Текст книги "Возвращение"
Автор книги: Геннадий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)
– Ты думал о том, как именно мы будем использовать тетради?
– Конечно, думал. Судя по вопросам, вы воспользовались моей рекомендацией. Уникум?
– Воспользовались, но не в качестве основного варианта, как ты предлагал, а временно.
– Не понял, почему временно.
– Потому, что эту игру очень скоро раскусят. Может, уже раскусили. Судя по записям, ты был умным человеком...
– Ну, спасибо! – обиделся я.
– Обижаться будешь потом, а сейчас сиди и слушай. Тебе было восемьдесят? Значит, мозги работали не в полную силу. Перенос освежил память, но во многом вернул в детство. Память – это не ум, важно, как её используют, а тебя по поведению трудно отнести к взрослым. Может, для тебя это и хорошо.
– Это вы высказались по поводу моих рекомендаций?
– Вариант с предсказателем долго не продержится, – сказал он. – Подумай сам, и поймёшь почему. А потом придётся раскрывать карты. Выкладывать всё в том виде, в каком ты отдал нам, нельзя, поэтому твоих тетрадей никто не увидит. Увидят наши распечатки, в которых внесены нужные коррективы. Поскольку будущее начнут менять, отдельные несовпадения не будут иметь большого значения.
– А что нужно от меня?
– Тебя придётся сдать. Поэтому тебе нужно почитать то, что мы сочинили для Москвы.
– А не думали о моей ликвидации? – зло спросил я.
– Представь себе, думали. Нерационально. Если убирать, то не тебя одного, а это почти наверняка вызовет шум. А после того как накроется версия с прорицателем, на тебя могут выйти и без нас. И статья в «Комсомолке» вышла в нужное время, и наследил ты порядком. В статье тебя так и назвали человеком будущего. В Москве сидят не дураки, смогут сопоставить факты. Что не устраивает? Никто не будет прятать тебя в подвал. Установят контроль? Так ты и так под контролем, хотя там опекать будут плотней. И Минск придётся поменять на Москву. Дать тебе там смогут больше, чем мы.
– Не боитесь, что я сыграю не так?
– А чего бояться? Ты умный человек, и подыграть нам в твоих интересах. Да и твои тетради остались у нас. Представляешь, что с тобой будет, если всплывут рекомендации? Поэтому не выпендривайся, а садись и читай.
Читал я минут десять.
– Умно придумали, – признался я. – В одном месте немного подправили, в другом... В результате получили то, что хотели. Даже если не поверят, будут действовать в нужном направлении. Что насчёт лета? Я надеюсь, что вы куда-нибудь нас пристроите.
– Я над этим не думал, – сказал Юркович. – Было не до вас. Всё запомнил?
– На память не жалуюсь.
– Тогда иди, Виктор тебя отвезёт. И отдашь ему пистолет, он тебе больше не нужен. Куда и когда поедете отдыхать, тебе сообщат через несколько дней.
Пока ехали до дома, не разговаривали.
– Неси пистолет, – сказал Виктор. – Ты из него стрелял?
– Носил несколько раз, когда ездили в одно место, и всё. Сейчас отдам.
Я сбегал домой и принёс ему пистолет и боеприпасы, завернув всё в газету. Туда же вложил и липовое удостоверение. Виктор проверил, что я ему отдал, и уехал.
– Позвони Люсе, – сказала мама, когда я вернулся в квартиру. – Потом будешь обедать.
– Чего от тебя хотели? – спросила подруга, когда подошла к телефону.
– Ты уже пообедала? Тогда подожди. Я сейчас поем и прибегу.
– Не спеши! – сказала мама, когда я принялся есть борщ. – Сейчас подавишься. Никуда твоя Люся не денется.
– Не спешу, просто проголодался, да и борщ вкусный! Только второе не хочу, давай оставим на ужин.
Я быстро съел действительно вкусный борщ и поспешил уйти, чтобы не выслушивать маму. Она уже не настаивала на своём, но в таких случаях высказывала недовольство.
– Рассказывай! – сказала Люся, когда я поздоровался с Надеждой и зашёл в её комнату.
– Почти наверняка наших отцов переведут в столицу, так что уже можешь считать себя москвичкой. Машеров затеял сложную комбинацию, требующую пожертвовать фигуру. Нужно объяснять, кто будет этой фигурой? Но это случится не завтра, так что восьмой класс мы закончим здесь и, может быть, успеем отдохнуть на море.
– Но почему? – встревожилась она. – Что случилось?
– Я не знаю подробностей, а тебе лучше не знать лишнего. Надо будет пройтись по всему, что я рассказывал, и решить, что скрывать. О грядущей гибели мира можешь говорить всё, что помнишь. О развале СССР тоже говори всё, а о его причинах скажешь только то, что я говорил о проблемах в экономике. Я не помню, слышала ли ты хоть что-то о Брежневе и его окружении, но ответ на такой вопрос может быть только один: не было таких разговоров! Вспоминай всякую всячину о падении водородных бомб на Испанию, о крушении самолётов и войне во Вьетнаме, но не вздумай вспомнить об Андропове или ком-то ещё. Если до этого докопаются, будет плохо.
Два дня пролетели незаметно. В последний уроков не было. На классном часе проставили отметки и разошлись по домам. Когда подошли к подъезду, встретились с отцом Сергея.
– Результаты? – коротко спросил он.
– У всех одни пятёрки! – отрапортовал Сергей.
– Не сомневался, – ответил он. – Геннадий, просили передать, что вас обоих отправляют туда, где вы отдыхали в прошлом году, сразу на два срока. А мы с тобой, сын, в июле поедем в Крым. Кстати, разговаривал с вашим тренером. Он доволен обоими. Молодцы!
На столе зазвонил телефон, и Суслов взял трубку.
– Машеров уже здесь, – выслушав говорившего, сообщил он Брежневу.
– Вчера вечером позвонили, а сегодня к обеду он у уже нас, – сказал Брежнев. – Ждал?
– Не удивлюсь, если ждал, – ответил Суслов. – Он демонстрирует завидную предусмотрительность. Если найдём общий язык, надо к нему внимательно присмотреться.
Им пришлось ждать минут пять, прежде чем в кабинет вошёл Машеров.
– Здравствуйте, товарищи! – поздоровался он.
– Здравствуйте, Пётр Миронович, – сказал Суслов. – Присаживайтесь, пожалуйста.
– Я считал, что меня вызвали вы, Леонид Ильич, – обратился к Брежневу Машеров.
– Вызывал вас я, но говорить нам пока удобнее у Михаила Андреевича, – ответил Брежнев, выделив слово «пока». – Расскажите нам Пётр Миронович, как вы дошли до такой жизни, что уже не доверяете своему партийному руководству.
– Я не вам не доверяю, – невозмутимо ответил Машеров, – а кое-кому из вашего окружения, и имею для этого основания. А работаете вы, опираясь на этих людей.
– А нам, значит, доверяете? – уточнил Суслов. – Тогда раскройте источник своей информации. Только не нужно говорить о вашем деде. Ваши слова пока не уйдут дальше нас.
– На таких условиях я могу многое рассказать, – сказал Машеров. – Источник информации – подросток. Путешествовать в прошлое невозможно, но никто этого и не делал. Ему помогли отправить самому себе воспоминания прожитой жизни. Случилось это в две тысячи тридцатом году. Ему тогда было восемьдесят лет. Сознания ребёнка и старика слились и получился... Я так и не разобрался, кто он такой. Рассуждает, как взрослый человек, а поступает часто, как мальчишка. Влюбился в сверстницу и кинулся в искусство. Я ему помогаю, а он консультирует мою команду.
– Он живёт свободно? – удивился Суслов.
– Отцы его и девушки служат в Минске, в штабе округа, оба майоры. Мы перевели их из одной воинской части, чтобы наш лейтенант всегда был под рукой.
– Почему лейтенант? – спросил Суслов.
– В той жизни он окончил технический институт и получил воинское звание, поэтому так и зовём. За ним присматривают, но живёт свободно. Если попробуете на него нажать, не получите ничего.
– А на его подругу?
– Будет ещё хуже, – убеждённо сказал Машеров. – Да и зачем давить, если он сам предложил помощь? Он полгода вёл записи всего, по его мнению, важного, а потом нашёл способ выйти на меня и всё отдал просто так.Кстати, у нас нашлись желающие проверить его на прочность, потом заглаживали вину.
– А зачем он нужен, если есть записи? – спросил Брежнев.
– Этот человек прожил долгую жизнь. Перенос личности сделал память близкой к абсолютной. Он записал только основные события, а сколько было неосновных, но тоже важных? Конечно, он не может ответить на все наши вопросы, но на многие отвечает. Пользы от него много. Представьте, сколько всего может знать человек с его жизненным опытом и памятью. И учтите, что через сорок лет у всех желающих будут вычислительные машины размером с небольшой чемодан, но в тысячи раз мощнее наших. И их свяжут в мировую сеть. В это трудно поверить, но владелец такой машины сможет получить по этой сети почти любую информацию и даже посмотреть художественный фильм. Было рассекречено огромное количество документов, а лейтенант провёл за своей машиной много времени, поэтому и знает так много.
– Где он сейчас? – спросил Брежнев.
– Его с подругой отправили в Дом отдыха «Сосновый» на полтора месяца. За ним присматривает один из членов моей группы. Да вы их знаете. Слышали «Балладу о матери»? Её поёт Людмила.
– Так это тот самый мальчишка, который пишет песни и книги! – сказал Суслов. – Выходит, что он выдаёт чужие вещи за свои?
– Ему потребовалась известность для встречи со мной. Кроме того, когда будут менять историю, изменятся судьбы людей и их творений. Многое не повторится, а написавшие их люди создадут что-нибудь другое. От этого выиграют все.
– А у девчонки замечательный голос, – заметил Брежнев. – Из неё может получиться хорошая певица. Ваш лейтенант тоже неплохо поёт, но ему до неё далеко. Ладно, всё это пока неважно. Скажите лучше, что заставило вас торопиться.
– Вы пригласите меня возглавить правительство только в семьдесят восьмом году, – сообщил Машеров свою версию событий, – а поможете занять место Генерального секретаря в восемьдесят первом. До этого мои возможности будут сильно ограничены даже в Белоруссии. А за это время слишком многое случится. Если столько ждать, потом не поможет никакая власть. Вот, смотрите...
Он положил на стол лист бумаги.
– В семьдесят втором году большую часть страны поразит страшная засуха. Для закупок пшеницы будут израсходованы пятьсот тонн золота. Здесь всё подробно расписано. Я ничего не смогу с этим сделать.
– А что можем сделать мы со стихией? – сказал Суслов. – Зная заранее, можно создать какие-то запасы, но...
– Здесь рекомендации группы специалистов, – сказал Машеров, доставая из внутреннего кармана пиджака ещё одну бумагу. – Их выполнение позволит уменьшить потери золота втрое. Совсем без закупок зерна не обойдёмся. И всё сделанное пригодится потом.
– А почему и это не подсунуть через вашего деда? – спросил Брежнев.
– Если давать прогнозы на семь лет, в них попадёт слишком многое, и будет выше вероятность утечек. Там всё-таки задействовано много людей.
– Когда я умру? – спросил Суслов. – Только не говорите, что не знаете.
– Я знаю, – вздохнул Машеров. – Нужно ли знать вам?
– Раз спросил, значит, нужно.
– Как хотите. Это случится двадцать седьмого января восемьдесят второго года.
– А я? – побледнев, спросил Брежнев.
– Десятого ноября того же года. Только имейте в виду, что у нас есть кое-какая информация по медицинским препаратам будущего. Лейтенант много болел и искал нужное в их сети. Сейчас наши учёные пытаются по его записям воспроизвести некоторые сердечные лекарства. Есть и препараты улучшающие состояние организма и замедляющие старение, так что даты вашей смерти можно будет оттянуть, особенно если вы, Леонид Ильич, начнёте больше следить за здоровьем.
– У вас и по другим есть такая же информация? – спросил Суслов.
– Не по всем, Михаил Андреевич, только по центральным фигурам. Я вижу, что вы хотите узнать, сколько протяну я. Я переживу вас на пятнадцать лет, но я и младше больше чем на десять.
– Когда мы получим записи вашего лейтенанта? – спросил Суслов.
– Я приготовлю два экземпляра, – сказал Машеров, – естественно, без научно-технической информации. Её будем выдавать дозировано. Там не получится перепрыгивать через этапы. К вам будет большая просьба. Прежде чем кого-то знакомить с тем, что я вам дам, прочитайте сами. А людей, отмеченных в этом списке, лучше не допускать к бумагам.
На стол лёг третий лист бумаги.
– Вы хорошо подготовились, – заметил Суслов.
– Я знал, что версия с дедом рано или поздно не выдержит проверки. Кто нас раскусил?
– Келдыш, – ответил Брежнев. – Мне тоже кое-что царапало глаз, но он связал всё воедино и сделал правильные выводы.
– Я думаю, что не стоит трогать наш объект со стариком, – сказал Машеров. – Это хорошее прикрытие, а расходы небольшие.
– Это республиканский объект, вам и решать, – сказал Брежнев. – Когда мы получим бумаги?
– Через два дня их передаст полковник милиции Юркович. Это мой друг и глава группы, которая работает с записями. Кстати, если основная работа развернётся здесь,могу передать вам часть своих людей. Они в курсе всех дел, прекрасные специалисты и абсолютно надёжны. Если есть интерес, поговорите на эту тему с полковником. За секретность проекта в республике отвечу лично. Ко мне есть вопросы?
– Вопросов много, – улыбнулся Брежнев, – но мы лучше почитаем сами. Мы вас не задерживаем и ждём вашего полковника.
– Ну и что вы о нём думаете? – спросил Брежнев, когда вышел Машеров.
– Мне он и раньше нравился, – ответил читавший последнюю бумагу Суслов. – А этого он почему включил в свой список? А, здесь есть пометки. Однако!
– Что там? – заинтересовался Брежнев и взял переданный Сусловым документ. – Но здесь большинство совершит проступки только через годы.
– Если человек способен сделать такое, пусть и через десять лет, ему нельзя верить! – отрезал Суслов. – Надо проверить тех, кто уже замарался, и самим прочитать бумаги, а потом будем делать выводы.
Глава 22
Мы уже третью неделю отдыхали в «Сосновом». Приехали в начале июня, к тому же прошли дожди, поэтому вода была... бодрящая. Люся заходила в неё ненадолго, а потом часами отогревалась на солнце, прикрывшись рубашкой, чтобы не обгореть. Я плавал дольше, но тоже не отказался бы от более тёплой водички. Постепенно она становилась теплее, а мы обновили загар и могли уже не осторожничать с солнцем. Нас по-прежнему опекали, но на этот раз этим занимался какой-то майор милиции, которому дали путёвку на пару с женой. Он не ходил за нами хвостом, как Семён, поэтому чувствовали себя свободней. Когда много свободного времени и нечем заняться, а рядом любимый человек... Наверное, мы всё-таки не удержались бы и дошли до конца, но нам помешали.
Мы успели позавтракать и хотели идти к морю, но на выходе из столовой подошёл крепкий мужчина лет сорока, одетый, несмотря на жару, в серый шерстяной костюм.
– Жуков Валерий Геннадьевич, – представился он. – Ребята, вам придётся уехать со мной.
– Куда и зачем? – спросил я. – Постойте, вы из охраны Брежнева?
– А ты откуда знаешь? – удивился он.
– Неважно, – ответил я, выругавшись про себя. – Так куда вы нас повезёте?
– Едем в санаторий «Нижняя Ореанда». С вами хочет встретиться Леонид Ильич. Возможно, придётся там задержаться, поэтому возьмите с собой вещи.
– «Нижняя Ореанда» – это же Крым?
– Да, в районе Ялты. У меня машина. Доедем до Анапы, а там нас ждёт катер. Давайте побыстрее, не копайтесь.
– Забирай всё, – сказал я Люсе. – Сюда мы уже не вернёмся. А я найду нашего майора и предупрежу.
Сначала мы мчались на «Волге», потом пересели на большой катер и несколько часов наслаждались морской прогулкой. Я знал, что рано или поздно за нас возьмутся, поэтому сильно не переживал. Хорошо, что дали отдохнуть. Глядя на меня, Люся тоже успокоилась. На место прибыли в пятом часу.
– Вот это парк! – с восхищением осмотрелась подруга.
– Здесь стоял царский дворец, – блеснул я знаниями, – только не царя, а царицы.
– Всё-то ты знаешь, – проворчал Валерий. – Пойдёмте, я договорюсь, чтобы вас накормили, да и сам поем, а потом будет всё остальное.
«Всё остальное» началось через час, когда нас после обеда отвели к палате Брежнева.
– Я Александр Яковлевич, – представился нам крепкий мужчина в штатском, лет на десять старше Валерия. – Подождите, я предупрежу о вашем приезде.
Он почти сразу же вернулся и разрешил нам войти.
– Здравствуйте, Леонид Ильич! – поздоровался я с встретившим нас Брежневым.
Люся тоже поздоровалась, но из-за волнения как-то невнятно.
– Здравствуйте, здравствуйте! – сказал он, с любопытством глядя на нас. – Садитесь, молодые таланты! В отличие от меня, вы уже чёрные, как папуасы. Давно на море? Не надоело?
– Пока только три недели, – ответил я. – Маловато для того, чтобы надоело море, особенно в нашем возрасте. А в Ялте мы ещё не были.
– Что знает твоя подруга? – перестав улыбаться, спросил Брежнев.
– Кто я и откуда, о будущем мира и судьбе Советского Союза, – ответил я. – Но всё это только в самых общих чертах. Большего я не рассказывал, да она и сама не рвётся узнать. Если у нас будет серьёзный разговор, Люсе лучше на нём не присутствовать.
– Хорошо, – одобрительно сказал Брежнев. – Девушка, попросите Валерия показать вам парк. Там есть на что посмотреть.
Люся послушно вышла, а Брежнев сел в кресло, кивнув мне на другое.
– Почему не пришёл ко мне? – спросил он.
– Вы же знаете ответ, – сказал я. – В основном причина в роли Машерова. Да и трудно было бы на вас выйти. Я и к Машерову попал, когда он не был Первым секретарём, причём случайно. Хотел опустить в почтовый ящик письмо, но не знал номера квартиры. Начал спрашивать и нарвался на его жену, а тут приехал на обед Пётр Миронович. Повезло, что он узнал меня из-за песен, иначе не пригласил бы к себе домой. А письмо с моими фантазиями, по его словам, не стал бы читать. Я описал в шапке несколько государственных секретов, так что в ведро не бросил бы, отдал бы в КГБ. Кто знает, чем бы всё закончилось. А с вами могло быть ещё хуже. И потом, я не совсем вам доверял.
– Вот как? – удивился он. – Это почему же?
– С вашего одобрения свернули реформу Косыгина, которая дала мощный толчок экономике, да и покушение на Машерова организовали люди из бывшего вашего окружения. Если бы Пётр Миронович из-за инвалидности не покинул пост генерального секретаря, могло бы не быть Горбачёва с его перестройкой. Не было бы и развала Союза, и многого из того, что произошло впоследствии.
– Ты откровенен, – заметил он.
– Вам нужна правда или моя лесть? То, что могу рассказать я, не расскажет никто.
– Расскажи обо мне, – попросил он. – Как прошла моя жизнь? В твоих отчетах только несколько дат.
– Я знаю о вас очень много. Ничего этого нетв отчётах. Вам могу рассказать всё, но не другим.
– Спасибо, – сказал он, – я это запомню.
Я рассказывал долго, почти всю правду, которую о нём знал, если не считать поправок, внесённых командой Машерова.
– У вашей жены отобрали все подарки, включая ордена и маршальскую саблю, Галина спилась и умерла в психиатрической больнице, и только у Юрия жизнь сложилась нормально. Ваш прах извлекли из кремлёвской стены и перезахоронили, а в сатирической передаче «Куклы» высмеивали, пока не заменили другим. Это было уже в девяносто четвёртом, тогда над многими издевались.
– Ты не врёшь, – сказал он, когда я закончил. – И за что? Пусть я в чём-то ошибся, но вот так перечеркнуть всё? Для чего работать, не щадя себя, если потом смешают с грязью?
– Надо сделать так, чтобы не смешали! Люди оценивают вождей не по усилиям, а по результатам. Большинство воспринимает жизнь через живот. Если бы уровень жизни продолжал расти, на многое закрыли бы глаза. Ну есть у человека страсть к наградам, так мало ли у кого какие слабости? Зато при нём живём так, как не жили никогда! Я уже в самом конце жил в полном достатке. Только когда есть всё, начинаешь понимать, что обильная еда, квартира и гора барахла – это не всё, что нужно человеку для счастья. Голодному это трудно заметить.
– Когда я читал о развале СССР, в это не верилось.
– Это было несчастье похуже капитализма. Мало того что всех развели по республикам, так сразу же начали искать в соседях врагов, как будто не жили бок о бок сотни лет. Это и потом аукнулось всему миру. Никто, кроме нас, не вкладывал столько средств в фундаментальные исследования, а когда их вынужденно свернули, американцы сделали то же самое. Я многое могу рассказать о том времени. Когда читаешь цифры и факты за ними трудно увидеть трагедию миллионов людей.
– А причины? – спросил он. – В записях об этом почти ничего нет.
– Я не экономист и не учёный-обществовед. Читал разные версии, могу их записать. Причин было много. И из-за границы помогали, и наши собственные ошибки, а главное – это кадры. В любом обществе существует элита, которая его цементирует и направляет, если она загнила, то рано или поздно всё начинает рассыпаться. В Российской Империи элитой было дворянство, а в Советском Союзе – это партийные и государственные чиновники. Если вам неприятно слово «чиновники», можете поменять его на «деятели». Такое государство может долго существовать только при жёстком контроле за аппаратом управления, иначе со временем начинаются семейственность, взяточничество, злоупотребление служебным положением и некомпетентность. Это пагубно влияет на экономику и создаёт напряжённость в обществе. В конечном итоге значительная часть таких чиновников становится неспособной работать, а претензии на долю общественного богатства растут непомерно. Когда на вашем месте оказался Машеров и начал чистить этот гадючник, ему устроили аварию с травмой позвоночника и параличом ног. Это Рузвельт мог править из коляски, у нас Машерова быстро убрали. Да он и сам уже к тому времени был сломлен. На таком посту, как ваш, излишняя снисходительность не менее вредит, чем жестокость. Разложение аппарата управления и взяточничество были и на Западе, но у них это сильно сдерживалось конкуренцией.
– Значит, прополка? – спросил Брежнев.
– Жёсткий контроль и достаточно серьёзная система наказаний, – ответил я. – Необязательно расстреливать, как это делали в Китае. Я даже Горбачёва не расстрелял бы. Проще скомпрометировать и выгнать к чёртовой матери. Работал он когда-то помощником комбайнёра, пусть и дальше убирает хлеб.
– Мне непонятно, почему ты всё это рассказал. Неужели совсем не боишься?
– Я прожил уже одну жизнь и видел, куда катится мир, я и пришёл к вам из-за этого. Можно было только предупредить Машерова, чтобы он избежал покушения и попытался закончить начатое, но его всё равно убрали бы. Всё зашло слишком далеко, поэтому действовать нужно сейчас. И нужно не только сохранить СССР, необходимо чтобы мы стали сильнее всех, иначе у нашей цивилизации не будет будущего. Я очень надеюсь на ваш здравый смысл. То, что я вам говорил, от меня больше никто не услышит.
– А если услышат? – спросил он. – Почему я должен тебе верить?
– Я не самоубийца, чтобы разносить о вас сплетни. Если вы воспользуетесь моими сведениями, ничего этого не будет. Вмоей голове хранится столько всего...
– Эти сведения можно взять и так.
– Попробуйте, – внутренне похолодев, сказал я. – Кого начнёте пытать, меня или Люсю? Если меня, я остановлю сердце и уйду. Я долго занимался йогой и смогу это сделать. Это не то, к чему я стремился, но если не оставите мне выбора...
Я не блефовал. Когда-то прочитал о том, как йоги замедляют биение сердца почти до его остановки, и попытался сделать то же самое. Эта глупость едва не стоила мне жизни. Техника там не очень сложная, опасность в возможности утратить контроль. Мало замедлить биение сердца, йоги ещё как-то тормозят процессы в организме. Я этого не сделал и чуть не потерял сознание, когда дотянул сердце до десяти ударов в минуту. Если бы вовремя не остановился, мог и умереть. Но если бы альтернативой стали пытки, я дошёл бы до конца.
– А если её?
– Сделаю то же самое! – сказал я, глядя ему в лицо. – Я люблю её больше жизни, но в таких случаях глупо поддаваться. Если вы пойдёте на такое, её не отпустят. Это только в идиотских фильмах герой бросает оружие, если к виску жены приставили пистолет, зная, что убить должны обоих.
– Никто не собирается вас пытать, – сказал он, – так что можешь успокоиться. Ты нужен живой, здоровый и довольный жизнью, чтобы не тянуть из тебя сведения, которым потом нельзя доверять. Но контролировать вас будут постоянно. И твои данные будут проверять на истинность.
– На полиграфе? С Машеровым я работал без этой ерунды, и он мне доверял.
– О каком полиграфе ты говоришь? – не понял Брежнев.
– Разве их ещё нет? Значит, скоро будут. Я сейчас полностью завишу от вас, какой мне смысл вас подставлять и рисковать головой? Надеюсь, что ещё буду заинтересован в этой работе.
– И чего же ты хочешь? – спросил он. – Во что оцениваешь свою помощь?
– Я буду нужен вам в Москве, поэтому переведёте в неё моего отца и Черзарова. Квартиры должны быть рядом. Так и мне меньше мотаться, и вашим людям легче нас контролировать. И нас должны поженить в шестнадцать лет. Конечно, если этого не сделают, я всё равно буду работать.
– А деньги? – спросил он.
– Я попросил бы и деньги, если бы в них нуждался. Пока зарабатываю больше, чем мы тратим. Надеюсь, мне не помешают заниматься творчеством.
– Ты называешь это творчеством? – усмехнулся он.
– Я помню текст не дословно, поэтому вношу и свою лепту. А в песнях меня интересует не авторство, а возможность их спеть. Если хотите, можно записать их на кого-нибудь другого.
– Можешь сдать экстерном школу?
– Могу.
– А твоя девушка?
– Может за год отчитаться за два класса.
– Чем думаешь заниматься в жизни?
– В той я был инженером, но не хочу её повторять. Жизнь миллионов людей начнёт меняться уже в ближайшее десятилетие, поэтому не будет многих созданных а моём прошлом книг и песен. Но я не думаю заниматься только ими, будет и своё. А Люся, наверное, станет певицей. У неё замечательный голос, а репертуар я обеспечу.
– Да, голос очень хороший, – согласился Брежнев. – И поёт с чувством. Моя жена плакала от её «Баллады». Значит, так! Вас поселят в этом санатории. Я буду отдыхать четыре дня, потом уеду в Москву. Вас заберу с собой. Вашим отцам устроят перевод и подготовят квартиры. Родители знают?
– Только мои и только обо мне. Ну и о них самих рассказал чуть-чуть.
– А почему не сказал родителям невесты? Не доверяешь?
– Они мне не поверили бы. Мои поверили с трудом, а сестре даже не говорил. И потом мне восемьдесят лет, а их дочери в пять раз меньше. Надежда сошла бы с ума!
– Не чувствую я в тебе взрослого человека, – покачал он головой. – Не мальчишка, конечно, особенно по разговору, но и не старик.
– Вы, Леонид Ильич, просто не знаете женщин!
– Это точно! – рассмеялся он. – Иди уже, знаток! Я думаю за эти дни многое у тебя узнать. Что смотришь? А тебе не было бы интересно заглянуть в будущее на столько лет? Именно рассказ, а не бумажку с датами и краткими пояснениями. И вот что... В этом санатории много высокопоставленных, как ты выразился, чиновников, но вот детей нет ни одного, поэтому ваше появление вызовет интерес. Могут и задать вопрос. Всех любопытных отсылайте ко мне. Общаться не запрещаю, но только на бытовые темы. Понял? Твоей Люсе можно доверять?
– Самая умная из девчонок её возраста, которых я встречал в обеих жизнях. Не скажу, что молчунья, но и не болтушка. А о наших делах она слова не скажет.
– Ладно, иди, мне нужно подумать. Вам всё здесь покажут. Увидимся завтра.
Поселили нас не в основном корпусе, а в служебных помещениях, похожих на одноместные гостиничные номера в российских отелях моего времени, которые не претендовали на много звёзд. Только комнаты были просторней и мебель массивней. Мы оставили свои вещи в комнатах, заперли их полученными ключами и до ужина ушли гулять в парк.
– Пойдём, покажу царскую беседку, – сказала Люся, – а ты коротко расскажи, о чём договорился.
– Пока только о том, что родителей переводят в Москву. Квартиры должны дать рядом.
– Сергея жалко, – вздохнула Люся.
– Мне тоже жалко, а что сделаешь? Брежнев предложил мне сдать школу экстерном и спросил, как с этим у тебя. Я думаю, что ты можешь сдать программу двух лет за год. И ещё попросил поженить нас в шестнадцать лет.
– Ты умница! Давай я тебя поцелую!
– Не сейчас. Много отдыхающих, и на нас уже пялятся. Та же история, что была в «Сосновом».
– А как тебе Брежнев?
– По отзывам тех, кто его знал, Леонид Ильич быстро привязывался к людям и очень многое им прощал. Но это в личном общении, как политик он наверняка не такой добренький, иначе не добрался бы до своего поста. Я вывалил о нём всю правду, а там много неприятного. Брежневу не всё равно, какую он оставит память, должен оценить оказанную услугу. Мы будем здесь четыре дня, а потом вместе с ним уедем в Москву.
В дни до отъезда мы много времени провели с Леонидом Ильичом. Я не интересовался генсеком во времена своей молодости, так, видел мельком на экране телевизора. В более позднее время, когда он тяжело болел, это был уже совсем другой человек. Сейчас он выглядел прекрасно, был бодр и любил много времени проводить в воде. Я пустил в ход анекдоты, от которых он хохотал, слегка запрокидывая голову.
– Тебе нужно не петь песни, – говорил он, – а смешить людей с эстрады. Анекдоты мало знать, их нужно уметь рассказать, так вот артистизм у тебя есть.
По его просьбе Люся спела несколько песен.
– Поступишь в консерваторию, – сказал Брежнев. – С таким голосом только туда. Или на театральный вместе с женихом.
– Леонид Ильич! – осмелела подруга. – А вы нас, правда, пожените в шестнадцать?
– А тебе не терпится?
– Я его люблю, – пролепетала она. – Честно.
– Это понятно даже такому не разбирающемуся в женщинах человеку, как я, – засмеялся он. – Посмотрим на ваше поведение.
Когда мы говорили о будущем, Люся уходила гулять в парк с кем-нибудь из парней охраны. Их здесь знали, и к ней никто не приближался. Леонид Ильич больше ни разу не задал ни одного вопроса о том времени, когда был у власти. Я подробно рассказывал о перестройке, о крахе экономики и развале Союза. Рассказал и о маразме времен президентства Ельцина, и о медленном восхождении России к прежнему величию, которого она так и не смогла достичь.
– Но ведь вы уже жили хорошо, – сказал он. – Какой конец света? Судя по твоим словам, всё было не так уж плохо.
– И в моё время не всем жилось так хорошо, как мне, – сказал я. – Народ не голодал, и почти все имели крышу над головой, но качество пищи было плохим, а воздух, особенно в городах, – очень грязным. В реках и морях почти никто не купался, а питьевая вода тщательно очищалась, и её не хватало. Нефть выбрали почти всю, и опять начали сверлить в океане километровые скважины. Если учесть тогдашние ураганы, время жизни таких платформ было невелико. Остался газ, но его должно было хватить лет на тридцать. Начали добывать метан, лежавший на дне океана в твёрдом виде. Океан потеплел, и эти гидраты стали превращаться в газ. Льдов осталось мало, поэтому всё шло в атмосферу, повышая её температуру. Тропические леса, которые давали кислород, частью вырубили, остальные погибли из-за жары. Может, я немного сгустил краски и люди протянули бы ещё сто или двести лет, но это была бы уже не жизнь, а выживание. Плохо, когда человечество гибнет быстро, не имея возможности спастись от беды, но когда агония растягивается на сотни лет, не получается убедить людей действовать сообща. Каждый тянет себе всё, до чего может дотянуться, а на остальных плюют. На наш век хватит, а дети-внуки пусть думают о себе сами.
