Текст книги "Возвращение"
Автор книги: Геннадий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)
– Зря ты так, – сказал Машеров. – Почему ты думаешь, что тебя должны встречать с распростёртыми объятиями?
– Землетрясение было? – спросил я. – Всё совпало?
– Число жертв уточняют, – ответил Машеров, – а по времени расхождение на три минуты.
– Да округлил я эти минуты! – махнул я рукой. – Вы попробуйте предсказать с точностью до месяца! А почему с объятиями... Ладно, слушайте, может, поймёте.
Сначала я рассказал то немногое, что знал из жизни Машерова.
– Знаю так мало, потому что мальчишкой вами не интересовался, а в более позднее время все публикации вертелись вокруг вашего убийства.
– И когда меня убили? – побледнев, спросил Пётр Миронович.
– Четвёртого октября восьмидесятого года вы погибнете в автокатастрофе, очень похожей на хорошо организованное убийство.
Я подробно рассказал всё, что вычитал из многочисленных статей по самому дорожному происшествию, и то, что связывало его с Андроповым. Потом был краткий рассказ о периоде правления Брежнева. О Черненко упомянул мельком, а об Андропове рассказал чуть больше. Основное время занял Горбачёв с его перестройкой.
– Остальное прочитаете в тетрадях, – закончил я рассказ. – Пять общих тетрадей – это события в мире, а в трёх описаны открытия и технологии где-то до две тысячи двадцатого года, дальше я не следил. Старость, болезни, да и просто стало неинтересно. Забирайте и делайте всё, что хотите и можете. На последних страницах одной из тетрадей я записал свои рекомендации, можете их выдрать. И попрошу быстрее нас отправить. Если у мамы из-за вас случится сердечный приступ...
Было видно, что седой колеблется, но Машеров согласно кивнул.
– Распорядись, Илья, – сказал он. – И пошли с ними Семёна.
– Тебе решать, – согласился его друг, поднялся из-за стола и ушёл на кухню.
– Твою доставку организовывал не я, – сказал Машеров. – Надеюсь, что ты передумаешь. Все твои книги будут...
– Больше ни одной книги! – сказал я. – Хватит! Жаль, что недавно отдал одну в редакцию. И песни будут только для друзей!
– Тебе сколько лет?
– Четырнадцать или восемьдесят – считайте как хотите! – ответил я. – Старики и дети одинаково обидчивы! Я слишком много сделал для людей, а мне в очередной раз показали, в какой стране я живу, вместо благодарности ткнув мордой в стенку! Пропади всё пропадом, а я буду жить для себя и дорогих для меня людей.
– Не хами! – сказал появившийся с кухни седой, который слышал последние слова. – Ценность твоих записей под большим вопросом.
Следом за ним с кухни вышли Люся с Семёном.
– Во-первых, я их не продаю! – повернулся я к нему. – А важность моих записей вам ещё предстоит оценить. Сотни миллиардов долларов и миллионы человеческих жизней – этого мало? Ткнули пальчиком в семьдесят второй год, а там страшенная засуха, из-за которой мы лишились пятисот тонн золота, ушедшего на закупку хлеба. Я не знаю, сколько это по нынешнему курсу, а в то время, когда я читал, было больше двадцати миллиардов баксов! А через год, двадцать шестого апреля, из-за землетрясения от Ташкента останутся одни руины! Катастрофы космических кораблей, ненужные исследования и тупиковые технологии, на которые уйдут миллиарды! А авария атомной электростанции в Чернобыле? В общей сложности из-за ядерного взрыва реактора загадило сто пятьдесят тысяч квадратных километров, треть из которых в Белоруссии! Пятьсот тысяч человек получили разные дозы облучения, не только посёлки, города бросали! И остановили много других станций, чтобы переделать хреновые реакторы, а это опять огромные потери! В моих тетрадях этих катастроф, вызванных природой или человеческой глупостью... до фига! О трёх других тетрадях вообще не говорю – они бесценны! Ладно, Люся, пойдём одеваться, нас соизволили отпустить.
Обратно ехали на той же машине, только рядом с шофёром сидел массивный Семён. Когда приехали, я сказал ему подождать, а сам с Люсей зашёл в свою квартиру. Слава богу, сердечного приступа у мамы не случилось, но переволновалась она сильно. Дома был и отец.
– Всё в порядке, – сказал я им. – Люся, звони скорее маме, а я сейчас освобожусь и тебя провожу.
Я взял ключ от сарая, сходил в него, забрал тетради и отдал их Семёну.
– Уехали? – спросила встретившая меня в прихожей мама.
– Конечно, – ответил я. – Я же тебе говорил, что не стоит волноваться. А где Люся?
– Обедает на кухне. И ты мой руки и садись. Уже скоро четыре, неужели не проголодался?
– Я не голоден.За компанию с Люсей поем, но только первое и немного.
Мама всё приготовила и вышла с кухни.
– Почему-то не хочется есть, – пожаловался я, проталкивая в себя суп.
– Это, наверное, от злости, – сказала Люся. – Я никогда не видела тебя таким злым.
– Просто стало обидно. Я очень многое предложил и ничего не потребовал взамен, поэтому рассчитывал на другое отношение. Пусть это работа не самого Машерова, а его друга – уж не знаю, кто он там, – всё равно! И ещё сильно переволновался из-за тебя. Подло использовать тебя, чтобы управлять мной. Знал я таких, как этот седой. В личном общении неплохие и порядочные люди, но в работе считают, что для достижения цели хороши все средства. И цели у них самые благие. Пока их кто-нибудь направляет и держит в кулаке, будут очень полезными, но дай им волю – и мир умоется кровью. Доела? Давай я помою посуду.
– Оставьте посуду, я помою сама, – сказала заглянувшая на кухню мама, – Идите лучше к Люсе. Хоть она и позвонила, мама волнуется.
– И как теперь будем жить? – спросила подруга, когда мы пролезли на ту сторону забора и шли по пустырю.
– Счастливо! – ответил я. – С глаз долой – из сердца вон. Я сделал всё что можно, пускай теперь корячатся другие. А мы с тобой посмотрим со стороны на то, что у них получится. Если не сглупят, должно получиться намного лучше, чем в моё время. Даже если угробят Союз, смогут избежать многих неприятностей, да и технологии долго не удержишь в секрете. Как только узнают, что у наших уже есть, начнут копать в нужном направлении. Человечество выиграет в любом случае, лишь бы не довели до войны.
– Наши не начнут войну!
– Я имел в виду другое. Если наши начнут во многом обгонять Соединенные Штаты, те с перепугу могут попытаться убрать конкурента. Уж там никогда не было недостатка в желающих повоевать на чужой территории. Никогда не любил Америку и американцев. Они обогнали весь мир, показали всем, как нужно работать, и сделали свою страну самой сильной и богатой. Жаль, что на этом не остановились и стали учить остальной мир, как ему нужно жить, а тех, кто плохо учился, наказывали, часто бомбами. Заодно за бесценок подгребли под себя значительную часть мировых ресурсов и разорили нас гонкой вооружений. А чтобы мы быстрее разорялись, устроили падение цен на нефть, которое послужило толчком к развалу Советского Союза. Прогнившее руководство этим только воспользовалось. У них не получилось бы развалить процветающее государство,только мы тогда не процветали, а загнивали вместо капитализма. Продавали на Запад нефть, а взамен покупали хлеб и шмотки. Оборудование тоже покупали, но меньше, чем могли, да и не продавали нам многого из-за тех же американцев. А сколько валюты разбазарили на помощь вчерашним людоедам, вступившим на путь строительства социализма! А когда нефть подешевела, покупать стало не за что! И управление тогда было хуже нынешнего. Правили равнодушие и разгильдяйство, а взяточников расплодилось как тараканов. Есть такой процесс – вырождение элиты, так вот у нас он шёл со страшной силой.
– Я не всё поняла из того, что ты сказал, – призналась Люся. – Какая у нас может быть элита?
– Чиновничья. Я назвал бы чиновников особым классом в полном соответствии с определением Ленина. Как там у него? Большие группы людей... У нас они большие и с каждым годом будут становиться всё больше. Отличаются по месту в системе производства... Ясное дело, отличаются: мало того что от большинства нет никакой пользы, многие откровенно вредят! Отличаются способами получения и долей общественного богатства... Ещё как отличаются! Это пока мало заметно, но всё впереди. Революции делают энергичные люди, если они ещё не без способностей, то не только спихнут старых хозяев, но смогут удержаться на их месте, а не закончить свои дни на гильотине. Их дети станут образованнее, но таких чувств и качеств у них будет меньше. Но папаши сделают всё, чтобы продвинуть своих отпрысков на хорошие места. А у тех родятся детишки, воспитанные в семьях, живущих уже совсем другой жизнью, чем остальные. Так постепенно вырастут «хозяева жизни», которые будут считать, что весь мир вертится вокруг них, и желающие получить всё и сразу. Их продвинут на те же руководящие должности, не думая о том, что они уже не способны не только руководить, вообще работать! Такие перед развалом нагло брали взятки, торгуя единственным, что они умели делать, – подписями на документах. А потом им захотелось жить не хуже, чем на Западе, и не возиться с этой страной. И появился генсек-реформатор с хорошо подвешенным языком! Извини, что-то меня сегодня прорвало. Стоим с тобой и болтаем о политике.
– По-моему, это не политика, – сказала Люся, – это жизнь. Неужели с этим нельзя как-то бороться?
– На Западе с этим борется конкуренция. Будешь выдвигать никчемных руководителей – вылетишь в трубу. Если сынков вводят в правление корпорацией, то по делу, или они там ничего не решают. В политике, правда, это правило не всегда работает... А у нас боролся Сталин. Когда тебя могут в любой момент выдернуть ночью из кровати и забить сапогами, ты уже не элита и не станешь сильно наглеть. Нигде не читал, чтобы при нём брали взятки. Но у этого способа есть свои недостатки. Пинающим безразлично, кого пинать, а решающие, кого тащить в подвал, зачастую ошибаются. Это крайности, но история показала, что как только убирают контроль и ответственность, всё начинает разваливаться. Многое зависит от размеров страны, характера народа и его культуры, но общие закономерности для всех одинаковы. Это просто в природе человека. Пошли, ты уже замёрзла, да и мама начнёт волноваться.
– Пошли. Ген, а что делать, если это заложено в людях?
– Жить по возможности лучше, не портя жизнь другим, и меньше морочить голову политикой. Знаешь, что по этому поводу говорили древние? Господи, дай мне силы справиться с тем, что я могу сделать, дай мне терпение вынести то, что я сделать не в силах, и дай мне ум отличить первое от второго. Пришли. Давай я к вам зайду, чтобы меня немного поругали, тогда тебе меньше достанется.
– Тебя-то за что ругать? – спросила Люся, когда мы поднимались по лестнице. – За чужое хамство?
– Сейчас увидишь, – сказал я, проходя вслед за ней в прихожую.
– Доченька! – Надежда схватила Люсю и прижала к себе.
– Мам, отпусти, дай раздеться, жарко.
– Раздевайся, – отстранилась мать. – А ты что стоишь, изверг? Раздевайся тоже, сейчас будешь давать ответ, во что вы вляпались!
– Зря ты на него набросилась, мать, – раздался из комнаты голос Ивана Алексеевича.
– И ничего не зря! У меня из-за него чуть сердце не разорвалось, а ты заступаешься!
Я разделся и вместе с Люсей вошёл в большую комнату. Кроме отца подруги здесь же была и Ольга.
– А мама тебя ругала, – сообщила она мне. – Я тоже из-за тебя переволновалась.
– А из-за сестры? – спросил я.
– А что с ней сделается!
– Оля, не встревай в разговор взрослых! – рассердилась Надежда. – Марш в свою комнату! Ну, жених, кто был этот мужчина?
– Нам он представился как Васильев, – ответил я. – Судя по замашкам, офицер КГБ, хотя я могу ошибаться. Хамы встречаются не только у них.
Семью Люси я занёс в число родственников, поэтому не собирался им врать.
– И какие дела у вас могут быть с такой организацией, как Госбезопасность? – спросил Иван Алексеевич.
– Никаких. Им приказали нас привезти, ну они и выполнили, как привыкли.
– Кто же этот человек, который отдаёт такие приказания?
– Иван Алексеевич, – сказал я, – у меня были кое-какие дела с Машеровым, а Люсю привезли, чтобы я был сговорчивей. Вам не надо во всё это вникать, поверьте, что я не делал ничего плохого.
– Папа, что вы хотите от Гены? – вступилась за меня Люся. – Он оказал услугу стране и помог Машерову. Вам нельзя об этом знать!
– А тебе можно? – переключилась на дочь Надежда.
– Когда они разговаривали, меня выпроводили на кухню пить чай.
– Ну нельзя, так нельзя, – покладисто согласился Иван Алексеевич. – Надя, прекрати. Вы хотите есть?
– Мы пообедали у Гены.
– Пойду, – сказал я. – Мне ещё объясняться с родителями. Завтра созвонимся.
Дома были те же вопросы.
– Объясни, что всё это значит! – заявила мама. – У меня чуть не случился инфаркт! Может, хватит секретов?
– Мама, – сказал я, обнимая её за плечи. – Тебе нужны государственные тайны? Так это нужно давать подписку о неразглашении, а потом не выпустят за границу.
– При чём здесь заграница? – растерялась мама. – Какие тайны?
– Я не сделал ничего плохого, только помог. Меня не поняли и начали разбираться. Сейчас ко мне нет вопросов. Жаль, что так получилось, но я не могу отвечать за чужое хамство. Я же тебе сказал, что не нужно волноваться.
– Мало ли что ты сказал! А Люсю зачем возили?
– На всякий случай, чтобы я не сильно выпендривался. Я прошу, чтобы ты не говорила об этом со своими подругами. Тётя Нина точно всем разнесёт.
– Я не дура, – обиделась мама, – и не болтушка.
– Извини, сказал на всякий случай. Я обещал вам рассказать и расскажу, но не сейчас, а лет через пять. У вас будет больше веры моим словам.
– Я сейчас готов поверить во всё, – сказал отец. – Даже в то, что в тебя кто-то вселился, слишком уж ты изменился.
Мне надоело таиться от родителей и очень хотелось обо всём рассказать, тем более что они уже могли поверить, ноне было уверенности в том, что всё закончилось. Как только Машеров оценит записи, меня не оставят в покое. Я сам ему говорил, что знаю больше того, что записано в тетрадях, да это должно быть понятно и без моих слов. Поэтому придётся давать консультации. Я не оставил бы такого человека без присмотра, даже если бы был в нём уверен. Никто не застрахован от случайностей, поэтому какую-то охрану ему обеспечил бы.
– Папа, поверь, что я твой сын и никто другой в меня не вселялся, – обратился я к отцу. – Я хоть сейчас всё рассказал бы, но потом у вас могут быть неприятности, а я этого не хочу.
– Но всё закончилось? – спросил он.
– Не знаю, – честно ответил я. – Могут обратиться за помощью, но хамства уже не должно быть.
– Можешь хоть сказать, с кем у тебя дела?
– С Первым секретарем ЦК Машеровым. А теперь я хочу отдохнуть.
Я действительно сильно устал. Я вёл себя нагло и вызывающе не только из-за злости и обиды, был ещё страх. Слишком велики были ставки, и слишком много власти в руках этих людей. И в дальнейшем нельзя было с лёгкостью поменять поведение и выполнять всё, что скажут, поэтому опять придётся с ними играть и что-то требовать для себя. Очень многие считают глупостью готовность помочь по первому требованию и ничего за это не получить. Ладно, остались два дня каникул, а потом последняя четверть. В связи с тем, что отпала надобность в писанине, у меня освободилось много времени, и его нужно было чем-то занять. И спортом уже занимался меньше, только чтобы поддерживать форму.Если привлекут к работе, нужно попросить, чтобы натаскали на бой, а ближе к лету поговорить об отпуске. Я не хотел расставаться с Люсей даже на месяц, вот пусть и устроят нам отдых в одном из санаториев на море. Им это нетрудно, а родители съездят к родственникам сами или с сестрой. И нужно подумать о том, где жить. Я не хотел переселяться на юг, вполне устроит квартира в Минске.
Утром я сделал свои упражнения, принял душ, позавтракал и позвонил Люсе. Трубку взяла Надежда.
– Приходи, – сказала она, услышав мой голос. – Дочь тебя ждёт.
Выйдя на улицу, я столкнулся с изнывающим от скуки Игорем.
– Привет, – обрадовался он. – Ты вчера опять куда-то ездил?
– Здравствуй, – отозвался я. – Пришлось, понимаешь, помогать правительству. Ни фига сами не в состоянии сделать.
– Ври больше! – сказал он. – Самое дурное время. Всё тает, и на улице нечего делать, а по телевизору показывают туфту. И в кинотеатр привезли какого-то «Зайчика».
– Неплохая кинокомедия, – сказал я. – Надо будет сходить на неё с Люсей.
– А как у тебя с ней? – с интересом спросил он.
– Отдают в жёны, правда, ждать четыре года.
– Повезло тебе с ней. Вы хоть целовались?
– Ты что? – ответил я, отшатнувшись в притворном испуге. – Мы обещали, что не будет никаких глупостей! Ладно, счастливо скучать, а я побежал.
Люся встретила меня возле подъезда.
– Пойдём погуляем, – сказала она, беря меня за руку. – Не хочу сидеть дома. И не поговоришь толком из-за Оли, и погода просто замечательная!
– Я только «за». Мы и так зимой мало гуляли. Предлагаю сходить в кино. Я видел его два раза, но с тобой схожу. Не шедевр, но посмеёшься.
– С удовольствием схожу.
– Сейчас видел Игоря. Завидует, что ты выбрала меня, а не его. Счастливый ты, говорит, что у тебя такая невеста!
– Когда ещё буду невестой! – вздохнула она, оглянулась и прижалась ко мне. – Нам с тобой теперь многие завидуют, и не только одноклассники. Ты не замечаешь, как на тебя смотрят девчонки из старших классов. Ленка, кстати, тоже стала посматривать. Узнаю – выцарапаю глаза!
– Ревность – паршивое чувство, – сказал я своей любви. – Никогда не дам тебе для неё повода. Всё прошлое пусть в прошлом и остаётся, а у нас с тобой впереди сто лет жизни. Проживём их в любви и умрём в один день. Ну вот, а плакать-то зачем?
Глава 14
– Совпадает? – спросил полковник милиции Илья Денисович Юркович.
– Триста девяносто восемь, – ответил Машеров. – Это он опять округлил или ещё не всех нашли?
– Два человека – это ерунда, – сказал Юркович. – Могла округлить пресса.
– А что у нас по группе Сенцова?
– Все люди, упомянутые в записях за последние десять лет, реально существуют. Дальше проследить трудно. Записи логически увязаны, явных ляпов не обнаружили. Если всё так и будет, это золотое дно. Остаётся решить, как лучше использовать.
– А что по Академии наук?
– Купревич подобрал в группу три десятка человек. За них он ручается. Фотокопии части первой тетради отданы на изучение. Работают в институте физики твёрдого тела и полупроводников. Работы только начаты, поэтому о результатах говорить рано. Что думаешь делать с мальчишкой?
– Какой он мальчишка! – усмехнулся Машеров. – Старше нас с тобой.
– Я сужу по поведению. Обидчив не в меру и склонен к крайностям: выложил всё, не потребовав ничего взамен, привязан к этой девчонке... Может, он и прожил восемьдесят лет, но я почувствовал возраст только по разговору.
– Я думаю, он ещё потребует, – сказал Машеров. – Тетради – это выписки самого важного, а сколько всего мог запомнить этот человек? Одни рекомендации чего стоят. Полторы сотни человек на ликвидацию! А ты говоришь мальчишка!
– Я тоже многих ликвидировал бы, если о них написана правда. Только кто позволит их тронуть?
– Судя по записям, Андропов тронет.
– Судя по записям, он и тебя тронет. А из этих он вычистит только часть, да и то лет через пятнадцать. Надо всё-таки перетянуть на свою сторону кое-кого из его ребят. Без работы с комитетом будет очень сложно, а у меня в нём по партизанским делам много друзей, правда не в минском КГБ. Но будет нетрудно устроить им перевод.
– С мальчишкой нужно мириться, – сказал Машеров. – Твой ляп, ты и займись. Я думаю, что он намеренно пошёл на обострение. Теперь начнёт выпендриваться и что-то требовать. Не вздумай на него давить. Все требования в разумных пределах нужно удовлетворить.
– А разумность его требований определять мне?
– Если не сможешь ты, это сделаю я. Что у нас по апрелю, кроме этих торнадо?
– Новое правительство в Йемене, демонстрация в Ереване, переворот в Доминиканской республике и вторжение в неё США. Ещё написано, что День Победы объявлен выходным.
– Когда будет последнее?
– Двадцать шестого числа.
– А торнадо уже завтра. В новости, наверное, попадёт с опозданием, как и землетрясение. Он прав: такие вещи невозможно предсказать. Если появятся эти торнадо, другие проверки будут не нужны. Тогда продолжишь набирать группу. Этих нужно посвящать во всё. Членам группы придётся выполнять деликатные дела, и в случае неудачи мы их не прикроем, поэтому идти на это должны сознательно.
Они приехали ко мне тринадцатого. Сам полковник остался в машине, а к нам в квартиру позвонил Семён. Я недавно пришёл со школы, пообедал и включил телевизор, когда раздался звонок. Мама ушла к кому-то из соседей, остальных тоже не было дома, поэтому открывать пошёл я.
– Привет, – сказал он, когда я распахнул дверь. – С тобой хотят поговорить.
– Ехать в Минск на ночь глядя?
– Ехать не надо, полковник в машине. Сядешь, я её отгоню, и вы поговорите, а потом тебя вернём.
– Заходите, – пригласил я. – Сейчас переоденусь, тогда пойдём.
Через несколько минут мы подошли к стоявшей на бетонке машине. Семён съехал к сараям, развернул машину и поехал к выезду из городка.
– Здравствуйте, – поздоровался я с Седым. – Ну как торнадо?
– Хочешь сказать, что не слушал новости? – усмехнулся он.
– Слушал, теперь слушаю вас. Что вам от меня нужно?
– Постоянные консультации.
– И как вы это представляете? Я буду, как челнок, мотаться из городка в Минск и обратно?
– Твоему отцу можно устроить перевод в Минск.
– Через управление кадрами? – спросил я.
– А тебе не всё равно? В округе есть такое полезное управление, как политическое. Когда демобилизуют твоего отца?
– Через девять месяцев.
– Если будет желание, может продолжить служить, нет – уйдёт на гражданку. Квартира останется за вами.
– Переведёте двух майоров, – сказал я. – Квартирный вопрос после демобилизации должен быть решён у обоих. Летом у родителей отпуск, но я хочу поехать куда-нибудь на море с Людмилой. На побережье много ведомственных домов отдыха, а вам будет только спокойнее. Я думаю, что для вас не составит труда научить меня мордобою. И ещё одно. Благодаря моему писательству, денег у нас достаточно, а скоро будет больше. Я хочу приодеть свою девушку, но есть сложности. Если заявлюсь к ним со шмотками, её мать может выбросить их в окно. Кроме того, хотелось бы выбрать что-нибудь получше. Поможете?
– Помогу. Не хочешь сдать школу экстерном?
– Пока нет. И нет большой необходимости, и из-за того, что я и так достаточно выделился.
– И из-за Люси?
– И из-за неё, – согласился я. – У нас всё очень серьёзно.
– Рано у вас это, – вздохнул он.
– Каждый из наших родителей уже высказался на эту тему именно вашими словами и со вздохом. У вас ко мне всё?
– Добавлю, что ты должен согласовывать с нами свои поездки.
– Это понятно, – сказал я. – До свидания. Не нужно ехать к домам, я прекрасно дойду пешком.
Вечером я рассказал родителям о состоявшемся разговоре.
– Нам надо остаться, – сказал я расстроенной маме, – иначе на юг вы уедете без меня. И потом зря ты туда рвёшься. Квартиру дадут только через полтора года, и всё это время придётся жить со стариками. Нормально проживём два месяца, а потом начнутся ссоры и скандалы. Тебе это нужно? Вокруг степь, постоянные ветра и пыль. Только и того что Дон, который скоро загадят. А ловить рыбу можно и в Минском море. Новыми друзьями вы не обзаведётесь, а теперешние получат квартиры в Минске.
– А ты откуда знаешь? – оторопела мама.
– Знаю, – ответил я, решив всё им рассказать.– Папа угадал, когда сказал, что в меня кто-то вселился, только этот «кто-то» – это я сам в возрасте восьмидесяти лет.
Я подробно рассказал о событиях последнего дня моей жизни в тридцатом году.
– Сразу после «заселения» был восьмидесятилетним стариком, но потом сознание ребёнка начало менять моё, поэтому сейчас я нечто среднее из нас двоих. Память осталась, но чувствую себя лет на двадцать. Я помню всё, что случилось за время той жизни, поэтому представляю для Машерова большую ценность. Именно это я писал в своих тетрадках, а повести были только прикрытием.
– Так они не твои! – дошло до отца.
– И повести, и песни. Мне нужно было приобрести известность. Если бы не пение, я не попал бы в квартиру Машерова.
– И Москва была нужна для этого? – спросил отец.
– Да, папа, только это был плохой вариант. Извините, но я не буду говорить о своих делах, а Тане лучше вообще ни о чём не знать.
– Люся знает? – спросила мама, которая на удивление быстро поверила рассказанному.
– Знает.
– И когда мы умрём? – спросил отец.
– Лучше вам этого не знать, – ответил я. – Вы оба проживёте долго и умрёте из-за того, что медики неправильно поставят диагноз. У тебя не сразу распознают язву двенадцатиперстной кишки, а маму будут лечить от кисты, вместо герпеса. Зная это, я могу сказать, что вы добавите к своему немалому возрасту ещё лет по пять.
– А Таня? – спросила мама.
– Я переживу её на несколько лет. Ей можно со временем кое-что подсказать, но боюсь, что толку от моих советов будет мало. Она всегда жила своим умом и не слушала вас, с какой стати послушает меня?
– И как нам теперь к тебе относиться? – спросил отец.
– Это решайте сами. Я был и остаюсь вашим сыном. Больше доверяйте, а в остальном я не советую что-то менять.
– А как же теперь твои книги? – спросила мама.
– Пока больше не будет ни книг, ни песен, – ответил я. – Не из-за того, что кто-то против. Мне сейчас лучше не выделяться. Получим деньги за вторую книгу, и я разорву договор с издательством. А песни будем петь вам. Когда Машеров утвердится в Москве, тогда посмотрим. Если из-за изменения будущего не напишут какую-нибудь хорошую книгу или песню, это сделаю я, и не обязательно от себя.
– Будешь что-нибудь говорить родителям Люси? – поинтересовался отец.
– Что-нибудь буду, – ответил я, – а правду боюсь. Даже если поверят, вряд ли обрадуются тому, что их дочь связалась со стариком. Позже, когда мы с ней будем вместе и они лучше меня узнают, воспримут это совсем по-другому.
– Может, ты и прав, – сказал отец. – Я ждал чего-то необычного, но не такого. Если бы ты рассказал сразу, я ни за что не поверил бы. И никакие рассказы меня не убедили бы. Слишком много ты читал разной фигни, а язык и раньше был неплохо подвешен. Повезли бы тебя к невропатологу.
– В таких случаях возят к психиатру, – хмыкнул я. – Поэтому я вам ничего и не говорил. Да, я договорился, что летом нас с Люсей отправят в дом отдыха, так что планируйте ехать в отпуск без меня. И мне будут нужны деньги.
– Можешь брать, – сказала мама, – ты знаешь, где они лежат.
Следующий день был воскресным, поэтому утром я пошёл к Черзаровым. Выставили из комнаты Ольгу, и я рассказал Люсе о разговоре с полковником и о том, что всё открыл родителям.
– Боюсь, что твои не готовы к такой правде, но что-то сказать нужно. Как ты думаешь?
– Я их знаю, – сказала Люся. – Или не поверят, или поверят и перепугаются за меня. В обоих случаях будет плохо. Можно сказать о переводе. Отец будет недоволен, а вот мама обрадуется.
Иван Алексеевич недовольства не проявил.
– Если это не твои фантазии, то было бы неплохо. Служить осталось недолго, а жить собирались в Минске. А теперь и квартиры не ждать. Получается, что из-за тебя перетягивают и нас? Дочь, твой жених полон тайн и секретов. Никогда не поверил бы, что с мальчишкой станут так носиться. Наверняка твои таланты здесь ни при чём. Ты знаешь, в чём дело?
– Знаю, – сказала Люся, – но вам не скажу. Запретили мне кому-нибудь говорить, даже вам. Но ничего плохого там нет.
– Хочется закончить здесь седьмой класс, – сказал я, когда мы одевались для прогулки. – Осталось меньше полутора месяцев. Жаль, что не сообразил сказать об этом полковнику.
Отцу сообщили о переводе в середине мая. Днём позже о своём переводе узнал Иван Алексеевич. Через неделю прибыли офицеры, которые должны были их заменить. Несколько дней наши отцы передавали дела, а переезд организовали за неделю до окончания учебного года. Нам пошли навстречу и проставили четвертные и годовые оценки на несколько дней раньше.
– Жаль, что вы уезжаете, – сказала нам Ирина. – Хотелось бы работать с вами и дальше, но не судьба.
Я её понимал. В нашей школе каждый класс постоянно обновлялся, и до выпуска в нём оставалось мало тех, кто начинал учиться в младших классах. А тут уезжают сразу два отличника. Хоть у меня уже не было прежних отношений с ребятами, расставаться с классом было жаль. Мы решили, что постараемся сюда приехать.Если попрошу, наверняка дадут машину.
– Без вас в школе станет скучно, – грустно сказала Лена, бросив на меня взгляд, которого я безуспешно ждал от неё несколько лет.
– Хорошо, что мы уезжаем, – сказала Люся, когда вышли из школы.
– Если из-за Лены, то можешь не волноваться. Всё в прошлом, да и её отца скоро переведут.
– А дыру в заборе так и не заделали, – сказала Люся, пользуясь ею в очередной раз.
– И хорошо, что не заделали. Сколько пришлось бы терять времени, мотаясь в обход через проходную. Вам помочь собраться?
– Не нужно, – отказалась она. – Всё уже собрано. Завтра приедет машина, а погрузить мебель помогут солдаты. Плохо, что вы уезжаете на день позже.
– Плохо, что квартиры на разных этажах. Могли бы дать и на одной лестничной площадке.
– Что в этом месте особенного? – сказала Люся, не слушая моего брюзжания. – Нет многого из того, что есть в крупных городах, а уезжать не хочется. Мы приехали раньше вас, я пошла здесьв первый класс.
– Вот тебе и ответ. Ты оставляешь в городке своё детство. Обычно с ним расстаются с радостью и рвутся к взрослой жизни, а что потеряли, начинают понимать много позже. Скоро снимут фильм «Щит и меч», и в нём будет песня о том, с чего начинается Родина. Родина начинается с детства, с этой дыры в заборе. Ты права: ничего особенного здесь нет, кроме того, что это место, где прошла самая беззаботная часть твоей жизни. Знаешь, как меня сюда тянуло? И ведь имел возможность приехать.
– А почему не приехал?
– А к кому? Я не о жилье, в Минске было много гостиниц, а денег у меня хватало. Главное – это люди. Каждый из вас унёс с собой кусочек моего детства, а в городке давно никого не осталось. А если кто-то остался, я прошёл бы мимо и не узнал. Для чего тогда приезжать? После распада Союза Белоруссии пришлось сокращать ту армию, которая ей досталась. Как я узнал, здесь тоже убрали военных. А ведь армия давала людям возможность заработать на жизнь. Я посмотрел фотографии этого места, сделанные из космоса. Прошёлся от Минска по железной дороге и почти сразу же нашёл городок по стадиону. Нашёл и нашу улицу в три дома, и школу. В вашем городке много всего понастроили, а на его окраинах вырос большой дачный посёлок. Наталья Платонова выложила в «Одноклассниках» фотографию нашего дома. Я потом объясню, о чём говорю. Я посмотрел на неухоженный дом и пустую улицу и окончательно понял, что никуда не поеду. Даже этот забор с дырой исчез. Ну пришёл бы я к школе, прислонился щекой к стене... Поплакать мог и дома, а сердце уже тогда было не очень... Возвращаться нужно к людям, а лучше оставить прошлое в прошлом, хотя это только доводы рассудка, а эмоции с ним не дружат. Это ведь свойственно не только людям. Я как-то читал о старой лошади, которую выгнали умирать. Так вот, эта доходяга прошла несколько тысяч километров и пришла туда, где впервые появилась на свет. Её опознали по клейму.
