Кстати, пробовали синтезировать основные компоненты искусственно, но эффекта почти нет. Видимо, чего-то пока не могут учесть.

– А как дела с термоядерным синтезом? – спросил я. – Есть хоть какие-то подвижки?

– А как же! – оживился он. – Ты рассказал много интересного, да и новая техника даёт дополнительные возможности. Когда у вас запустили первый реактор?

– В двадцать пятом году, – ответил я. – Но их не стали массово строить. Сложно, дорого и низкий кпд. Чтобы получить миллион киловатт, нужно было затратить семьсот тысяч. Кому это нужно?

– Подвижки есть, но много и проблем. Я думаю, что экспериментальный реактор будет не раньше восьмидесятого года. Только и нам по этой схеме придётся тратить немало энергии. По расчётам, это будет треть от получаемой.

– Это уже терпимо, – сказал я, – лишь бы цена была не запредельной. А как дела с вычислительной техникой? Интересно, я ведь всё-таки специалист.

– Пока производим ЭВМ на микросхемах средней степени интеграции. Их и используем для разработки больших интегральных схем. Первые микропроцессоры должны быть в следующем году. Будем сразу же выпускать тридцати двух разрядные. А восьмибитные уже серийно изготавливаются, но не для вычислительной техники. Половина тем из запущенных пять лет назад только начинает внедряться в производство, слишком много было разного рода трудностей. По твоим тетрадям сейчас работают с полсотни институтов и КБ. К сожалению, результаты будут не сразу, но когда будут...

– Теперь доживёте и увидите, – сказала Люся. – Интересно, делали уколы руководству страны?

– Брежневу будет шестьдесят семь, – сказал я. – Возраст подходящий. Ещё несколько лет, и будет поздно. А Суслову уже поздновато, толку будет немного.

– Пока об этом не говорили, – ответил Келдыш. – Наверное, ждут результатов клинической практики. Сначала пропустят таких, как я, а потом уже будут делать им.

– Плохо, что укольчики сделают и таким, как Черненко, – сказал я жене, когда уехал Мстислав Всеволодович. – Попробуй его потом убрать. Пока он заведует общим отделом ЦК, но Брежнев тянет наверх. Я один раз позволил себе высказаться, но он быстро поставил меня на место, поэтому больше не касаюсь кадровых вопросов.

Я как сглазил. Примерно через час после нашего разговора зазвонил телефон.

– Геннадий, можете сейчас приехать? – раздался в трубке голос Леонида Ильича. – Тогда я отправляю за вами машину.

– Поздновато для посиделок, – сказала Люся, заканчивая наводить марафет. – Он не сказал, для чего мы нужны?

– Тебе, наверное, судьба сидеть с подругой.

– Ну и ладно. Мне не больно интересна ваша политика. Расспрошу Вику о ВГИКе, я давно в нём не была.

С сентября внучка Брежнева поступила на первый курс и училась в студии Герасимова, так что у них были общие темы, кроме обсуждения меня. Встретила нас Виктория Петровна, которая обняла обоих и увела Люсю, сказав, что меня ждут в кабинете. Помимо Брежнева, в нём сидел Суслов. Я увидел его в первый раз за последние два года. Что же у них случилось?

– Удивлён? – спросил Михаил Андреевич. – Не беспокойся, ничего не случилось, хочу посоветоваться, делать уколы или нет. Врачи говорят разное, поэтому хочется знать твоё мнение.

– Большого эффекта не будет из-за возраста, – откровенно сказал я. – Возможно, проживёте немного дольше. А вот таблетки пить советую. Они не так сильно действуют, но оздоравливают весь организм. Мне помогли, а я был старше вас. А вот Леониду Ильичу будет большая польза.

– А побочные эффекты? – спросил Брежнев.

Я не только подрабатывал у него совестью, но уже стал кем-то вроде родственника, поэтому решил сказать всё, что думаю.

– Побочный эффект может быть один для всего Политбюро. Вы почувствуете себя лучше и моложе, и многие будут продолжать зубами цепляться за власть. В моей реальности старение членов Политбюро принесло немало бед. Я об этом писал. Главное – это вовремя уйти, отдав всё в надёжные руки.

– В руки Машерова?

– Если найдёте кого-нибудь лучше, отдадите ему, – сказал я, – только не таким, как Черненко. Константин Устинович – чистый аппаратчик. Он может быть очень полезен, даже незаменим, но только на вторых ролях, первые не потянет.

– Это мы решим сами, – недовольно прервал меня Брежнев. – А уколы сделаю и твои таблетки попью.

– Спасибо, – поблагодарил я Суслова. – Я ведь знаю, кому обязан тем, что фильм не укоротили на треть.

– Кто бы мне раньше сказал, что буду отстаивать эротику в кино, – вздохнул он. – Фигурально выражаясь, плюнул бы ему в лицо. И тебя не стал бы защищать, но уж больно талантливо снято. В твоё время был такой фильм?

– Нет. Сценарий я придумал на ходу и написал на коленке. Не всё же переписывать чужие вещи, тем более что я уже плохо их помню.

– Почему? – спросил Брежнев.

– Подсела память, – объяснил я. – Сюжет помню, а текст – только местами. Написать смогу, но книга будет уже моя, хоть и с ворованным сюжетом. Михаил Андреевич, можно задать вопрос? А то когда ещё я вас случайно встречу.

– Встретимся ещё, не собираюсь я от тебя бегать. А вопрос задавай.

– Чистка партийного и государственного руководства была у меня в первом пункте рекомендаций. Вы взялись за этот неподъёмный труд и, судя по сообщениям в газетах, продолжаете им заниматься. Можете в двух словах сказать, какой результат?

– В двух словах описать работу нескольких лет? – усмехнулся Суслов. – Это у меня не получится. Всё очень сложно. Нельзя только карать. Слышал легенду о гидре? У неё рубят голову, а взамен вырастают две других. Вот нам и нужно сделать так, чтобы не вырастали. Легко было Гераклу: прижёг – и готово! У нас всё намного сложнее. Я трачу большую часть времени на контроль своих людей. У них сейчас огромная власть, а люди бывают всякие. Не дай бог развязать то, что у нас уже было раньше! Всякой мерзости убрали много. Сейчас заканчиваем с Российской Федерацией и занимаемся Киргизией.

– Не выступают?

– Киргизы? После Грузии все сидят тихо, как мыши, так что не зря пролили кровь. А с грузинами работает новое руководство. Они люди умные, и всё поймут. Есть, конечно, и шваль, и просто обиженные, но эксцессов уже нет. Нужно было один раз проявить твёрдость и показать стремление идти до конца. Мы показали и проявили, наплевав на хай с Запада. Теперь всё пойдёт тихо. Кстати, в Киргизии стали сами приходить с повинной, раньше такого не было. Я думаю издать постановление о том, что в случае явки с повинной, дела будут рассматриваться с очень большой скидкой.

– Хорошая мысль, – одобрил Брежнев, – поддерживаю. Сейчас у провинившихся нет выхода, только ждать, пока ты до них доберёшься, или пускаться в бега.

– Вы сами побереглись бы, – сказал я Суслову. – Я даже представить не могу, сколько в прошлом влиятельных людей спят и видят вас мёртвым. А ведь вы не рвёте все связи.

– Спасибо за заботу, – кивнул Суслов, – поберегусь. Леонид, уже поздно, я поеду. Вы тоже уже ехали бы.

– Сейчас поедут, – сказал Брежнев. – Будешь уезжать, скажи, чтобы им тоже подогнали машину.

Через полчаса мы подъехали к дому и поднялись к себе. У родителей сегодня уже были, поэтому к ним не пошли и занялись ужином.

– О чём болтали с Викой? – спросил я жену, которая готовила на кухне бутерброды.

– Немного о тебе, немного об институте и много о том, что тебе знать необязательно. Скажи лучше, когда будем снимать фильм. Убил меня в конце первой серии, больше я такого не допущу! Наверное, избавился от родной жены, чтобы Наташка хватала тебя под одеялом за что не надо! И это перед камерой! Совсем потеряли стыд, чуть было не провели в натуре брачную ночь!

– Не надо преувеличивать, – примирительно сказал я. – Это получилось случайно.

– Случайно можно даже зачать ребёнка! Кстати, я уже хочу своего. Только сначала сыграю хоть в одном фильме. Если будешь тянуть, уйду сниматься к Бондарчуку. Он сказал, что будет сценарий специально для меня.

– Будешь бить морды? – спросил я. – Ты же у нас королева мордобоя, лучшая из лучших!

В Каннах жюри присудило моей жене на пару с Натальей приз за лучшую женскую роль.Организаторы кинофестиваля пришли в такой восторг от боевых сцен с участием моей жены, что придумали ещё одну награду для женщин. Назвали её «Королеве боя».

– Сейчас как врежу! – замахнулась она на меня недоеденным бутербродом. – Из-за твоей картины и этого Лю я стала психованная. Тебе Ерёменко не жаловался?

– Нет, а что?

– А то, что он из-за меня пострадал. Вы научили сначала бить, а потом думать, так я никак теперь не избавлюсь от этой науки. Он схватил сзади за плечи, я ему и врезала! Хорошо, что успела остановиться, и он отделался одним ударом.

– Хорошо, что предупредила, – сказал я. – Буду подходить осторожно и только спереди. А о фильме начну думать в самые ближайшие дни, так что Сергей Фёдорович подождёт.

Глава 41

– Сегодня мы отмечаем день рождения сына! – сказал отец, подняв бокал с шампанским. – В свои двадцать четыре года он очень многого добился в жизни и, я надеюсь, добьётся ещё большего! А для нас главное, что скоро будут внуки!

Внуки у них действительно должны были скоро родиться, и именно во множественном числе. Этот день рождения был первым за несколько лет, на котором присутствовала сестра с мужем. Размером живота она могла поспорить с моей женой. После второго фильма мы перестали предохраняться, и уже через три месяца Люся обрадовала нас будущим ребёнком. Я временно забросил кино и, чтобы быть рядом с ней, сел за написание книг. Кроме того, мы, пока не мешала беременность, выступили в нескольких концертах с новыми песнями.

– Хоть в чём-то я тебя обогнала! – засмеялась сестра. – У вас только первый, а у нас с Валентином второй!

– Жаль, что вы не взяли с собой Маринку, – сказала мама, когда выпили за внуков. – За всё время привезли её только три раза!

– Далеко ехать, – ответил ей Валентин, – а машины нет. Ей только годик, когда станет старше, она вам ещё надоест.

Мы сидели уже два часа, разорили стол и наговорились, когда зазвонил телефон. Звонила Вика.

– Извини, что не смогла приехать, – сказала она. – Подарок за мной. А дед не может позвонить. Убили Суслова, так он умчался и до сих пор не появлялся.

– Как убили? – только и смог сказать я.

– Я не знаю подробностей, только то, что взорвали автомашину. И его, и ту, в которой ехала охрана.

– Спасибо, что позвонила, – сказал я. – Присмотри за дедом, ему будет тяжело.

– Кто звонил? – спросила мама, когда я вернулся к столу.

– Вика поздравляла, – объяснил я. – Она не смогла приехать.

О смерти Суслова промолчал. Для всех, кроме жены, он был посторонним. Ей я сказал, когда были уже у себя. Не хотелось расстраивать, но всё равно узнает.

– И что теперь? – растерянно спросила она.

– Это не сведение счётов, – ответил я. – Вика сказала, что взорвали обе машины одновременно. Это и понятно, потому что он их менял. Возле машин постоянно дежурит охрана, поэтому заминировать могли только в гараже Комитета, а подрыв осуществляли дистанционно радиовзрывателем. Это не уровень какого-то обиженного чинуши, аразборки в верхах. И я не исключаю того, что посодействовали наши западные недоброжелатели. А во что это выльется, узнаем из сообщений прессы. Брежневу сейчас не до нас.

Я ошибся, и Леонид Ильич позвонил на следующий день, сразу же после официального объявления о гибели Михаила Андреевича.

– Извини, что не позвонил, – сказал он, сильно удивив меня и своим извинением, и тоном, каким оно было сказано. – Было слишком много дел. Завтра будем прощаться. Ты придёшь?

– Во сколько начало церемонии? – спросил я.

– В десять. Михаил хотел, чтобы ты пришёл. Сам мне как-то говорил, что если... – он замолчал, потом добавил: – Он не во всём был с тобой согласен, но очень уважал и ценил. И ему было не всё равно, как его оценишь ты.

– Нашли виновных? – спросил я.

– Потом поговорим, – ответил он, – не по телефону.

Я появился в Колонном зале Дома Союзов за полчаса до начала церемонии прощания.Из членов Политбюро возле гроба Михаила Андреевича были только Брежнев и Щербицкий. Пятерых мужчин я не знал, а женщина и военный, которые стояли особняком, наверное, были его детьми.

Мы с Брежневым на несколько минут отошли в сторону.

– Место Суслова займёт Машеров, – сказал Леонид Ильич. – Сначала в структуре той службы, которая занимается проверками, а на ближайшем пленуме введём в Политбюро уже не кандидатом.

– Кто? – спросил я. – Есть зарубежный след, или это у нас нашёлся кто-то шустрый? Наверняка ведь завязан Комитет!

– Об этом потом, – оборвал он меня. – Пошли, сейчас всё начнётся. Постоишь с нами хоть немного. Следствие только началось, так что говорить о чём-то ещё рано.

– Сильно попорчено тело? – тихо спросил я, пока возвращались к закрытому гробу.

– Очень сильный заряд, – ответил он. – Михаил был в машине только с водителем, так что разобрались, что кому принадлежит. Во второй машине, помимо шофёра, были четыре человека охраны, так там вообще...

Я постоял возле гроба минут пятнадцать и ушёл перед тем, как в зал начали пускать людей. Суслова было жаль. Он сильно навредил в моей реальности, но в этой сделал крайне важное и лично для него неприятное дело, заплатив за это семью годами своей жизни. А теперь его место займёт Машеров. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо тем, что Пётр Миронович будет членом ЦК и обретёт огромную власть раньше, чем это должно было произойти по планам. Плохо тем, что с ним тоже могли расправиться. И на кого тогда ставить? И найдут ли гниду в Комитете? Это должен быть влиятельный человек, если только устранение Суслова не дело рук какой-нибудь западной спецслужбы. Тогда могли обойтись одним-двумя исполнителями. Могли убрать и Брежнева, особенно если не вычистить Комитет. А за границей таких возможностей море. После перерыва, вызванного охлаждением в отношениях из-за ликвидации Израиля, опять начались поездки в Западную Европу. На него там через два-три года будут готовить покушение, если история в этом повторится. Ладно, последую совету древних и не буду ломать голову над тем, в чём ничего не могу сделать. Интересно, чем мне аукнется сегодняшнее стояние у гроба второго по значению руководителя партии? В зале хватало людей, которые смотрели на меня больше, чем на гроб. На гроб смотреть неинтересно, а вот на невесть каким ветром занесённого к нему артиста и певца... Наверняка о нас с Люсей болтали всякое. Множество концертов, несколько дисков, песни, книги и кинофильмы. Мы уже стали такими же обязательными приметами «Голубых огоньков», как Муслим Магомаев, Эдита Пьеха и уцелевший в этой реальности Юрий Гагарин. Теперь нас при случайной встрече на улице узнали бы даже урки. О нашей дружбе с Брежневым тоже знали многие, а теперь ещё и это. Но я не мог отказаться. Нужно немного поубавить творческую активность. Из-за беременности жены я не планировал на следующий год новых фильмов, концерты тоже исключались. В семьдесят пятом взойдёт звезда Пугачёвой, так что народу будет о ком поговорить, а я пока ограничусь книгами.