Текст книги "Возвращение"
Автор книги: Геннадий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)
– А можно сдавать экстерном не всё сразу, а по одному предмету? – спросила Люся. – Так было бы намного легче.
– Скорее всего, нельзя,– ответил я, – но нам могут пойти навстречу. Ты учишь материал и сдаёшь экзамены, просто это растягивается во времени. Сделать для всех не получится, а если в виде исключения, то почему бы и нет? Сдал предмет и больше не ходишь на эти уроки, а используешь время для подготовки к сдаче следующего. У тебя усилилась память после медитаций? Ты ведь давно занимаешься, а я почувствовал этот эффект уже через два месяца.
– Не знаю. Спать стала меньше и почти не устаю, как ты и говорил, а память... Она у меня и раньше была очень хорошая. Нет, не заметила. Послушай, ты соскучился по родителям?
– И по родителям, и по сестре, и даже по тестю с тёщей, – пошутил я. – Завтра приедут. Надеюсь, что контейнеры с вещами не задержатся, иначе придётся сидеть здесь ещё несколько дней. Завтра, во всяком случае, не отпустят.
– А к Брежневу больше не поедем? Мне хочется увидеть Вику.
– Такая большая девушка и подружилась с такой малявкой. Не боишься, что она подрастёт и отобьёт мужа?
– Разница только в два года, а ты от меня никуда не денешься!
– У Брежнева много своих дел и друзей, поэтому не рассчитывай на частые приглашения. Эти поездки могут помочь, а могут и навредить. Нас уже многие узнают, поэтому скоро по Москве пойдут гулять сплетни о новых любимчиках генсека. И твоя Вика наверняка не молчала. Брежневу на это плевать, а я сразу не подумал её предупредить, чтобы не болтала. И не факт, что она послушалась бы. Такой повод похвастать! Да её разорвало бы, если бы приказали держать рот на замке.
– Никогда не думала, что может настать время, когда люди будут хвастаться знакомством со мной, – засмеялась подруга, – да ещё родственница Брежнева, пусть даже малолетняя. А всё ты!
Шутливая борьба, которая закончилась на ковровой дорожке, чуть не привела к срыву. Люся, сидя на мне верхом, наклонилась и поцеловала в губы. Очнулся я, когда она лихорадочно расстегивала мне пуговицы на рубашке, а мои руки сами ласкали её там, куда я их раньше не допускал. Сил сопротивляться желанию не было. Не знаю, как я смог остановиться сам и остановить её.
– Это надо прекращать, – сказал я, стараясь не смотреть на пунцовую подругу. – Я еле удержался.
– Извини, – сказала она, – не знаю, что на меня нашло. – Я оторвала тебе несколько пуговиц на рубашке. Потом пришью.
Я немного посидел, чтобы прийти в себя и не показываться таким Елене, а потом ушёл в свою комнату. Вечером следующего дня начались звонки. Звонили родители и сёстры, которым дали номер нашего телефона. В квартиры они заселились и перевезли вещи из контейнеров, но не успели расставить.
– Главное, что есть кровати, – сказал мой отец. – Переночуем, а всё остальное сделаем завтра. В последние дни в Минске ночевали на раскладушках. Вещи отправили заранее, а то их пришлось бы долго ждать. Как вы там?
– У нас всё прекрасно, – отчитался я. –Завтра должны увидеться.
– Завтра поедете домой, – сказала Елена. – Ваши вещи не войдут в чемоданы, поэтому водитель что-нибудь привезёт, потом ему вернёте. Заодно поговорю с родителями и познакомлю вас с тем, кто будет за вами присматривать.
– Я только сейчас почувствовал, как осточертело сидеть в четырёх стенах, – сказал я Люсе утром, когда провели медитацию и пританцовывали от нетерпения возле кухни, торопя Елену с завтраком. – Почему мы с тобой так никуда и не выехали, кроме магазинов?
– Ты у нас голова, вот и задавай себе этот вопрос, – ответила подруга. – Уж в Москве было бы на что посмотреть.
– Идите есть, торопыги, – позвала Елена. – Не терпится от меня сбежать?
– Дело не в вас, – сказал я. – Вам мы всегда будем рады, но уже давно не видели родных. И казённая квартира, даже такая уютная, как эта, не заменит дом.
– Да, – сказала Люся, – приезжайте к нам. Честное слово, нам будет приятно вас увидеть.
– Спасибо за приглашение, – улыбнулась она, – но я и без него буду к вам заезжать. В курсе ваших дел несколько человек в Управлении, а я одна из них.
К десяти часам в квартиру поднялся водитель, принёсший две большие сумки.
– Складывайте в них вещи! – скомандовала Елена. – Гитару я возьму сама.
Всё было приготовлено заранее, поэтому на сборы не ушло много времени, и уже через десять минут спустились к машине. Ехали с полчаса и свернули во внутренний двор большого пятиэтажного дома, построенного в виде буквы «П». Водитель подогнал машину ко второму подъезду, высадил нас и остался ждать Елену.
– У вас третий этаж, – сказала она. – У Геннадия двадцать девятая квартира, у тебя тридцатая, а у вашего куратора тридцать первая. Всё, вперёд!
Я шёл первым, держа в каждой руке по чемодану, следом поднималась Люся с двумя сумками, а замыкала шествие Елена с гитарой в руках.
– Давайте сначала зайдём к вам, – сказал я Люсе. – Здесь на три четверти твои вещи. Ну и я, как джентльмен, уступаю первенство даме.
Дверь в квартиру Черзаровых была не заперта, и я первый вошёл в пустую прихожую. В комнате чуть не повалила бросившаяся на шею Ольга.
– Мама! Они приехали!
Гостиную уже заставили привычной мебелью, не было только ковров, и отсутствовало пианино. Я таки думал, что они его продадут. Везти такой инструмент в контейнере без заводской упаковки – это почти наверняка его угробить.
Иван Алексеевич забрал чемоданы, а Ольгу на моей шее сменила Надежда. Потом они переключились на Люсю.
– Это кто же тебя так приодел? – спросила мать. – Жених?
С утра было прохладно, поэтому Люся надела импортный шерстяной костюм, состоящий из любимой ею плиссированной юбки и жакета, под которым была белая блуза с отложным кружевным воротничком. Туфли тоже были из тех, что мы недавно купили.
– Это купило государство, – сказал я, поворачиваясь к прихожей. – Представляю вам «Девушку с гитарой».
– Здравствуйте! – поздоровалась вошедшая в комнату Елена. – Это ничего, что я в туфлях? Я вижу, что никто не разувается.
– Ничего, – сказал Иван Алексеевич. – Помоем полы и постелем ковёр, тогда будут тапочки, а пока можно и так.
– Я уже не девушка и гитара не моя, – улыбнулась она, отдавая мне гитару. – Я капитан Елена Викторовна Белова. Вот документы.
– Ого! – сказал отец Люси, возвращая удостоверение. – Госбезопасность! Что же это они натворили?
– Они задействованы в одной программе, – ответила Елена. – Давайте куда-нибудь уединимся и поговорим об этом подробно.
Беседовали они в другой комнате минут десять, после чего опять вышли к нам. При этом Иван Алексеевич посмотрел на меня... странно так посмотрел, как я мог взглянуть на марсианина, а Надежда выглядела растерянной.
– Ребята, – сказала нам Елена, – берите вещи и инструмент, и пойдём к Геннадию.
Мои нас зацеловали.
– Настоящая красавица! – высказалась мама по поводу внешнего вида Люси. – Гена, представишь нашу гостью?
– Это Елена Викторовна Белова, – сказал я. – Всё остальное она расскажет сама. Вы тоже не постелили ковёр? Тогда мы не будем разуваться.
– Да, конечно, – сказал отец. – Проходите в комнату и садитесь. Сейчас поставим чай.
– За чай спасибо, но мы только что из-за стола, – отказалась Елена. – У меня к вам важный разговор, а внизу ждёт машина, так что не буду задерживаться сверх необходимого. Я капитан госбезопасности, вот удостоверение.
Отец посмотрел документ и вернул Елене.
– Мы вас слушаем, – сказал он. – Никому не нужно уйти?
– Мой разговор для всей семьи. Люсю уже можете считать своей. Если эти молодые люди не передумают, по достижении обоими шестнадцати лет им разрешат вступить в брак.
Интересное дело, родителям сказали, а нам не могли? Отец воспринял новость спокойно, сестра вытаращила на нас глаза, а мама решила, что Люся беременна, и перепугалась.
– Это не то, о чём вы подумали, – сказала ей Елена. – Геннадий с Людмилой заняты в важной правительственной программе, поэтому должны жить в Москве. Реальной опасности для них нет, но в связи с особой важностью мы должны исключить любую случайность, могущую им навредить. Забирать их в школу и возвращать домой будут наши сотрудники на машине. Если возникнет необходимость куда-нибудь съездить, вы звоните по этому телефону, и мы присылаем машину с охраной. Если нужно выйти во двор или в магазин, обратитесь к соседу из тридцать первой квартиры. Это наш пенсионер, который большую часть времени будет дома. Он составит вам компанию. Фёдор Юрьевич ещё не стар, хороший боец и имеет оружие. Ваш сын собирается сдать школу экстерном. Если это получится, появится возможность заняться им всерьёз, научить защищать себя и подругу и вооружить. Тогда можно будет меньше их опекать. Это всё, что я хотела сказать. А теперь я должна познакомить ваших детей с соседом. До свидания. Ребята, идите за мной.
Сосед был невысоким широкоплечим мужчиной старше пятидесяти лет. Светлые, стриженые «ёжиком» волосы, грубые черты лица и внимательные серые глаза.
– Здравствуй, Леночка! – сказал он Беловой. – Это мои подопечные?
– Да, Фёдор Юрьевич, это они. Геннадий и Людмила. Я вас оставляю и ухожу. Люся, при вызове или поездке в школу приедет эта же машина. Отдашь шофёру сумки, это его личные. До свидания, надеюсь, что скоро увидимся.
– Входите, ребята, – пригласил Фёдор Юрьевич. – Снимайте обувь и берите под вешалкой тапочки.
– Давно въехали? – спросил я.
– На две недели раньше твоих родителей, так что уже успел обжиться. Садитесь. Меня не посвящали в ваши дела, но дали понять, как вы важны. Если с вами что-нибудь случится, мне лучше сразу застрелиться. Вы вроде не шалопаи и должны понимать, что это не игры. Давайте договоримся вот о чём. Во всех случаях, когда вам нужно куда-то уйти, обязательно обращаетесь ко мне. Если меня почему-то нет дома, дождитесь. Если уйду надолго, в квартире будет замена. Для выездов у вас должен быть номер телефона. За вами не следят постоянно, но если заметят нарушение режима, начнут опекать плотно. Можете мне поверить, что в этом не будет ничего приятного.
– Обещали не нарушать режим, – сказал я. – Мы не собираемся вас подводить.
– Хорошо, если так, – кивнул он. – Хотите торт?
– Сами балуетесь или купили для нас? – спросил я.
– Для вас, но и сам съем кусочек.
– Тогда хотим, – сказал я, – только по маленькому кусочку.
– А что так? – поинтересовался он, заводя нас на кухню. – В тех редких случаях, когда меня навещают внуки, они вдвоём съедают целый торт.
– Торты – это сплошной вред, – объяснил я. – У меня будут портиться зубы, а у Люси – фигура.
– Так уж и испортится! – возразила подруга.
– На сколько частей резать? – спросил куратор, достав из холодильника небольшой торт.
– На четыре, – предложила Люся. – Что я сказала смешного?
– Вспомнил анекдот, – ответил я. – Одна девушка спрашивает подругу, на сколько частей резать торт, на четыре, или на восемь. «Конечно, на четыре, – отвечает подруга. – Восемь это слишком много. Ты же знаешь, что я на диете».
– Ничего смешного, – ответила Люся, с удовольствием поедая свой кусок. – А торт вкусный. Ешь, ничего твоим зубам не будет от одного раза. Спасибо, Фёдор Юрьевич, мы побежим домой, а то долго не видели родных.
– Конечно, – сказал он. – Вы можете заходить не только по делу. Если будет желание...
– Давай разбежимся по семьям, а позже встретимся, – предложил я. – Меня сейчас начнут пытать...
– Хотела предложить то же самое. Я побежала, держись.
Первой за меня взялась мама.
– Геник, скажи честно, у вас с Люсей правда ничего такого не было?
– Не было, – ответил я. – Я же вам обещал.
– А почему такая охрана, если нет опасности? Или есть?
– Просто перестраховка. Честное слово, нет никакой опасности.
Я ушёл относить вещи и знакомиться со своей новой комнатой, и здесь меня взяла в оборот Татьяна.
– Ничего не хочешь мне сказать?
– Сядь! – сказал я, показав на кровать. – Вижу, что уже созрела поверить во что угодно. Ты понимаешь, что дело серьёзное и нельзя болтать?
– Я не дура. Если нас из-за тебя перетягивают в Москву и вас даже в школу собираются возить с охраной, значит, всё очень серьёзно. Ты ведь сказал родителям?
– Сказал, хоть и не сразу. Они сами признались, что сразу не поверили бы. А тебе хотел сказать позже. Я прожил восемьдесят лет, умер, и в момент смерти вся моя память передалась мне же, но в четырнадцать лет. Я твой брат, но получивший память взрослого человека из будущего. Так вот, в знании этого будущего и заключается моя ценность. Извини, но я не имею права говорить больше. Я и родителям сказал только это, ну и ещё чуточку об их жизни.
– Офигеть! – сказала она. – Вот почему ты стал вести себя как взрослый. Сразу исчезла вся придурь! А Люся?
– Люся идёт ко мне довеском. Она кое-что знает и очень важна для меня, поэтому заодно носятся и с ней. Если с ней что-нибудь случится, мне всё будет по фиг!
– Расскажи, что со мной будет.
– Я не знаю. В той реальности твоя жизнь пошла совсем по-другому. Я считаю, что она не удалась, хотя у тебя было другое мнение, или просто не хотела это признавать. Пока могу посоветовать не спешить с замужеством и слушать старшего брата. Что вскинулась? Я в четыре с половиной раза старше тебя.
– Выходит, и песни не твои, и книги ты не сам писал?
– А чьи же ещё? Назови автора! Молчишь? Вот и дальше молчи. Всё равно я не скажу больше, чем сказал. Если приобретёшь дурные привычки в питании, как это было в прошлой жизни, дам совет. Если послушаешь, не заболеешь сахарным диабетом. Чем думаешь заниматься?
– Из-за переезда не успеваю поступить в институт. Придётся куда-нибудь устроиться работать.
Она ушла, а я задумался, где могли установить микрофоны. Не верилось в то, что этого не сделали. Вот где бы я их установил? Скорее всего, просверлил бы стены со стороны квартиры куратора и вёл запись. Придётся всех предупредить, чтобы не болтали лишнего, а обычную болтовню пусть пишут. И надо купить магнитофон. Включил погромче и разговаривай себе на здоровье. Слава богу, что пока не придумали цифровую обработку звука.
Мне понадобилась мать, поэтому пришлось сходить на кухню.
– Мам, – обратился я к ней. – Что с выпуском книги?
– Совсем забыла! – сказала она. – Выпустили твою книгу. Мы забрали твой экземпляр, и Тане удалось купить три книги. Больше не получилось: их расхватали. Деньги тоже забрали. Из-за переезда их не положили на книжку, поэтому бери из шкатулки. Что-то хотел купить?
– Хочу купить магнитофон. Ладно, это не горит. Я побежал к Черзаровым.
– Пришло сообщение из Турции, – сказал Брежнев. – Всё, как в распечатках: сильное землетрясение и больше двух тысяч погибших. Надо решать насчёт урагана. Кубинцев нужно предупредить. Если попросить, Фидель промолчит.
– От него больше досталось Гаити, – заметил Суслов, – но у нас нет и не будет контактов с Дювалье.
– От «Инесс» и кубинцам досталось, – Брежнев взял распечатку. – Сотни погибших, сто пятьдесят тысяч беженцев. Там у них был потоп. Надо срочно увеличивать группу, действующую на заграницу, и готовиться к американским бомбардировкам Ханоя. До декабря вся техника и люди должны быть там.
– Число людей с допуском растёт, – недовольно сказал Суслов, – а ещё будем создавать группу по катастрофам, связанным с техникой. И Глушкова придётся подключать, у них было несколько аварий с ракетами. Потрясём Комитет, особенно первое и шестое управления. Пусть Семичастный даёт людей. И нужна легенда вроде той, которую придумали для нас белорусы.
– Кто поверит в этот бред? – спросил Брежнев.
– А это не бред? – показал рукой на распечатки Суслов. – Нужно быстрее подключать людей, чтобы не заниматься этим самим. Я не смогу помогать, если займусь кадрами, да и у тебя хватает другой работы. Есть проверенные профессионалы. Им не обязательно знать источник информации, их дело – отрабатывать директивы.
Глава 25
– Сегодня вас собрали по очень важному вопросу, – сказал Суслов. – Перед каждым лежит папка. Прошу вас, товарищи, ознакомиться с её содержимым. Много времени это у вас не займёт.
Шестнадцать мужчин раскрыли папки и начали читать вложенные в них документы. Лишь некоторые из них имели представление о том, что в них может быть, для остальных прочитанное оказалось неожиданностью.
– Неужели правда? – спросил Рашидов, увидев, что все закончили чтение. – Откуда эти сведения?
– А вы думаете, Шараф Рашидович, что мы оторвали вас от дел и собрали здесь для того, чтобы дать почитать заведомую ерунду? – сказал Брежнев, – К моему глубокому сожалению, указанные в списке члены нашей партии совершили уголовно наказуемые поступки. Есть мнение, что это не единичный случай.
– Какой, к чёрту, единичный! – высказался Шелест. – Сто тридцать восемь ответственных работников!
– Хочу поставить вас в известность, что в списках не все, – сказал Суслов. – Есть несколько лиц, занимающих более высокое положение в партии. Вопрос по ним уточняется, и, пока идёт следствие, их фамилии не разглашаются. Выборочные проверки показали, что в ряды партийного руководства проникли люди, чуждые не только нашим идеалам, но даже элементарной порядочности. Поэтому вам предлагается проект постановления ЦК о введении аттестации партийного руководства, начиная с секретарей горкомов партии.
– И заканчивая кем? – спросил Шелепин.
– Вас, Александр Николаевич, мы проверять не будем, – пояснил Брежнев, выделив слово «мы». – При ЦК уже создаётся комиссия, которая будет осуществлять проверки по письмам и жалобам рядовых коммунистов и руководителей партийных организаций. В «Правде» и ряде других газет будет опубликовано моё обращение к коммунистам с призывом принять участие в чистке наших рядов. Особо хочу подчеркнуть, что все сигналы будут проверяться самым тщательным образом, чтобы не пострадал безвинно ни один из наших товарищей.
– А зачем, Леонид Ильич, что-то создавать, когда уже есть Комитет партийного контроля? – спросил Пельше.
– Затем, уважаемый Арвид Янович, что мы собираемся заняться не любителями зелёного змия или чужих жён, а более серьёзными нарушениями, – ответил за Брежнева Суслов. – Вашему Комитету эта задача явно не по плечу.
– Давно пора кое-кому прижать хвосты! – одобрил Шелест. – Я только «за».
– Я ознакомился с материалами и полностью поддерживаю это решение, – сказал Косыгин. – Совет министров окажет всю возможную помощь.
– Я давно говорил, что нужно наводить порядок, – добавил Полянский.
– Вот мы ваше мнение и учли, Дмитрий Степанович, – сказал Суслов. – Кто-нибудь желает высказаться?
– Я хотел бы знать, что мы будем делать с этим? – потряс распечатками Мжаванадзе.
– По материалам следственных органов возбуждены уголовные дела, – сказал Брежнев, – а мы снимаем их с занимаемых постов и рекомендуем на исключение из партии. Всё это найдёт отражение в печати. Ещё вопросы?
– Может, лучше обсудить этот вопрос на декабрьском пленуме? – предложил Демичев.
– Не декабря нужно ждать и заниматься говорильней, Пётр Нилович! – резко сказал Воронов. – Если встал вопрос, его нужно решать. А уж пленум потом пусть оценивает наши действия. Лично я за чистку.
– Тогда возьмите проект постановления и внимательно прочитайте, – сказал Суслов. – Сегодня все в сборе, кроме заболевшего Виктора Васильевича. Если после прочтения будут вопросы, я вам на них отвечу. Если будут предложения по изменению текста, мы их обсудим, но сегодня непременно нужно проголосовать.
Сегодня было воскресенье, двадцать восьмого, и до школы оставалось три дня. С утра вся семья была дома. Отец просматривал вчерашнюю газету «Известия», а я рядом с ним листал свою книгу, разглядывая иллюстрации Сергея.
– Давно пора было этим заняться! – сказал он, отложив газету.
– Ты о постановлении? – спросил я.
– Да, вчера у нас много о нём говорили. А ты читал?
– Сразу же, как только принесли газету. Меня интересовало не само постановление, а обоснование необходимости чистки в статье Брежнева. Как у вас к этому отнеслись?
– С удовлетворением, хотя есть и опасение. Написать можно всё, а вот как будут выполнять? Зря ты не выключаешь магнитофон. Быстро сотрёшь головки, да и соседу тяжело весь день слушать твою музыку. Если поставили микрофоны, их могли установить и в прихожей. Оттуда нетрудно ввести провода, а в коробках их явно больше, чем нужно.
Мы поговорили по поводу прослушивания сразу же, как только я приехал, и решили ни в чём себя не ограничивать. Ничего крамольного не говорили, так что пусть пишут. Но я из вредности поставил на табуретке возле стены куратора купленный магнитофон и крутил на нём весь день классическую музыку. Куратор пока молчал.
– Написал письмо Сергею? – спросил отец. – Хороший парень, жаль, что вы разъехались. Я на твоём месте не терял бы с ним связь.
– Я и не собираюсь, а письмо написал и сегодня отдам соседу. Тоже глупость, ваши же письма не проверяют.
– А ты хочешь, чтобы везде и всё было по уму? У государства есть инструкции на все случаи жизни. Если утверждено, положено выполнять, умно это или нет. Не хочешь погулять с Люсей? Смотри, какая замечательная погода!
– А куда? Мне Москва надоела еще в той жизни.
– Скучный ты человек! – упрекнула Таня. – Самому неинтересно, так хоть подумал бы о Люсе! Если не хочешь в кино, отвези её в какой-нибудь парк. Лучше гулять по парку, чем сидеть в квартире. Ещё насидитесь, когда пойдут дожди. Сразу видно, что человек в возрасте!
– Устыдила, – сказал я, откладывая книгу. – Пойду к Черзаровым, а от них позвоню.
– Уже соскучился? – встретила меня Надежда. – Иди в комнату, дочь сама собралась к тебе бежать.
Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что дочь скоро станет женой. Ничего, рано или поздно это случилось бы, а у неё останется Ольга.
– А я собралась идти к тебе, – сказала Люся. – Учебники надоели, хочется заняться чем-нибудь другим.
– Хочешь в парк? – спросил я.
– Ещё как хочу!
– Тогда собирайся, а я пойду звонить.
Машину ждали у подъезда минут пять.
– Здравствуйте, ребята, – поздоровался шофёр, открывая свою дверцу. – Садитесь на задние сидения.
Рядом с ним сидел спортивного вида парень лет двадцати пяти.
– Как вас зовут? – спросил я. – Нам постоянно с вами ездить, а в прошлый раз не познакомились.
– Виктор, – представился он. – Охрана у вас может меняться. Сегодня со мной Сергей.
Лет ему было за сорок, но если хочет, чтобы называли по имени...
– Куда положить сумки? – спросила Люся.
– Положите на пол, чтобы не мешали. Куда едем?
– Мы хотим погулять в парке, – сказал я. – Надоело сидеть в четырёх стенах. Сами выберите, куда ехать, я плохо знаю Москву.
– Поедем в Тимирязевский парк, – решил он. – И недалеко, и парк хороший. Захлопните хорошо дверцу!
– Мне приказали спросить, нет ли у вас проблем, – сухо сказал наш охранник.
По-моему, он был недоволен поездкой.
– Недовольны тем, что приходится тратить на нас время? – спросил я. – Изливайте недовольство на своё начальство, а не на нас. Я тоже не в восторге от вашей опеки и прекрасно воспользовался бы метро.
– Мне приказали спросить, нет ли у вас просьб, – не отвечая, повторил Сергей. – Если хотите, можете передать через меня.
– У меня только одна просьба, – сказал я. – Передайте своему руководству, а оно пусть отправит выше. Я хочу, чтобы вы сняли прослушку и с моей квартиры, и с квартиры Черзаровых. Не уберёте сами, обращусь на самый верх и найду, как вас отблагодарить.
– Не понимаю, чем ты недоволен, – неприязненно сказал Сергей.
– Не понимаешь, значит, тупой! – рассердился я. – По-твоему, я должен писать кипятком от счастья из-за того, что вы прослушиваете мою спальню? Может, вы и в туалете повесили микрофон, чтобы записывать, как мы пускаем газы? Вот ведь козлы! Поставили микрофоны в квартире и хотят, чтобы я радовался! Вы бы ещё повесили кинокамеры!
– Дать бы тебе по шее... – вздохнул Сергей.
– Размечтался! – зло сказал я. – Давай выйдем из машины и попробуешь. Может, и не получится. Приезжал недавно один из ваших меня проверять, так я его удивил. Синяк на боку точно оставил. Смотри, чтобы и тебе так же не удивиться!
– Ген, успокойся! – попросила Люся. – Сказал, а зачем ругаться? Он, что ли, приказал ставить эти микрофоны?
– Ладно, – сказал я. – Он меня разозлил тем, что считает это нормальным. Понимаешь? Любому человеку будет дико жить в таких условиях. Это всё равно что ходить голым по улице. Не смертельно, но неприятно.
– Всё, спорщики, приехали, – сказал Виктор, останавливая машину возле входа в парк. – Давайте на выход. Я сейчас отъеду и вас догоню.
Мы шли по аллеям отдельно от сопровождения. Виктор с Сергеем держались метрах в двадцати позади нас.
– Не ожидала, что ты будешь так ругаться, – сказала Люся, взяв меня под руку.
Я и сам этого не ожидал. Видимо, сказалась нервотрёпка первых дней пребывания в Москве. Я тогда никому не показал свой страх, хотя Брежнев, кажется, догадался. Я хорошо знал, чем всё может для нас закончится. Если бы не медитации, сорвался бы ещё раньше.
– Немного перенервничал, потому и высказался. Ничего, съедят. Давай тебя развеселю. В три часа ночи стучат в дверь. Мужик смотрит в глазок и видит двух амбалов. «Вам кого?» – спрашивает, а ему отвечают: «Мы из морга». «А у нас никто не умер!» «А у нас план!»
Подруга рассмеялась, и моя ругань была забыта.
– Что было во вчерашней газете, если отец так к ней прилип? – спросила она. – Я хотела посмотреть, но не успела.
– Статья Брежнева, в которой он обосновал необходимость чистки партийного руководства, и постановление о создании механизма такой чистки. Со временем всё может выродиться в ещё одну бюрократическую структуру или заработать на манер мясорубки, перемалывая всех подряд, но если сделают по уму и на постоянной основе, эффект будет большой и долговременный. Это второе постановление, которое появилось по моим материалам.
– А о чём было первое?
– Было постановление правительства СССР о мерах, направленных на сохранение урожая. Наверное, это пошло с подачи Машерова, вряд ли здесь успели бы всё подготовить. Мы теряем больше трети всего, что выращиваем, поэтому это очень важно. Лучше повременить со строительством одной ГЭС и из сэкономленного бетона построить много хранилищ для зерна, овощей и фруктов. Да и в уже имеющихся нужно наводить порядок.
– А было в газетах ещё что-нибудь?
– Я не видел. Но у нас о многом не пишут. Например, вчера в Архангельске должен был гробануться Ил-18. Никто не погиб, и ранения получили только десять человек, но самолёт потеряли. Теперь этого не случится, но и в газетах ничего не появится. В декабре должна была произойти авария беспилотного «Союза» с человеческими жертвами. И никто ничего не узнал бы, как не узнали об аварии шестидесятого года, когда на космодроме сгорели сто человек. Теперь ничего этого не будет. Думаешь, зря с нами возятся? Если предотвратить аварии и смягчить последствия природных катастроф, экономика страны получит колоссальные средства. Не меньше можно получить со временем и от новых технологий. Наша главная беда – это управление, теперь, похоже, взялись и за него.
– Значит, всё хорошо?
– Всё движется в нужном направлении, но это только первоочередные меры. Экономику нужно реформировать по-настоящему, только не сейчас, а позже. Нынешнее руководство на это неспособно, поэтому оно должно выполнить своё дело и уступить место другому. А потом придётся реформировать общество. Без этого скоро достигнем потолка. Будет намного лучше, чем в моей реальности, но этого недостаточно. Ладно, мы с тобой не о том говорим. Смотри, какое небо! Приедем, и начну писать тебе стихи!
На следующий день, в десять утра, нам позвонили.
– Геннадий, через пять минут жди возле подъезда, – услышал я голос Елены. – Люсю с собой не бери.
Было пасмурно и прохладно, поэтому я надел вельветовую куртку и спустился вниз, предупредив перед этим куратора.
– Мне звонили, – сказал он. – Спускайся и жди, они сейчас подъедут.
Ждать не пришлось: как только я вышел из подъезда, возле него остановилась «Волга».
– Быстро в салон! – выглянула Елена. – Садись назад.
Машина и водитель были другие.
– Куда едем? – спросил я.
– С тобой хотят поговорить, – ответила она. – Не задавай вопросов, скоро всё узнаешь.
Ехали недолго: уже через двадцать минут Елена завела меня в большую трёхкомнатную квартиру. В гостиной сидел Суслов.
– Оставьте нас, – сказал он Беловой и обратился ко мне: – Садись, нужно поговорить. В нашу прошлую беседу ты сказал, что обо мне почти не было публикаций. Соврал? С Брежневым ты был откровенней. Даю слово, что всё, что ты сейчас скажешь, останется без последствий. Мне важно знать.
– Не соврал, – ответил я, – кое о чём умолчал. Зачем вам это слушать? Вы уже не сможете измениться сами и изменить стиль работы.
– Я жду.
– Ну как хотите. Публикаций действительно было мало. В них отмечался ваш крайний консерватизм и зажимание интеллигенции, причём часто без причин. Вы запрещали к продаже уже отпечатанные книги, заявляя, что на идеологии не экономят. Были запрещены отдельные театральные постановки и показ фильмов. В немногих случаях это было оправдано, в остальных... Наша цензура была слишком жёсткой. Нельзя, Михаил Андреевич, постоянно затыкать людям рот и ожидать, что они будут вас любить. Кому мешали песни Высоцкого? На них потом выросло два поколения молодёжи, а он стал Народным артистом! Все слушали его магнитофонные записи, а при вас Владимиру запретили выступать. Ну были у него блатные песни, но с эстрады-то он их не пел! А вы думали, что стоит чуть ослабить удавку, и вскоре у нас всё зальют грязью. Когда обсуждался вопрос отмены цензуры вы сказали: «Известно, что между отменой цензуры в Чехословакии и вводом советских танков прошло всего несколько месяцев. Я хочу знать, кто будет вводить танки к нам».
– Ты действительно считаешь, что цензуру можно убрать?
– Я такого не говорил. Её не убрали и при капитализме. Всё, что противоречит Конституции и может быть государственной тайной, должно запрещаться, а авторов нужно брать на карандаш, а то и сажать. Но такого реально очень немного.
– А я, значит, перегибал палку?
– Перегибали. В семьдесят третьем году едва не зарубили уже отснятый многосерийный фильм о наших разведчиках «Семнадцать мгновений весны». Фильм, в котором не было ничего попадающего под цензуру. Когда его передавали, у телевизоров сидели все, у кого они были. В дни показа даже падала преступность. Вам не понравилось то, что в фильме не отражён подвиг народа в войне, а он о работе нашего разведчика в самом сердце Германии. Правильно вам возразил председатель КГБ, что весь советский народ не мог служить в ведомстве Шелленберга. Вы попросили, я рассказал.
– У тебя есть какие-нибудь проблемы?
– У кого их нет! – сказал я. – Извините, но я считаю установку микрофонов в наших квартирах издевательством. Или мне верят, или нет. Я могу понять, когда прослушивают рабочий кабинет или гостиницу, но квартиру – это уже слишком!
