Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Он хотел поднять настроение, рассчитывал на аплодисменты, думал, что сейчас вот крестьяне воскликнут: «Ого!», или «Вот это да!», или еще что-нибудь в этом роде. Но ошибся. Они смотрели на него с тупым безразличием, кое-кто в замешательстве уставился в пол. Женщины сидели так, как они, наверно, когда-то сидели на своем первом балу. Потупив глаза и плотно сжав колени, они смущенно ждали, когда кто-нибудь пригласит их на танец. Интересно, кто направится к ним через весь зал? А что произойдет потом на улице возле калитки? И только фрау Цизениц, скрестив руки на мощной груди, отважно смотрела в лицо Друскату. То, что она терлась массивной спиной о спинку стула, еще ни о чем особенном не говорило, возможно, ей просто впились в тело шнурки от корсета, если, конечно, она носила подобную броню.

«Разве это пустяки? – воскликнул Друскат. – Это больше чем помощь на старте, господа, это доказательство доверия!»

«Подумаешь, новость, – заметила фрау Цизениц, почесывая бедро. – Стадо вчера еще прибыло на пароме».

Друскат не желал смириться с тупостью крестьян.

«Тринадцать племенных коров, – с подъемом воскликнул он, – тринадцать – счастливое число!»

Кеттнер внес поправку:

«Двенадцать».

«Что?»

«Одну корову забили», – сказал Кеттнер.

Позднее он не мог объяснить, что заставило его предать альтенштайнских крестьян. В сводках и в газетных заметках их частенько поругивали, писали, что они «плетутся в хвосте победоносного развития». Но виноваты в этом были не они одни: земля истощилась, луга поглотила Топь. Так альтенштайнские неудачники превратились в заговорщиков, после горьких разочарований пошли на жульничество. Господи, ведь им тоже хотелось жить, как и остальным крестьянам из зажиточных кооперативов в округе. Почему именно они, и так обиженные судьбой, должны ходить в бедняках. Кеттнер не мог точно сказать, что заставило его предать компанию. Быть может, ему понравился Друскат, а может, он почувствовал искренность в словах нового председателя, когда тот говорил о доверии, вот он и крикнул:

«Двенадцать. Одну корову забили».

«Кто?»

Друскат схватился за край стола.

Кеттнер не успел назвать имен, да, пожалуй, и не стал бы обвинять никого в отдельности, они все были в этом замешаны. Но он вообще не успел рот раскрыть, потому что Мальке и Хинцпетер стащили его со стула и в один голос заорали:

«Доносчик! Подхалим проклятый!»

Животное, мол, было ранено и чуть не подохло.

Кеттнер, молодой и сильный мужчина, попытался отделаться от вцепившейся в него парочки, попробовал оттолкнуть их от себя. Мальке, покачнувшись, грохнулся об стену, женщины пронзительно взвизгнули и испуганно прижали руки к губам.

«Прекратить», – рявкнул Друскат.

Они действительно отстали от Кеттнера.

«Забить племенную корову – этого быть не может!»

Друскат не мог поверить, но Кеттнер, который, тяжело дыша, приводил в порядок одежду, показал на тарелку Друската.

«Ты сам ее с нами лопал».

Друскат в растерянности уставился на Кеттнера, пристально посмотрел на остальных и в ярости смахнул свою тарелку со стола.

«Послушайте, – завопила вне себя Цизенициха, – это наша собственная посуда, вы за нее заплатите».

Кеттнер собрался было уйти и, согнувшись, побрел к двери. Все провожали его взглядами. Он снял с вешалки шляпу, но затем повернулся и сказал:

«Друскат говорил о доверии, этого я не мог вынести. Как можно начинать что-то новое с нечистой совестью, с подлости? – Он снова повесил шляпу и сказал: – Я не хочу себя выгораживать. Я готов ответить за это безобразие».

«Давай поживем сегодня, браток, кто знает, что ждет нас завтра». Этим девизом открылся праздничный ужин, и вот теперь Кеттнер говорил о том, о чем в душе знал каждый: пиршество это даром не пройдет. Председатель в порыве гнева смахнул со стола тарелку, он обозлился, этот мрачный человек, значит, теперь всем придется держать ответ. Пора подумать, как спасти собственную шкуру.

Фрау Хинцпетер, рано состарившаяся женщина, продолжала сидеть с раскрытым ртом и выжидающим взглядом.

«Отвечать? За что? – удивилась она. – Это он, он прикончил корову, и притом собственноручно».

Альтенштайнские женщины согласно закивали, и фрау Хинцпетер закончила:

«Я знаю, что говорю».

«Все ее лопали!» – гневно возопила жена дояра и бросилась на доносчицу с явным намерением вцепиться бедняжке Хинцпетер в волосы.

«Перестаньте!»

Друскат треснул кулаком по столу.

«Это дело я передам в прокуратуру, – громогласно возвестил он. – Несколько месяцев тюрьмы виновным обеспечено, это я обещаю».

Головы присутствующих поворачивались то в одну, то в другую сторону: казалось, они следят за интересной игрой, за полетом мяча – от Друската к Кеттнеру, от Кеттнера к бранящимся женщинам, от них снова к Друскату. Гости не заметили, что жена Друската тем временем, сидя на полу, собирала осколки. Наконец она вернулась на свое место.

«Даниэль, – сказала она, – ты говорил: то, чем они занимались в Альтенштайне, для тебя дело прошлое. Прошу тебя, припиши к прошлому и сегодняшний вечер».

«Я думал, имею дело с крестьянами, – с горечью заметил Друскат, – но они ведут себя как батраки или поденщики, они рассматривают кооператив не как свою собственность, а видят в нем какую-то чуждую, несправедливую власть, которую следует обворовывать и мешать с дерьмом, потому что она другого не заслуживает. Они даже не соображают, что забили собственную корову еще до отела. Кооператив, пожирающий сам себя, – это отвратительно».

Ирена взяла Друската за руку.

«Мне их жалко. Ты сказал: мы начнем всё сначала. Мы же все хотим начать всё сначала, Даниэль».

При этих словах Друскат на секунду закрыл глаза и прошептал, почти в отчаянии, только Ирена могла его слышать:

«Я не могу. Неужели я всегда должен что-то замалчивать и скрывать?»

Альтенштайнцы толком не поняли, что произошло. Еще несколько минут назад этот человек выступал в роли обвинителя, кричал, угрожал тюрьмой, и вот теперь на него словно нашла слабость. Жена обняла его, точно желая поддержать.

Эта женщина была не похожа на тех, которых привыкли ценить альтенштайнские крестьяне, она казалась хрупкой и необычной; пожалуй, на скотном дворе или в поле толку от нее будет мало, да и внешностью не вышла. Мужчины почти не удостоили ее внимания, ну а крестьянки, господи, они ведь помогали этому бедняге разгружать вещи и ради любопытства, и по дружеской снисходительности: дамочка-то вся из себя хиленькая. И вот теперь крестьяне с женами были свидетелями того, как это хрупкое создание излагало своему строгому супругу собственные взгляды. Это их поразило. Жена дояра смотрела на Ирену так, словно избавления ждать было больше неоткуда. Сама-то ведь поистине мученица: ей приходилось подниматься в четыре утра, когда другие еще нежатся на перинах. Она давно уже работала в одной смене с мужем, но, кроме работы, нужно еще растить пятерых детей-школьников, нести бремя домашних забот и терпеть прихоти мужа. Она считала это в порядке вещей и смирилась, что от женщины в деревне требуется больше, чем от мужчины. Она выглядела изнуренной от работы и огрубевшей от будничной суеты. Дояр помогал ей мало, но он глава семьи, больше зарабатывал и решать, чему быть или не быть в доме и на приусадебном участке, надлежало ему. Фрау Мальке и не помышляла о жизни без мужа, это казалось ей самым страшным несчастьем. У жены председателя такие добрые глаза, та, наверное, ее поймет. Фрау Мальке собралась с духом, подошла к Ирене и сказала:

«Мой муж, поверь, человек неплохой. Только иногда теряет разум. Такой уж он есть. Легкомысленный. Вот вы хотите сделать его козлом отпущения. Виноваты все. Будет несправедливо, если он один станет козлом отпущения, – она вытерла уголки глаз. – Дети-то чем виноваты? – всхлипывая, спросила она наконец. – Что будет с детьми, если его посадят? Что будет со мной?»

Она закрыла лицо руками.

Ирена молча ждала, что скажет Даниэль. А он ничего не говорил, только мрачно смотрел на плачущую женщину.

«Даниэль, сколько стоит одна голландская корова?» – спросила Ирена.

«Кажется, тысячи четыре», – сердито отозвался Друскат.

«Большие деньги».

«Дело не в деньгах».

«Знаю, знаю, – сказала Ирена. Она вдруг взяла со стола свою сумочку, помедлив, вытащила из нее несколько купюр и, пересчитав их на столе, сказала: – На холодильник откладывали... Больше у нас нет».

Друскат, взглянув на жену, покачал головой, но затем под ее пристальным взглядом, как бы в знак согласия, опустил глаза. Наконец он подошел к столу и, указывая на деньги, сказал:

«Это наш взнос за жратву. Остальное заплатите сами. Завтра в семь утра в конторе кооператива. Хорошо, фрау Мальке?»

Жена дояра молча кивнула головой и отошла к остальным гостям.

«Но это же...»

Фрау Хинцпетер от возмущения разинула рот и наконец крикнула своему супругу:

«Ну-ка, посчитай!»

«Почти по пятьсот марок с семьи», – произнес Хинцпетер, пожав плечами.

«В жизни не едал такого дорогого мясца! – заявил Цизениц и постучал себя пальцем по лбу – этот жест предназначался его властной супруге: – А затеяла все это, конечно, ты».

Утверждать так было с его стороны явно не по-джентльменски, да и сам жест был неприличный, но в данном случае он означал протест. Гости с изумлением наблюдали за этой сценой. Вот так иногда в совсем пустяковых вещах дают о себе знать назревающие перемены.

«Нам нужно уходить», – сказал Друскат.

Он обнял жену и почти довел ее до двери, как вдруг Цизенициха крикнула:

«Минуточку. Платить надо за все, господин председатель, за все».

Друскат с удивлением оглянулся на Цизенициху. Старуха язвительно усмехнулась и большим пальцем указала на бутылки со шнапсом: от замешательства их еще не успели осушить.

«Тридцать четыре марки восемьдесят пфеннигов, – сказала Цизениц, – плюс разбитая тарелка».

Друскат смущенно похлопал себя по карманам, денег не было. Пожав плечами, он спросил:

«Кто может одолжить?»

Деньги нашлись у Кеттнера, который бросил в фартук фрау Цизениц несколько бумажек.

6. Кеттнер сидел за письменным столом Друската в помещении альтенштайнской кооперативной конторы. «С тех пор прошло уже одиннадцать лет», – подумал он.

– Да, сначала Друскат всех огорошил. Но в конце концов завоевал наше доверие, и в этом тоже заслуга Ирены. Мне нравилась жена Друската, – продолжал Кеттнер. – Она с удовольствием ездила с нами на Топь... Нам нужно было прокормить на двенадцать коров больше, тринадцатую потом действительно докупили, но кормов не хватало. Друскат призывал использовать резервы, вам ведь такие речи знакомы. Он говорил, что нужно идти на Топь. Там на нескольких островках росла жалкая трава. Мужчины выдвигали сотни возражений, доказывали, что затраты не окупят себя и так далее. Кому охота возиться с косой, кто умел с ней обращаться? На покос в Топь? Женщины энергично протестовали, ссылаясь на мошкару, на палящее солнце и тому подобное. Неужели мы, крестьяне-кооператоры, должны и теперь работать вручную, как наши отцы и деды, из-за того, что в болоте любая машина вязла? Мы противились, как могли. Но Друскат не сдавался, нельзя же оставлять стадо без корма.

В конце концов женщинам пришлось извлечь из сундуков старую домотканую одежду и белые чепцы, а мужчины, усевшись вечерком на ступеньках перед домом, принялись налаживать косы. Косить на Топь мы выехали по горькой нужде, с неохотой, но, странное дело: работа вдруг увлекла нас – мы размеренно шагали друг за другом, согласно помахивая косами, шуршавшими в мокрой траве. Эти звуки ласкали слух, свежескошенные травы пахли чудесно, благоухали. Женщины тоже недолго ныли: им ведь по душе собираться гурьбой, временами раздавались даже смех и визг, кто их знает, о чем они там между собой переговаривались. Смотреть на них – одно удовольствие, казалось, они исполняют старинный танец, двигаясь вереницей и ритмично орудуя граблями, их длинные юбки развевались.

Это было в последний день покоса. Кто-то вдруг сказал, что вода из озера подступает к лугу, надо торопиться. Как часто бывает перед грозой, поднялся ветер. Женщины, смеясь и придерживая руками чепцы, с визгом бросились бежать к запруде. Там они остановились и стали звать жену Друската:

«Ирена, скорее, Ирена!»

Друскат вилами нагружал последнюю подводу, я разравнивал сено наверху. Вдруг до нас донеслись возгласы женщин, и мы увидели, что Ирена одна сидит под ивой. Позже он мне рассказал, что случилось. Друскат через луг побежал к жене. Он протянул ей руки и сказал «хоп-ля» или что-то в этом роде. Потом, улыбаясь, заглянул ей в лицо, но она прошептала:

«Как жаль, Даниэль, я не могу встать».

Я увидел, как он взял ее на руки и понес через луг. Женщины засмеялись, я тоже улыбнулся, но потом увидел лицо Друската.

«Помоги мне!» – сказал он.

Я подставил стремянку, и он поднялся на воз. Но! Давай! Воз, покачиваясь, двинулся по дороге. Мы поравнялись с женщинами, они все еще смеялись и махали руками. Потом запели что-то про любовь и некоторое время шли рядом с возом.

Я пристроился на передке телеги. Надо мной лежали, словно в мягкой постели, они, Друскат и его жена. Хорошо на возу: над головой лишь ветви деревьев, облака да небо.

Я слышал, как он спросил:

«Больно?»

Нет, теперь она уже ничего не чувствовала. Вот, даже на сене полежать с ним довелось. Эти несколько месяцев в Альтенштайне были такими прекрасными, сказала она.

«Будет еще лучше», – возразил он.

Не стоит обольщаться, отвечала она, они и так слишком долго себя обманывали. Ей, наверно, придется уйти.

Тогда я не понял, да и не мог, не хотел всего понять. Знал только, что им нужно было сказать друг другу что-то очень важное.

Я отвез Ирену в деревню, а немного спустя, на той же подводе – из деревни на погост.

За гробом Ирены шел Друскат, держа за руку маленькую дочку. За ним альтенштайнские женщины и мужчины, все как один, и только потом уже те, кто приехал из Хорбека или из других мест.

Тут Кеттнер оборвал свои воспоминания. Посмотрел на Гомоллу, затем на Штефана:

– К чему я все это рассказываю. Вы ведь оба были на похоронах.

Потом он взглянул на Розмари.

– Вас, фрау доктор, тогда не было.

Розмари не ответила.

– Теперь я понял, почему заговорил о похоронах, – продолжал Кеттнер. – Мы отвезли гроб Ирены на кладбище примерно через пять месяцев после пирушки в доме паромщика. В то время все альтенштайнцы уже были за Друската, все. Да вы и сами знаете. Да, поначалу он порой казался нам странным. Так и продолжал жить вдвоем с дочкой. Странным было и то, с каким фанатизмом он взялся за Топь, пока наконец не понял, что заготовка сена еще ничего не решает. Иногда мы его проклинали! Чего только он от нас не требовал! Но он никогда не требовал больше, чем мог сделать сам. В конце концов это окупилось. Мы выбрались из дерьма.

– Боже мой, – воскликнул стоявший в дверях Грот, – ты все говоришь.

Кеттнер не заметил, как он вошел в комнату, да и никто не заметил.

– Ну так что? – спросил Грот. – Будем распахивать польдер или нет?

– Работы будем продолжать, – ответил Кеттнер.

После этого все стали расходиться. Крестьяне коротко прощались и отправлялись на Топь: хотелось посмотреть, как огромный плуг перелопачивает землю.

Гомолла и Штефан вышли на улицу в глубокой задумчивости, они казались себе лишними в Альтенштайне. Так оно и было.

Розмари тоже ушла. Перед конторой она еще раз столкнулась с Гомоллой и Штефаном.

– Приезжают тут всякие, – заметил Штефан, – помощь предлагают, буквально напролом прут. А оказывается, в них не нуждаются. Вот обидно.

И, спасаясь от слепящего солнца, он надвинул шляпу еще глубже на глаза.

– А Друскат был неплохим руководителем, – сказал Гомолла. Затем, кивнув на черную «Волгу», спросил: – Можно тебя пригласить, Розмари?

– Куда вы едете?

– К Друскату.

– Скажите ему, что я у него дома. Я буду ждать его возвращения, – сказала Розмари.

Она села в свой маленький белый «трабант». То, о чем она узнала в кооперативной конторе Альтенштайна, должно было бы радовать ее. Почему же она плакала?

7. Розмари остановила машину у дома, старательно заперла дверцы. Друскат частенько подтрунивал над ней: в Альтенштайне машину угнать некому. Затем, опустив голову и засунув руки в карманы жакета, Розмари прошла через сад. Она не обратила внимания, как пышно цвели этим летом розы. Наконец вошла в дом и позвала Аню. Девочка вышла в прихожую. Розмари повесила жакет на вешалку и, подойдя к зеркалу, стала рассматривать свое лицо. Тушь на одном веке расплылась. Подняв брови, она кончиком пальца стерла краску и, заметив девочку, улыбнулась. Потом поправила волосы и сказала:

– Гомолла поехал в город к твоему отцу. Только зачем-то взял с собой этого нахала Штефана. Смотреть противно, как он в конторе из кожи лез. – Она презрительно фыркнула. – Но я выложила ему все, что о нем думаю.

– Розмари, ты... – В голосе Ани звучало предостережение.

Розмари повернулась и увидела в дверях кухни Хильду Штефан.

С четырнадцати лет Розмари работала на усадьбе Штефанов, помогала по дому и на скотном дворе, а потом и на тяжелых полевых работах. Девушка была старательная и вскоре стала для хозяев незаменимой. И все же, когда ей исполнилось восемнадцать лет, ее уволили. Как заявила в лавке Хильда, она хотела оказать услугу больной жене Друската, уступив ей свою помощницу. Однако люди болтали, что хозяйка сочла девушку чересчур красивой. Штефан был самым зажиточным крестьянином в деревне и, как поговаривали, страшным бабником. Кто его знает? Узнав об этом, он нисколько не обиделся. Хозяйку, впрочем, упрекнуть было не в чем. Она всегда хорошо относилась к Розмари, полностью заплатила девушке за работу, даже подарила к рождеству и на день рождения постельное белье и кое-что из вещей: домработницы уже тогда обходились довольно дорого.

Хильда и Розмари расстались на долгие годы, но в самое последнее время несколько раз встречались и разговаривали друг с другом. Хильда почти без зависти отнеслась к удивительной карьере молодой женщины – такая чего хочешь добьется, – знала Хильда и то, что Розмари любовница Друската, но, когда об этом заходила речь, она только пожимала плечами. Да и сказать-то ей было нечего, еще, чего доброго, подумают, что она не одобряет этой связи. Хильда в самом деле не одобряла ее. И вот теперь судьба снова свела их – доктора Розмари Захер и ее бывшую хозяйку.

– Ах, Хильда!

Розмари не смогла скрыть удивления. Смешно, но она не придумала ничего лучшего, как спросить: «Ты здесь?» – и в тот же момент, разозлившись на себя, покраснела.

Жене Штефана, по-видимому, хотелось показать этой молодой особе, что она, мол, как мать, просто обязана была поспешить в Альтенштайн. В подтверждение этого Хильда любовно обняла Аню за плечи, а та – фрау Штефан не могла этого видеть – с наигранной преданностью потупилась и капризно выпятила нижнюю губку.

– Я хотела позаботиться об Ане, присмотреть за домом: кому-то ведь нужно этим заняться, Розмари. Добрый день!

Они дружески пожали друг другу руку, и Хильда, словно она была хозяйкой дома, указала на табуретку:

– Да ты садись, пожалуйста.

«Она приглашает меня, – подумала Розмари, – его бывшая пассия. И куда? Конечно, на кухню. Я-то здесь почти как дома. Надо пригласить ее в комнату и предложить удобное кресло. Тогда будет еще смешнее, чем сейчас».

Она вздохнула и, пододвинув к себе табуретку, сказала:

– Послушай, Хильда, то, что я сказала сейчас о Максе...

Розмари хотела объяснить жене Штефана, что слышала от Друската о вражде между обоими мужчинами и почему она встала на сторону Даниэля.

Но Хильда не дала ей договорить, она не могла простить Максу, что он скрытничал.

«Боже мой, – с горечью думала она, – чем я была для Макса все эти годы, дурочкой, которой доверили вести домашнее хозяйство, заботиться о ребенке, о кошке, о десятке кур, но не больше. А в какое положение он меня поставил перед Даниэлем? Никогда не забуду, как Даниэль на меня смотрел, как сказал: «Неужели ты могла так поступить, Хильда?» Это было тогда, много лет назад, во время того ужасного похоронного шествия».

Теперь, очутившись лицом к лицу с Розмари, она поняла, как бессмысленно было искать убежища в доме Друската. Она страдала, но ее воспитание, ее понятие о достоинстве не позволяли обнаруживать горе. Розмари пренебрежительно отозвалась о Максе, и этого было достаточно, чтобы в Хильде проснулась женская гордость.

– Он мой муж! – высокомерно заявила она.

– Да, – сказала Розмари, – и ты привыкла ему подчиняться.

– Ах, перестань, – отрезала Хильда и долгим взглядом посмотрела на нее.

Что знала эта молодая особа о супружеской жизни? Такие карьеристки, как Розмари, – ишь, даже докторскую степень получила! – готовы многое подчинить своему честолюбию, они без колебаний лишают себя радостей материнства, некоторые даже о женственности забывают, так и не догадываясь, чего им не хватает для полного счастья. И тем не менее – это злило Хильду сегодня не в первый раз – у них хватает наглости считать себя верхом совершенства и смотреть сверху вниз на женщин вроде Хильды, для которых материнство и женственность значат многое и заставляют кое с чем мириться.

Хильда погорячилась и успокоилась. Теперь она добродушно улыбалась, улыбка по-прежнему красила ее.

– Ты рассуждаешь, как слепец о красках. Там, где один человек сильный, другой, наверное, должен быть слабее. Каждая семья живет по-своему. Видишь ли, подо все можно подвести правила, но в супружеской жизни норм не существует.

Немного помолчав, Розмари сказала:

– Извините меня.

Она закурила. Хильда подала гостье чашечку кофе и села напротив. Казалось, обе забыли, что привело их в Альтенштайн, забыли про Аню и Друската.

Аня поглядывала на них с растущим недовольством.

Хильда не любила откровенничать ни с кем, а с Розмари и подавно, но она редко бывала последовательна, сердце ее было переполнено, надо же с кем-то поговорить, и она сказала:

– Знаешь, с Максом я никогда не скучала, каждый день приносил что-нибудь новое, правда не всегда хорошее, Даниэль тебе наверняка рассказывал. Я все Максу прощала, мы уже почти двадцать лет вместе, двадцать лет, Розмари. Но то, что я узнала сегодня... – Она наклонилась к Розмари чуть ли не вплотную: – Ты ничего не слышала?

Розмари пожала плечами.

Хильда встала с табуретки и принялась ходить взад и вперед по кухне. Наконец она остановилась, прислонясь к холодильнику.

– Даниэль был в руках у моего отца, отец его шантажировал. Макс все знал. Скоро вся деревня проведает...

Хильда состояла в кооперативе уже одиннадцать лет и усвоила кое-какие новые привычки. Но с детских лет она жила в Хорбеке и до сих пор, например, не могла избавиться от фамильной гордости. Люди теперь начнут рассказывать о Штефанах всякие скверные истории. Хильде страшно было об этом подумать, и, вдруг почувствовав беспомощность, она сказала:

– Я даже боюсь возвращаться в деревню, – повернулась к Ане и добавила: – Аня, ты разрешишь остаться у тебя хотя бы на ночь?

Аня взглянула на Розмари, потом на Хильду и, упрямым движением головы откинув на плечи длинные черные волосы, дерзко ответила:

– Как хочешь! Делайте, что хотите, только не говорите, что это ради меня.

– Послушай, – с упреком обратилась к ней Розмари, – что за тон!

Аня, которая в страхе за отца часами ездила и бегала из одной деревни в другую, от одного к другому, сделала для себя странное открытие: все, кого она ни спрашивала об отце, начинали вдруг заниматься собственной персоной, разглагольствовали о том о сем, но, как считала Аня, все это к делу не относилось. Эти женщины вели себя так же, в их разговоре Аню заинтересовали только слова Хильды насчет Крюгера, ему было известно что-то об отце, он его даже шантажировал. Аня теперь докопается до истины, чего бы ей это ни стоило.

– Никто не желает говорить мне о том, что он знает! – воскликнула она. – И вы тоже. Я догадываюсь почему: потому что вам всем стыдно!

– Аня! – Розмари даже встала.

– Оставьте меня в покое!

Из-за тесноты Ане пришлось протиснуться между обеими женщинами, прежде чем она выбралась из кухни.

Дверь с треском захлопнулась за ней.

Выскочив из дома с красным от гнева лицом, она увидела Юргена, он собирался поставить велосипед в сарай.

– Оставь! – крикнула Аня.

Она подбежала к мальчику и вырвала у него велосипед, даже не поблагодарив. Юрген ждал хотя бы одно слово благодарности, в конце концов не так-то просто было проехать тридцать километров по холмам и вести с собой второй велосипед. Аня даже не улыбнулась ему. Она недоверчиво покосилась на окна: не хватало только, чтобы одна из этих женщин выглянула в окно и позвала ее. Она поманила Юргена к забору и спросила:

– Хочешь помочь мне по-настоящему?

– Сколько раз тебе говорить?

– Поехали!

По дороге, когда они были уже далеко от дома, Аня рассказала, что старик Крютер знает тайну ее отца, об этом проговорилась мать Юргена. Пусть Юрген припрет деда к стене, она покосилась на мальчика, внимательно заглянула ему в лицо. Как он это воспримет? Юрген продолжал неподвижно смотреть вперед.

Аня остановилась. Юрген тоже притормозил. Он стоял перед ней, вцепившись в руль и широко расставив ноги. Наконец, прищурив глаза, взглянул на нее.

– Если ты хочешь мне помочь, тебе придется сразиться со своими. Понял?

Мальчик кивнул.

– Поехали.

Ворота усадьбы Штефанов были открыты. В конце широкого вымощенного двора – жилой дом, двухэтажный, но довольно приземистый и слегка напоминающий господский. У крыльца росли подстриженные в форме шара липы, по две с каждой стороны, высокая черепичная крыша и белые рамы окон блестели в лучах послеполуденного солнца. Хотя в Хорбеке уже давно возникли целые кварталы удобных современных домов, все в один голос твердили, что самым красивым в деревне оставался дом Штефанов.

Юрген с Аней прислонили велосипеды к забору и, робея, вошли во двор. Старик Крюгер подметал булыжную мостовую. В хлеву уже давно не было никакой скотины, никто давно уже не вывозил навоз, нигде не валялось ни травинки, ни листочка, и все-таки Крюгер продолжал мести двор. Он не прервал работы, когда молодые люди подошли к нему, и проворчал:

– Что ей опять здесь нужно?

– Это моя подруга.

– Ты что-то знаешь о моем отце, – сказала Аня. – Хильда рассказывала в Альтенштайне.

Крюгер, по-прежнему согнувшись, повернул голову и снизу вверх взглянул на девочку, его воспаленные веки дрогнули.

– Кому рассказывала?

– Она рассказывала Розмари, – сказала Аня. – Гомолла, наверное, тоже знает.

Крюгер со стоном выпрямился.

– Дура!

Шаркая ногами, он направился было к сараю, желая уйти от допроса. Юрген преградил ему путь, казалось, мальчик боится прикоснуться к деду: он крепко вцепился в метлу. Теперь черенок сжимали оба: внук и дед.

– Уж не воображаешь ли ты, паренек, – сказал Крюгер, – что кому-нибудь будет прок, если это дело выплывет на свет? – Он кивнул в сторону Ани. – Ей ты этим удовольствия не доставишь.

– И все-таки мы хотим знать.

Аня кивнула.

Крюгер оставил метлу в руках Юргена и заковылял к крыльцу, там он снял деревянные башмаки и сунул ноги в домашние тапочки. Тяжело опустившись на ступеньки перед двустворчатой дверью, стекла которой были защищены узорной кованой решеткой, он расселся, словно на троне. Вот что рассказал Крюгер:

– Было это в апреле, по-моему, лет двадцать пять назад. Над крышами то и дело поднимались и падали сигнальные ракеты, освещая ночь зеленоватым светом. Я стоял здесь на ступеньках и заколачивал двери: вот-вот русские придут – церковный колокол бил в набат. Каждый в деревне хотел спасти шкуру и прихватить с собой хотя бы часть добра. Началась дикая паника, только бы не попасть к русским. На улице стоял крик, слышался топот лошадей, скрип повозок, отчаянные проклятия, и над всем этим – звон церковного колокола...

Мы навалили на подводу самые ценные вещи: серебро, дорогой сервиз, несколько перин – приданое Хильды, – все это пошло прахом, когда мы застряли у Шверина, пришлось все бросить и возвращаться домой пешком. У нас осталось только то, что было в руках. Да, мы испытали то же, что и беженцы с Востока, но усадьбу, как видишь, усадьбу нам снова удалось поднять.

Итак, я стоял на ступеньках и заколачивал досками дверь – стоило ли тратить время, они все равно ворвались в дом. Звонил колокол. Твоя мать, Юрген, уже пристроилась на подводе, а Макс – тогда ему было столько же лет, как и тебе, – в эту ночь помогал нам. Он уже выводил подводу на улицу. Я отшвырнул молоток и хотел было забаррикадировать ворота, как вдруг – представь себе, это было ночью, при зеленоватых вспышках сигнальных ракет – передо мной выросли два эсэсовских офицера. Один из них, играя пистолетом, скомандовал:

«За мной!»

Хильда взвизгнула, она с детства была слабонервная. Макс остановил подводу. Я испугался, неужели нам суждено выехать из деревни последними?

«Гони давай, гони, – крикнул я, – на запад, не отставай от других, направление на Шверин. Я догоню вас на велосипеде!»

Что нужно офицерам? В дезертирстве меня обвинить не могли, я был штатским, кроме того, они сами приказали бить в набат.

«В чем дело, господа?» – спросил я.

Они ничего не ответили, взяли меня под конвой и повели по улице к церкви.

В то время строго соблюдался приказ о затемнении, наружу не должно было проникать ни лучика, но разноцветные окна церкви, я еще издали заметил, были освещены. Колокол теперь только слегка позвякивал, зато орган так и гремел в ночи, жутко было слушать: «Германия превыше всего». Возле церкви – несколько армейских машин, а у ворот стояла графиня. Поверх длинного платья на ней были меха, будто она собиралась на бал, на голову накинута шелковая шаль, справа и слева от графини офицеры.

«Наконец-то!» – воскликнула она.

Мои конвоиры подтолкнули меня к ступенькам, и я, спотыкаясь, поднялся по лестнице к госпоже и сказал, как тогда было принято:

«К вашим услугам, госпожа графиня».

И тут она жалобным голосом проговорила, что, мол, сбежавший поляк – вот уже несколько дней подряд разыскивали некоего Владека, который удрал из лагеря, – пойман молодым Друскатом, твоим отцом, Аня, именно им! Однако при аресте поляк оказал господам офицерам вооруженное сопротивление.

«Не так ли?» – спросила графиня. Господа офицеры утвердительно кивнули. Короче говоря, его, мол, пришлось застрелить, к сожалению – так уж получилось, – в божьем храме. Тут в ее голосе зазвучали повелительные нотки, как-никак генеральская дочь: она, графиня Хорбек, дескать, не одобряет беззаконных действий и, видите ли, придает большое значение моему письменному подтверждению, что расстрел произведен на законных основаниях. Говорят, она уже тогда заигрывала с американцами, ей хотелось выгородить себя. У меня поджилки тряслись: русские у деревни, а я должен подписывать смертный приговор, который уже приведен в исполнение.