Текст книги "Возвращение"
Автор книги: Геннадий Ищенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)
– А как ты сюда попал? Машеров сказал, что тебе помогли. Вы уже научились работать со временем?
– Это не наш уровень, – ответил я. – Повезло встретить беглянку из другого мира.
Я подробно рассказал о встрече, давшей мне новую жизнь.
– Одна маленькая девчонка, которая сунула нос, куда не надо, и второй шанс для целого мира, – задумался он. – Мне кажется, что такое не могло быть простым совпадением.
– Наши реальности никак не связаны, – возразил я. – Зачем кому-то на нас влиять?
– Это по её словам, а если она солгала? Ты же в этом не разбираешься.
– Я не почувствовал в её рассказе вранья. Да и не сможем мы это проверить, поэтому лучше думать, что всё так и было, чем ломать себе голову. А через шестьдесят пять лет я у неё спрошу.
– Как спросишь? – не понял он.
– Реальность Ольги не изменится, и она опять будет стоять в то же время возле ограды парка, а я встречу её с шубой и кульком вафель.
– Хочешь прожить ещё одну жизнь?
– Нет, – ответил я. – От жизни тоже можно устать. В тот раз я был к этому близок, но не дошёл до конца. У меня не хватит сил на ещё одну попытку.
Я не раз обдумывал свой первый разговор с Брежневым. Что он имел в виду, говоря о контроле? Явно не полиграф, о котором не знал. Тогда что? Аналитиков? Пусть попробуют поймать меня на лжи. Фактически я рассказывал правду, меняя лишь несколько фактов. С моей памятью можно не бояться перекрёстного допроса, да и не знают они толком, о чём спрашивать. Я попробовал управлять сердцебиением и смог замедлить сердце даже без длительных тренировок. Этого было достаточно, потому что достоверно пойманным на лжи считался человек, у которого полиграф показывал изменение всех трёх параметров.
Отдыхать в санатории было приятней, чем в «Сосновом», поэтому мы были расстроены, когда на пятый день, после завтрака, на двух машинах выехали в Симферополь. К нашему приезду в аэропорту уже стоял личный ИЛ-18 Брежнева. Люся летела самолётом в первый раз и сильно волновалась, хоть и пыталась это скрыть. Я налетал за свою жизнь сотни три часов и не испытывал ни малейшего волнения, зная, что с этим самолётом ничего не случится. В салоне на сотню пассажиров их было не больше десяти. Полёт прошёл скучно. Подруга прилипла носом к иллюминатору и так просидела до тех пор, пока не пошли на посадку. Тогда она откинулась в кресле и вцепилась в мою руку. Вот боялся ли я лететь в первый раз? Кажется да. Самолёт приземлился, погасил скорость и ушёл в сторону от ВПП. Почти тотчас подкатил трап, и прямо на лётное поле выехали два ЗИЛ-а. В один сели Брежнев, мы и Рябенко, а остальные охранники заняли второй.
– Давай домой! – сказал Брежнев шофёру, после чего повернулся к нам: – Будете сегодня моими гостями. Квартира у меня большая, так что не стесните. И жене будет приятно познакомиться с Людмилой. Завтра уже решим, где вы будете дожидаться родителей.
Глава 23
Мы как ехали вчетвером, так и зашли в лифт. Александр Яковлевич надавил на кнопку четвёртого этажа, и через минуту уже входили в просторную прихожую квартиры Брежнева. Открыла его жена.
– Лёня! – обрадовалась она. – А ну-ка покажись! Посвежел и похорошел, вот что значит море. Шура, проходите в комнаты, я накормлю обедом.
– Спасибо, Виктория Петровна, но я пока не голоден, – отказался Рябенко. – Сдаю вам мужа с рук на руки.
Он повернулся к двери, и она увидела нас.
– У нас гости? Что же ты молчал? Проходите, ребята. Неужели? Вы та самая Черзарова, которая пела о матери? Лёня, ты не мог сделать мне большего подарка! А как обрадуется Вика! А кто этот молодой человек? Кажется, я где-то его видела.
– Здравствуйте, Виктория Петровна! – поздоровался я. – Слава недолговечна, вот меня уже и не узнают.
– Иди в комнату, артист, – сказал Брежнев. – Берите вон там тапочки. Вика, эти молодые люди сегодня у нас переночуют.
– Пусть остаются хоть на неделю! – сказала жена. – Идите в гостиную. Вещи пока оставьте здесь, я потом покажу, куда поставить. Тебя ведь зовут Людмилой?
– Лучше Люсей, – ответила подруга. – А это Гена. Мы вместе выступаем, а пою я его песни.
– Вот как! – сказала она. – Действительно, вы же вдвоём пели песню о войне. Только я больше смотрела на тебя. У тебя было такое одухотворённое лицо, что слёзы наворачивались на глаза!
Мы вошли в гостиную и осмотрелись. Что можно было сказать о квартире генсека? Роскоши я не увидел, но она была... просторной. Пять комнат, из которых самая маленькая была не меньше нашей большой. В то время Галина жила отдельно, а Юрий уехал с семьёй в Швецию, так что мы точно их не стеснили.
– Садитесь на диван, – сказал Брежнев. – Можете включить телевизор.
Мы послушно сели на большой диван, а Леонид Ильич ушёл на кухню к жене. Почти тотчас кто-то отпер входную дверь и зашёл в прихожую.
– Куда дели тапки? – раздался девчоночий голос. – Бабушка!
Дверь кухни приоткрылась, и из неё выглянула Виктория Петровна.
– Вика, у нас гости! – сказала она. – Возьми тапочки в тумбе и иди в гостиную, там тебя ждёт сюрприз.
Шлёпая большими тапочками, в комнату вошла симпатичная девчонка лет тринадцати.
– Ой! – сказала она, уставившись на меня широко открытыми глазами.
– Здравствуй! – сказал я. – Тебя Викой зовут? Я Гена, а это Люся.
– Я вас знаю, – ответила она. – Я слушала все ваши песни и прочитала книгу.
– И как книга? – спросил я.
– Не всё понятно, но здорово!
– Дети, мойте руки и садитесь за стол! – позвала с кухни Виктория Петровна. – Всё уже готово. Вика, проведи ребят.
Через несколько минут мы сидели в большой кухне и ели густой и вкусный борщ со сметаной.
– Очень вкусно! – похвалила Люся. – У Гены мама готовит такие же. Поешь первое и уже наелся.
– У бабушки вы первым не отделаетесь, – предупредила Вика. – Второе тоже придётся съесть. Вы к нам надолго?
– Сегодня погостят, а завтра куда-нибудь пристроим, – сказал ей Леонид Ильич. – Дней через десять в Москву переедут их родители, тогда уже будут жить дома.
– А вы нам что-нибудь споёте?
– Можно и спеть, – согласился я. – Только без аккомпанемента не то впечатление.
– Я возьму гитару у соседей! – вскочила Вика. – У Мишки есть.
– Немедленно сядь! – рассердилась бабушка. – Поешь, потом сходишь.
– Он не только песни пишет, – сказал Леонид Ильич, доедая первое. – На море смешил меня анекдотами. Я таких не слышал, и рассказывать он мастер! Расскажи что-нибудь новое.
– Уехавший при царе знаменитый русский певец Вертинский возвращается в Советский Союз. Выходит из вагона с двумя чемоданами, ставит их, целует землю, смотрит вокруг и говорит: «Не узнаю тебя, Русь!» Потом оглядывается – чемоданов нет! И говорит: «Узнаю тебя, Русь!»
– Да, это про нас, – сказала Виктория Петровна, постучав по спине закашлявшегося мужа. – Только ты расскажешь их после обеда, а то сейчас ещё кто-нибудь подавится.
– Виктория Петровна, может, не надо? – попытался я увильнуть от поедания котлет с рисом. – Честное слово, я уже наелся! И Леониду Ильичу вы не положили.
– Ему не нужно, – ответила она, – а вы растёте. Если хочешь, положу меньше гарнира, но съесть надо.
После обеда мы поблагодарили хозяйку и вернулись на диван, а Вика умчалась к соседям за гитарой. Зазвонил телефон, к которому подошёл Брежнев.
– Да, приехал. Привёз. Сегодня переночуют у меня, а завтра посмотрим. Да, конечно. Если хочешь, приезжай, – он положил трубку на рычаг и сказал:– Через полчаса подъедет Суслов. Наверное, хочет с тобой поговорить. Может, это и к лучшему: не придётся возить вас в ЦК.
Появилась Вика с гитарой.
– Спой «Всё для тебя»! – попросила она.
– А откуда ты знаешь об этой песне? – удивился я.
– Её передавали по «Маяку», и уже есть магнитофонные записи. У нас и мальчишки поют, но это совсем не то.
– Это взрослая песня, – сказал я, – поэтому она и не звучит у твоих мальчишек.
Гитара оказалась лучше моей, и её не пришлось настраивать. Я спел заказанную песню, а потом мы исполнили весь свой репертуар.
– Всё, – сказал я, возвращая гитару. – Отработали не только первое, но даже второе, а может, хватило и на ужин.
– До появления Михаила Андреевича есть время, – сказал Брежнев, – поэтому расскажи ещё один анекдот и можешь не беспокоиться об ужине.
– Можно политический? – спросил я.
– Можно, – разрешил он. – Вика, иди относить инструмент!
Я думал, что девочка будет проситься остаться, но она беспрекословно вышла из квартиры.
– Пастух пришёл в обком партии и просит дать ему какую-нибудь высокую должность, – начал я рассказ. – У него спрашивают, почему он к ним пришёл за должностью, а он отвечает, мол, потому, что в вашем партийном гимне поётся, кто был никем, тот станет всем. В обкоме ему и говорят, что теперь поют совсем другую песню «Каким ты был, таким ты и остался».
– Не вздумай рассказать такой анекдот Суслову, – отсмеявшись, предупредил Брежнев. – Он, конечно, будет смеяться...
– Я заочно немного знаю Михаила Андреевича, – сказал я, – поэтому ему бы этого не рассказал.
Прибежала Вика, которая прилипла сначала ко мне, а когда я ушёл в одну из комнат вместе с приехавшим Сусловым, она переключилась на Люсю.
Суслов держался настороженно, от него так и веяло подозрительностью, поэтому я тоже взвешивал каждое сказанное слово. Перед беседой со мной он ненадолго уединился с Брежневым, а уже потом позвали меня, а Леонид Ильич вышел.
– Так тебе восемьдесят лет? – начал он разговор.
– Я хоть и не женщина, но мне тоже столько лет, на сколько выгляжу, – ответил я. –Я получил только память прожитой жизни, она не делает меня стариком. Но и мальчишкой себя не чувствую.
– Что знаешь обо мне? – спросил Суслов.
– В отличие от Брежнева, о вас мне почти ничего не известно, – откровенно сказал я. – Я никем из вас не интересовался в молодости, только позже, когда открыли многие архивы. Но и тогда о вас было мало публикаций. Идеолог партии, серый кардинал, друг Брежнева... Могу кое-что рассказать о ваших детях.
– Что именно? – поинтересовался он.
– О Майе было написано, что она стала доктором исторических наук и специализировалась на Балканах. О сыне писали больше. Револий окончил институт, работал в КГБ, где дослужился до звания генерал-майора, потом стал директором НИИ радиоэлектронных систем. Позже работал в правительстве. У обоих были дети, но то ли я о них ничего не читал, то ли не помню.
– А как это согласуется с абсолютной памятью?
– У меня очень хорошая память, но это не значит, что помню абсолютно всё, да ещё слово в слово. Многое так и помню, но для того чтобы вспомнить остальное, приходится долго настраиваться, а кое-что не удаётся вспомнить. К счастью, такого мало.
– Ты сказал, что помнишь многое о Леониде Ильиче...
– С этим обращайтесь к нему.
– А Машеров?
– Машеров получил от меня кучу тетрадей, которые я исписывал полгода. Там только даты с пояснениями о произошедшем. Отдельно шли тетради с описаниями достижений в науке и технике. Уже позже, когда жил в Минске, составлял письменные ответы на вопросы. В лучшем случае получалось ответить на два вопроса из трёх. Это были уточнения по первым шести годам, начиная с шестьдесят шестого.
– А почему отвечал не на все вопросы?
– Я не Дельфийский оракул. Что мне попалось в сети и вызвало интерес, то и запомнил. И такого было достаточно много. Но не все тайны были открыты, да и не читал я всего. Я и вам не отвечу на все вопросы.
– А что ты так зажат? – заметил он.
– Как я, по-вашему, должен себя чувствовать, если меня допрашивает один из самых влиятельных людей страны и видно, что он мне не верит? С Леонидом Ильичом я держался по-другому. Он поверил сразу, хотя было больше поводов для недоверия, чем у вас.
– Тебя будут проверять, – сказал он, поднявшись с кресла. – Будь к этому готов. Твоя работа не останется без вознаграждения, но вашу свободу ограничат.
– В Минске её тоже ограничили, – сказал я, – но не сильно. Временами присматривали оперативники, по моей просьбе обучали самбо и заставили носить несерьёзный ствол. Этажом ниже поселили следователя, который передавал мне вопросы и забирал ответы. Вся связь шла через него, с людьми группы Машерова я встречался считанные разы.
– Оружие мальчишке? – удивился он.
– Я старший лейтенант и из выданной мне хлопушки отстрелялся не хуже оперативников. Воспользоваться так и не пришлось, но это и к лучшему.
– Да, я забыл. Но всё равно это нарушение. Здесь охрана будет плотнее, так что тебе не придётся самому защищаться. Но мы обговорим это с профессионалами. А вариант с соседом надо обдумать, возможно, так же поступим и мы. Незачем привлекать к тебе лишнее внимание. С тобой хочет побеседовать Келдыш. Знаешь о таком?
– Мстислав Всеволодович? Конечно, знаю.
– Возможно, придётся консультировать учёных, конечно, не напрямую, а через посредников. О тебе знает только президент Академии. С тобой говорили об экстерне?
– Как только обживёмся на новых квартирах, так и начну готовиться. Нужно с месяц посидеть за учебниками, чтобы нормально отчитаться за два класса.
– А что за ерунда с женитьбой?
– Мы любим друг друга и хотим через год пожениться.
– Почему через год?
– Мы готовы и сейчас, тем более что пока не собираемся заводить детей. Но через год нам будет шестнадцать лет. В моё время в таком возрасте уже женили, хотя в России это не было распространённой практикой.
– Вы что, уже...
– Ещё нет, терпим из последних сил. Я думаю, что можно сделать исключение. От кого многое зависит, тому можно кое-что позволить, тем более что к шестнадцати мы закончим школу, а зарабатываю я больше отца.
– Посмотрим на твою работу, – ответил мне Суслов словами Брежнева. – Ладно, мы с тобой ещё побеседуем.
Я вышел следом за ним в гостиную, но Люси там не оказалось.
– Девочки смотрят фотографии в комнате Вики, – сказала Виктория Петровна. – Если хочешь, можешь к ним присоединиться, только сначала постучи в дверь.
– Спасибо, я подожду здесь, – ответил я и сел на диван.
Из прихожей вышел провожавший Суслова Брежнев.
– Что ты такой хмурый? – посмеиваясь, спросил он. – Не понравился мой гость? Он не такой доверчивый, как я, и с ним тяжелей общаться, но человек хороший, и какое у него сложится мнение, будет зависеть только от тебя. Если станешь для него своим, не бросит никогда. Но это нелегко, и тебе надо будет стараться. А моя внучка прилипла к вам намертво, так просто от неё теперь не отделаетесь. Ладно, поговорим по завтрашнему дню. Я уеду к девяти, а вы можете отдыхать. За вами пришлют машину и отвезут на квартиру, где у каждого будет своя комната. С вами будет жить наш сотрудник. Этот человек в курсе дел, кто вы и откуда. Суслов сказал о Келдыше? С ним можешь говорить только о науке. Для вас эта квартира не тюрьма. Можете съездить на экскурсию, в кино или в один из парков. Но всё это только в сопровождении охраны. Если нужно что-нибудь купить, скажете, и вам купят. Деньги на это выделены. Когда будете жить в семьях, контроль станет не такой строгий, но ваши выходы будут контролироваться.
– А когда ждать родителей? – спросил я.
– Скоро. Запрос на них уже отправлен, квартиры готовы. Завтра вам всё подробно расскажут и покажут, а сегодня отдыхайте. Только сначала мы с тобой побеседуем о реформе, которую проводит Косыгин. Что можешь о ней сказать?
– Леонид Ильич, я не экономист и глубоко в неё не вникал. Проводилась она в основном с шестьдесят пятого по семидесятый год. Восьмая пятилетка получила название «золотой» из-за высоких темпов роста среднегодового национального дохода. Я могу попытаться вспомнить подробности, но вам проще узнать иху Алексея Николаевича. Но эта реформа убирала только часть недостатков, присущих нашей экономике. При Горбачёве предпринимались попытки ввести рыночные механизмы при общем плановом ведении хозяйства. Там были интересные мысли,только всё сделали через задницу. Китайцы пошли дальше и сумели по валу обогнать Америку. Я предложил бы передать часть торговли и сферы услуг в частные руки, как в Польше, но боюсь, что товарищ Суслов меня где-нибудь закопает.
– Ты ещё предложи организовать крестьянские фермы, как в Америке! – сказал Брежнев.
– Организовывали, – ответил я, – только они оказались неэффективными. Нужно наводить порядок в колхозах и совхозах, а главное – вложиться в хранение собранного. Никто не гноил столько сельхозпродукции, как мы! Я сам не один раз выбирал картофель из груд гнилья.
– Об этом много написано в бумагах, которые белорусы передали в плане подготовки к засухе. Уже создана комиссия, которая выборочно проверит хранилища. Будем наводить порядок в имеющихся и строить новые. Средства для этого найдём. А с предложениями по торговле пока придержи язык. Как-нибудь встретимся, и всё расскажешь.
Ещё немного поговорили, потом к нам присоединилась Виктория Петровна, и я стал развлекать их анекдотами. На их смех из комнаты Вики вышли девочки, для которых рассказал несколько историй из «Ералаша».
– Тебе нужно поступать в театральный институт, – сказала Виктория Петровна. – Замечательно рассказываешь. Задержались бы вы у нас, пока не приедут родители.
– У ребят есть другие дела, – сказал Леонид Ильич, – но они нас ещё навестят.
«Другие дела» начались, когда нас на следующий день привезли в четырёхкомнатную квартиру обычной многоэтажки. В ней же поселили симпатичную стройную женщину лет сорока.
– Елена Викторовна, – представилась она. – Когда мы одни, можете звать по имени. Вас я знаю. Геннадий, это твоя комната, а эта – Людмилы. А сейчас садитесь и читайте инструкцию. Когда закончите, распишитесь в том, что ознакомлены. Вот ручка. Пока здесь живёте, я заменяю вам родителей, организую охрану, и всё общение с внешним миром. Если у вас будут вопросы, зададите после прочтения. Обед в два часа. Проголодаетесь раньше – скажете.
Согласно инструкции, мы могли самостоятельно перемещаться только в пределах квартиры. Был даже пункт, запрещавший вылезать из окон. Квартира располагалась на пятом этаже, поэтому этот запрет напомнил мне инструкцию к американской микроволновой плите, в которой предупреждали о нежелательности сушки в ней домашних животных. Вне квартиры можно было без ограничений передвигаться по Москве, но только в сопровождении охраны. Мы по очереди расписались в том, что прочли и согласны, и, взяв свои чемоданы, пошли осваивать комнаты.
Через час приехал первый визитёр. Им оказался крепкий мужчина лет сорока. Он поговорил с Еленой и подошёл ко мне.
– Этот человек отвечает за вашу безопасность, – сказала она нам. – Отвечай ему только на вопросы, касающиеся себя или Люси.
– Сергей Иванович, – назвал он себя. – Геннадий, мне нужно оценить, насколько ты способен защититься самостоятельно. Сними рубашку... Редкое развитие для твоего возраста. Растяжками занимался?
– Мы занимаемся йогой, а я много лет отрабатывал простые связки каратэ, только без спарринга. Сейчас меньше года занимаюсь самбо.
– Берись за стол! – приказал он. – Сдвинем его в сторону. Теперь нанеси мне удар и постарайся сделать его максимально быстро и сильно. Не бойся, ты не попадёшь.
Он весил раза в полтора больше меня и был прекрасно тренирован, поэтому я сразу забыл о самбо. Сосредоточившись, нанёс удар по среднему уровню, тут же завершив его блоком. Я даже не ожидал, что связка получится так здорово. Сергей ушёл в сторону, но я ударил слишком быстро, и он немного не успел. Зато я отбил нацеленный в живот удар. Конечно, он меня не ударил бы, а вот мой блок отозвался болью в предплечье.
– Ты меня удивил! – сказал Сергей Иванович, ощупывая свой бок. – Не ожидал от тебя такой резвости и действовал не в полную силу, но всё равно... У нас есть люди, занимающиеся в восточном стиле. Надо будет тебя у них потренировать. Такое может пригодиться в жизни, тем более в твоей. Из чего стрелял?
– Может, не надо? – спросил я. – Ну зачем мне ствол при такой охране? Да и незаконно это.
– Это хорошо, что ты не рвёшься к оружию, его тебе пока и не предлагают. Спрашиваю на будущее, потому что всякое может случиться. Это милиция не может вооружать таких, как ты, а у нас есть инструкции на все случаи жизни. Если выдадим ствол, то совершенно законно. Так из чего?
– Раньше из «Калашникова» и «Макарова», а уже в Минске из «Браунинга».
– Будешь у нас – проверим. А теперь вы, девушка. Чем-нибудь занимались?
– Я только немного занимаюсь йогой, – ответила Люся.
– Она гибче и сильнее многих девушек её возраста, – вмешался я, – но заниматься рукопашным боем не будет. Какие-то результаты появятся не раньше чем через несколько лет. Можно потренировать в стрельбе.
– Не вопрос, – кивнул он. – Сегодня отчитаюсь, и решим, чем вам заниматься.
Вскоре после его отъезда пообедали, а потом приехал Келдыш.
– Это президент Академии... – хотела представить Елена.
– Здравствуйте, Мстислав Всеволодович, – поздоровался я. – Елена Викторовна, я знаю товарища Келдыша и то, что могу давать ему только научно-техническую информацию. Приглашаю в свою комнату, там будет удобнее беседовать.
– Мне в двух словах объяснили, что вы собой представляете, – сказал он, когда мы сели на стулья, – но всё равно не могу понять, как такое можно сделать.
– Не ломайте голову, – отозвался я. – Это сделано представителем цивилизации, намного обогнавшей нас в развитии. Мы только открыли эффект обратимости времени на уровне элементарных частиц. О несвязанных пространствах и реальностях писали одни фантасты, сами не понимая, о чём пишут. Давайте лучше поговорим о ваших вопросах.
– Вы не можете сказать, когда я умру? – спросил он. – Это, конечно, не научная информация...
– Не понимаю, почему все рвутся узнать дату своей смерти, – сказал я. – На вашем месте я не спрашивал бы, но если хотите... Вы умрёте летом семьдесят восьмого года в своём гараже от сердечного приступа. Точной даты не помню. Но учтите, что реальность меняется и у вас есть шанс прожить больше. Меньше нервничайте и заранее займитесь сердцем. Попейте хотя бы боярышник, он прекрасно его укрепляет. И займитесь медитациями, ничто так не снимает стрессы, как они. Могу рассказать, как и что делать. А теперь задавайте вопросы.
– Они в первую очередь связанны с технологией изготовления микросхем. Жаль, что мне не разрешили привезти того, кто этим занимается. Это не мой профиль. Сможете ответить?
– Конечно, – ответил я, посмотрев вопросы. – Это нам преподавали достаточно подробно.
– А почему вы тогда...
– Мстислав Всеволодович, я писал свои тетради больше полугода! У меня уже отваливалась рука. Я считал, что написанного достаточно, видимо, ошибся.
– Вы и по другим направлениям сможете дать развёрнутый ответ?
– Я не энциклопедия. Что-то знаю лучше, что-то – только в общих чертах. Приносите вопросы, буду смотреть. А пока поговорите с женщинами, а я напишу ответы. Это займёт с полчаса, незачем вам здесь скучать.
Я уложился в двадцать минут и вынес ему пять исписанных листов.
– Что вы делаете в школе? – спросил он, бегло их просмотрев. – Не хотите поступить в один из наших ВУЗов?
– Школу сдам экстерном осенью, – ответил я, – а насчёт технических институтов... Спасибо, но нет! Одну жизнь я отдал технике, вторую думаю посвятить искусству.
– Жаль, – искренне сказал он. – Спасибо за помощь.
– Вызвать охрану? – предложила Елена.
– Спасибо, не нужно, – отказался Келдыш. – У меня здесь машина и сопровождение.
– Ребята, подумайте, что вам нужно для жизни на ближайшее время, – сказала она, когда уехал академик. – Вряд ли вы взяли на море много лишних вещей.
– Нужно купить два комплекта учебников для девятого и десятого классов, – попросил я, – и не очень паршивую гитару. Пока есть время, можно заняться подготовкой к сдаче экстерната, а гитарой скрасить вечера. Не люблю убивать время у телевизора.
– Это я могу заказать, а что нужно из одежды и обуви? Возьмём машину, и всё себе подберёте.
– Дают – бери, бьют – беги, – изрёк я известную мудрость. – Если нам предлагают прибарахлиться за счёт государства, то я только «за». Много нам не нужно, но кое-что прикупить не помешает. Люся наверняка выросла из осенних туфель, а здесь в конце августа бывает холодно. Болоньевые плащи можно купить. Сколько на нас выделили средств?
– В пределах двухсот рублей на каждого, – ответила Елена, – но это на весь август, а он только начался.
– Много, – сказал я. – Сюда же не входит питание?
– Нет, это только на покупки.
– Тогда мы сегодня подумаем, что действительно нужно, а на завтра заказывайте машину. Устроим себе праздник.
Глава 24
– Здравствуй, – сказал Суслов, заходя в кабинет Брежнева. – Говорил с ним?
Недавно они обращались друг к другу на вы, но после последних событий Брежнев отбросил формальности и включил Суслова в число друзей.
– Вчера посылал за ними машину, – сказал Леонид Ильич. – То-то у внучки было радости!
– Привязалась к ним?
– Я сам к ним привязался, особенно к Геннадию. С ним весело и интересно, даже не учитывая его знания. Интересная смесь мальчишки и взрослого человека.
– И что он сказал?
– Он считает, что лучше тебя этого не сделает никто. Так и сказал, что в Политбюро Михаил Андреевич самый принципиальный человек.
– Как он оценил мою принципиальность, если меня не знает? – хмыкнул Суслов.
– По отношению к детям. Так и сказал, что о человеке можно судить по его детям. Потом вспомнил о моей Галине и смутился. Я спросил, что он имел в виду, и получил ответ, что ты не помогал пробиваться ни Майе, ни Револию. Они всего в своей жизни добьются сами. Дочери, говорит, мог дать квартиру, достаточно было одного звонка, а вместо этого пустил жить с семьёй к себе. И ещё сказал, что мне это будет трудно сделать. Вы, Леонид Ильич, слишком мягкий человек по отношению к друзьям. Вы тянете их за собой и не хотите видеть недостатков, а потом отстаиваете, несмотря на всю очевидность прегрешений.
– Неужели у него совсем нет страха? – удивился Суслов.
– Он боится, но старательно это скрывает. И боится больше тебя, чем меня. Меня он раскусил и знает, что я не трону без веской причины. Он у меня сейчас вроде совести: может говорить всё, что хочет. Лишнего, правда, не говорит. Когда я спросил, были ли обо мне анекдоты, ответил, что были, но не хотел рассказывать. Не было в них, говорит, ничего смешного. Народ раздражали ваш возраст и немощность, их в анекдотах и высмеивали. А над чем там смеяться? Сделаете всё, как надо, и не будет никаких анекдотов.
– Но ты из него хоть один вытянул?
– А как же. О твоих похоронах. На поминках по Суслову выступает лечащий врач и говорит: «Наш главный враг – склероз – вырвал из рядов строителей коммунизма лучшего сына отечества!» «Наш главный враг – недисциплинированность, – ворчит Брежнев, – мы уже час сидим, а Суслова всё нет».
– Действительно нечему смеяться, – сказал Суслов. – Это не смешно, а страшно. Когда будешь говорить с этим любителем анекдотов, скажи ему, чтобы он меня не боялся. Будет нормально работать, во многом пойдём навстречу. Он мог без всякого риска и ограничений как сыр в масле кататься, а вместо этого, рискуя головой, полез спасать страну. Такое нельзя не оценить. Только уж больно тяжёлую роль он для меня выбрал. Точно назовут Аракчеевым или инквизитором. Он прав в том, что чистка нужна, а как чистить? Ну есть в его списке полторы сотни мерзавцев, я думаю, что если начнём копать, то всё подтвердится. А как быть с тысячами других, о которых ничего не известно? Нужно создавать аппарат контроля руководящих кадров и подбирать в него кристально чистых людей. Ты много таких знаешь? Я знаю десятка три, и они на своих местах!
– Он высказал несколько мыслей. Можно составить список мероприятий, призванных навести порядок в управлении в части того, что касается кадров. Но без периодической порки провинившихся не обойтись.
– И пороть придётся мне. Что он придумал?
– Сокращение льгот и привилегий и усиление ответственности за результаты работы. Нужно уменьшить приток в руководящие кадры детей, как он выражается, чиновников, в первую очередь партийных. Протекция в престижные ВУЗы, обучение в них бездарей, уклонение от армии и использование своего положения для того, чтобы выгодно пристроить сынка и обеспечить его быстрый служебный рост.
– Меня убьют, – сказал Суслов. – Если создать службу с такими полномочиями, в неё сразу полезет всякая шваль. Это ведь власть над властью! Мне придётся больше бороться со своими работниками, чем делать дело.
– Наш консультант сказал, что если мы сделаем всё келейно, то так и будет, поэтому борьба за чистоту рядов должна проводиться открыто и нужно отстаивать равенство всех перед законом. Ещё и привёл мне слова Ленина о том, что совершивший преступление коммунист должен отвечать дважды: и как гражданин перед законом, и как член партии перед своими товарищами. А мы в его прошлой жизни убрали эту ответственность с партийного руководства. Только Машеров взялся наводить порядок, за что и поплатился.
– А теперь поплачусь я. Здесь понятно, с чего начинать, а что делать со среднеазиатскими республиками, я пока даже не представляю.
– Давай собирать группу при ЦК. И работников комитета в ней должно быть немного. Надо набрать людей на периферии. Озадачить тех секретарей обкомов, в которых мы не сомневаемся. Пусть присылают людей и отвечают за свои рекомендации. Начнём работу с членами Политбюро. Я думаю, что хватит Косыгина, Мазурова, Шелеста и Полянского. И нужно присмотреться к работе Пельше в Комитете партийного контроля. У кого ни спрошу, никто не в курсе, чем они там занимаются, похоже, что ничем.
– Как молодёжь восприняла ограничение в свободе?
– С пониманием. Да и нет больших ограничений. Три дня назад проехались по магазинам и накупили много всего на осень. Взяли и гитару, теперь развлекаются. Были уже две консультации учёных. Келдыш сказал, что решили много неясных моментов.
– Он специально не всё писал?
– Я тоже об этом спросил. Ответ был такой, что, по его мнению, всё самое основное было написано, а если расписывать в подробностях, ему не хватило бы и года. И он не был уверен в том, что записи попадут в нужные руки. Мол, если учёные не хотят думать сами, сейчас по ряду вопросов можно дополнить записи.
– А что у них с любовью?
– Я спросил, когда мы были одни. Ответил, что будут терпеть. Но в ласках зашли далеко, это заметно. Надо будет им помочь. Пусть разделаются со школой, а потом...
– Завтра приезжают ваши родители, – с грустью сказала Елена.
То, что для нас было радостью, у неё вызывало печаль. Не знаю, чем она занималась в Комитете, а с нами отдыхала, попробовав себя в роли матери. О себе говорила неохотно, но мы узнали, что своих детей у неё нет. За прошедшие дни я ещё раз консультировал Келдыша и мы съездили за покупками. Вскоре должны были попасть в семьи, поэтому деньги не экономили. Себе я купил не очень много, но Люсю приодели по полной программе. Купили и гитару, на которой я теперь подбирал мелодии к песням, а потом мы разучивали их вдвоём. Елена была из тех, кого посвятили в мою историю, поэтому от неё не таились. Так и проходили дни. С утра, после медитаций и завтрака, садились за учебники и, если не было визитёров, просиживали с ними до обеда. После него смотрели телевизор, разучивали новые песни, занимались йогой, а я ещё и своей гимнастикой. Вечером ужинали и уединялись в одной из комнат. Разговаривали, целовались и просто сидели, обнявшись, мечтая о не столь уж далёком времени, когда Люсе исполнится шестнадцать. Пять месяцев было и мало, и так много!
