Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

«Разве ты не понимаешь, чего мне это стоит, Хильда? Я не часто так говорил, а может, и вообще не говорил тебе никогда: пожалуйста, прости».

Она повернулась и посмотрела на него долгим взглядом и словно с удивлением. Но удивило ее не то, что он молил о прощении, просто она вдруг впервые поймала себя на мысли: до чего же он уродлив – жирный, почти совершенно лысый, лицо красными пятнами, распухшее, толстый нос, тяжелый подбородок, глаза воспаленные, слишком маленькие, коварные – и это ее муж.

Не говоря ни слова, она прошла мимо него на кухню, принесла ведро и веник и начала заметать черепки.

Сидя на корточках, она возилась на полу, как вдруг Макс оттолкнулся от стены и направился к ней, медленно, тяжело, словно подошвы свинцом налиты. Она глядела на него снизу вверх, холодно, бесстрастно, презрительно: нет, этого он не сделает. Но он неуклюже опустился рядом на колени и тоже стал собирать осколки. Она сказала:

«Ты должен был знать – не пару чашек разбиваешь, а нечто большее».

«Почему ты не хочешь меня простить?»

«Ни один человек никогда не оскорблял меня так, как ты».

«Но Даниэль...»

«Ты оскорбил меня. Встань, ты мне мешаешь».

Он послушно поднялся, рухнул на стул:

«Я тебе мешаю».

«Я хочу уехать отсюда».

«К Даниэлю?»

«Может, ему я была бы нужнее. Тебе я с поразительной регулярностью нужна в постели, три раза в неделю, если не помешает какое-нибудь собрание. Нужна, чтобы дом был в полном порядке, а еще зачем? Разве тебя когда-нибудь интересовало, что нужно мне самой?»

«К Даниэлю собираешься?»

«Насколько я тебя знаю, сейчас скажешь: я его укокошу».

Она встала, высыпала черепки в ведро, мучительно наслаждаясь противным дребезжанием. Ей захотелось причинить Максу боль, и она сказала:

«Ты мне противен».

После этих ее слов произошло такое, от чего она совершенно растерялась. Она много чего от него видала, бывало, и унижал ее в своей чудовищной самоуверенности и оскорблял. И то верно: никогда ему не удавалось превозмочь себя, ни разу у него язык не повернулся сказать, как сегодня: «Прости».

Но как же ей защититься, как отстоять себя?

Словами его не осилишь, вот она и молчала целыми днями, зная, что это его задевало, ведь он был разговорчив до болтливости. Проку, правда, было мало. Вновь и вновь дурацкой выходкой, шуткой, смешной проделкой, притворным раскаянием, разыгранным перед нею, ему удавалось заставить ее рассмеяться, и в конце концов она, качая головой, говорила: «На тебя невозможно долго сердиться».

Когда же ему это не удавалось, он заболевал, жаловался то на одно, то на другое и, совсем изнемогая, со стоном укладывался в постель – сколько раз она давала себя провести, сколько раз его состояние казалось ей до того плачевным, что в порыве сострадания она в конце концов принималась за ним ухаживать: «Ну что с тобой на сей раз приключилось?»

Тогда он благодарно брал ее руки, целовал их, прижимал к сердцу: «Мне тебя не хватает, лапочка!»

Вот такими-то шуточками он снова и снова примирял ее с собой.

Но в то утро, когда она думала, что вовек не сможет его простить, когда стояла посреди разгромленной комнаты, на том самом месте, где он оскорбил ее, как никогда в жизни, ее потрясло, что этот медвежьей силы человек заплакал. Он повалился грудью на стол, среди бутылок, рюмок и чашек, зарылся лицом в рукав и безудержно, по-детски плакал.

Она ни разу не видела его плачущим.

Что происходило в душе этого человека, ее мужа? Хильда знала его двадцать пять лет, но решила, что больше не знает, потому что в этот час он стал ей мерзок и смотреть на него было невыносимо.

Она твердила себе, что презирает его, и все же ее почему-то тянуло к мужу. Может, ее тронула его беспомощность – прежде-то она ни разу не видела его таким. Хильда боролась с собой, но в конце концов молча погладила его по голове.

Он обхватил ее руками, уткнулся лицом в колени, бормоча:

«Скотина я...»

«Молчи».

Хильда боялась его самобичеваний, ей вдруг расхотелось, чтобы он винил себя, становился еще более жалким, а может, ее злило, что он пачкает ей платье своим окровавленным лицом:

«Успокойся, Макс».

Она помогла ему встать, повела в ванную. Нет, он не был трезв, как ей сперва показалось, его шатало, и Хильде пришлось изо всех сил держать его. Он позволил себя раздеть, она вымыла его и вытерла, словно маленького сынишку.

Потом Хильда уложила его в постель.

Приезд генерала он проспал.

«Муж, к сожалению, болен».

«Ну-ну».

«Ему действительно плохо».

Осмотр кооператива тоже пришлось провести без него. Но Макс родился в сорочке, и даже срывы оборачивались для него выгодой. Хильда этому уже не удивлялась.

Многие из членов кооператива продемонстрировали свою незаурядность, умно и уверенно держали себя перед генералом и его свитой. К слову сказать, так бывает только на хорошо организованных предприятиях. А поскольку все привыкли, что Штефан едва ли станет что-нибудь делать без задней мысли, то и начальство решило, что в тени он остался нарочно, чтобы показать гостям замечательный трудовой коллектив Хорбека. Это ему, вне всякого сомнения, удалось. Разве кто мог предположить, что на физиономии силача цвел солидный фонарь, что он потерял передний зуб, что вид у него жуткий, прямо как у пирата после сражения.

Так или иначе шеф бюро секретариата, чистенький и аккуратный молодой человек, вручил Хильде цветы:

«Все прошло безупречно!»

Нельзя ли ему поблагодарить председателя лично? Хильда отрицательно покачала головой, и молодой человек сказал:

«Надо полагать, слегка переутомился во время подготовки».

При этом он так доверительно подмигнул левым глазом, что Хильда посмотрела на него с удивлением и отчеканила:

«Раз я сказала болен, значит, так оно и есть, товарищ!»

Та страшная ночь, когда она убежала от Прайбиш и привела детей домой, – та ночь запомнилась ей во всех подробностях.

Хильда слышала раскатистый хохот Макса, он долго звучал в ее ушах, хотя она уже порядочно отошла от трактира.

В ту ночь она спала беспокойно, ворочалась в постели, то и дело смотрела на часы, видела, что рядом никого нет, до утра всего-то несколько часов, рассветает в три, а вот уже и светло.

Возле дома послышались неверные шаги. Она откинула одеяло, встала и выглянула в щелку между занавесками: пошатывающиеся фигуры, впереди Даниэль с Максом – да еще по-дружески обнявшись.

Даниэль, разумеется, подпирал ее мужа, тот его чуть не задавил. Позади, пританцовывая, будто ряженые, – парни из духового оркестра с инструментами. Макс приложил к губам указательный палец:

«Тихо, тихо!»

Скрипнула калитка.

«Тихо, черт побери!»

Они выстроились полукругом, Макс и Даниэль посредине, прислонясь друг к другу. Даниэль пытался отпихнуть толстяка, схватил его за плечи, широко расставив ноги, если можно так выразиться, отжал Макса от себя, тут требовалась сила, и ему лишь с превеликим трудом удавалось держать толстяка в равновесии.

«Хватит, – попросил он, – отправь парней по домам».

«Тут... тут я начальник, – заплетающимся языком изрек Макс, глядя на него мутным взглядом. – Я хочу помириться с Хильдхен, и ты обещал помочь. Я требую! Ты у нее в любимчиках ходишь, стало быть, серенаду, ясно? Серенаду для моей любимой, только не какое-нибудь дерьмо – слышь, старина, я раз видал в кино: эдакий птенец, весь из себя занюханный, тощенький, с гитарой под балконом трясся. Запомните: у сильных мужиков и чувства сильные, потому я и заказал романс для духового оркестра. Заказал или нет? Заказал и заплатил, поэтому начинайте!»

И тут поднялся адский грохот, жуть просто. Так, верно, звучали иерихонские трубы. Если Хильде не изменяет память, от них рухнули стены какого-то города. Вот уже кошка в паническом ужасе зигзагом метнулась через двор, словно за ней собаки гнались, и скрылась в спасительном кустарнике. Хильда рывком отодвинула штору, перегнулась через подоконник: Макс и Даниэль стояли к ней лицом, поблескивающие жерла труб нацелились на нее, точно пушечные дула. Макс попытался было продемонстрировать, как твердо он держится на ногах, но все-таки покачнулся, чмокнул кончики пальцев обеих рук, а Даниэль – и этот туда же! – приложил руку к сердцу и отвесил глубокий поклон, потом, смеясь, запрокинул голову и крикнул, стараясь перекрыть грохот:

«Засим твой муж просит прощения. Я у него ходатай. Хильда, поверь, Макс заслуживает снисхождения».

«Он его получит! Но только если вы немедленно прекратите грохот», – воскликнула Хильда.

Макс тут же махнул рукой:

«Шабаш!»

Компания с топотом ввалилась в дом.

Что Хильде оставалось? У нее весь день был расписан, сон ей необходим, она терпеть не могла, когда порядок нарушался, когда Макс по ночам приводил в дом гостей, когда они шумели и спорили, когда он грубо и бесцеремонно мешал ей спать, а наутро прибавлял работы вдвое. Но сейчас Макс всей душой, притом столь необычайным способом, хотел загладить свою вину, и Даниэль просил за него.

«Мужчины порой как дети, – подумала Хильда, – обязательно им надо посвоевольничать».

Она оделась, торопливо пригладила волосы и со вздохом вышла из спальни.

Из комнаты для гостей выглянула Аня, и мальчик с растрепанными волосами тоже вышел на лестничную клетку.

«Что случилось?»

«Ничего, три часа утра, спите вы, ради бога!»

Положив руку на перила, она медленно спускалась по лестнице. Внизу с распростертыми объятиями ждал Макс. Даниэль смущенно ухмылялся, а Макс, наверно, считал, что его собственное лицо сияет неотразимой улыбкой победителя. Но в скучном свете утра эта улыбка показалась Хильде скорее глуповатой: глаза отекли, волосы взъерошены – он стоял перед ней, горя желанием заключить ее в объятия, и бормотал:

«Хильдхен, лапочка, любимая, ну что ты скажешь?»

Господи, да что говорить?! Хильда покорно стерпела медвежьи объятия и сочный поцелуй. От Макса несло табаком и шнапсом, и она с трудом подавила отвращение.

«Ладно, Макс, – наконец проговорила она, – я сварю вам кофе. Прошу...»

Она отворила гостям дверь в комнату, прикидываясь, будто не замечает заляпанных грязью сапог. Она знала, сейчас отделают ковер, прожгут сигаретами обивку, но улыбалась, хотя и вымученно, или, может, не подавала виду, так как среди гостей находился Даниэль.

«Поможешь мне?»

«С удовольствием».

Даниэль отнес в комнату посуду, смолол кофе, потом придвинул к кухонному столу табуретку и сидел рядом с Хильдой, пока не закипела вода в кофейнике.

За стеной шумели гости.

«Кто сказал, что нет шнапса?» – кричал Макс.

В кофейнике пела вода. Должно быть, они с Даниэлем говорили совсем недолго, каких-то пару минут.

Даниэль вроде и казался трезвым, но говорил слова, которые в других обстоятельствах, вероятно, не сказал бы, а может, она сама подзадорила его. Только чем? Хильда стояла, прислонясь к умывальнику, и смотрела на Даниэля, как он молча сидит и не сводит с нее горящих глаз и странно улыбается.

Она сказала просто так – нельзя же, чтобы на тебя глазели:

«Расскажи что-нибудь».

«Хочешь знать, как было в трактире?»

Она отрицательно покачала головой:

«Когда я была маленькая, помню, часто приставала к матери: расскажи что-нибудь о прежних временах».

«Рассказать о прежнем? В самом деле?»

«Ну конечно».

«Один мужчина любил одну девушку, давно-давно. Мужчина был очень молод, девушка тоже, а любил он ее так, как, наверно, можно любить только в юности, без оговорок и без оглядки, не думая больше ни о чем: ни о том, что ходит он в лохмотьях, и что тяжко трудится, и что пережил в этой деревне страшное, – все стерлось, мир прекрасен, каждый день хорош, каждый час – ожидание любви».

Кажется, это называется флирт – холодная, ни к чему не обязывающая игра чувствами и ничего не значащими словами; почти каждая женщина владеет ею. Хильде тоже вздумалось было поиграть, и она спросила:

«Он так сильно ее любил?» – и почувствовала, как екнуло сердце.

Он, помедлив, кивнул. То, что он рассказывал, могло относиться и к нему самому, и к другому человеку:

«И вдруг ни с того ни с сего все кончилось, словно ножом отрезали».

«Почему, Даниэль?»

«Нашим детям уже не понять этой истории. Она была дочь первого богача в деревне, а он батрак. В один прекрасный день его послали в партшколу, а по возвращении пришлось взять на себя заботу о покинутой усадьбе. Тогда кое-кто из крестьян подался на Запад – помнишь? – а землю надо было обрабатывать, тоже задачка для парня. Но она... – Он медленно покачивал головой. – У нее духу не хватило ради любви к нему оставить уютный родительский дом, она ведь была наследница, если хочешь знать. Через пару лет тоже вступила в кооператив». – Он засмеялся. Как ей показалось, чуть насмешливо.

«Даниэль!»

«Да?»

«Если он вправду так ее любил, почему не пошел в зятья?»

«Попасть в зависимость от старика?» – Друскат помотал головой.

«Что же с ними стало?»

Он пристально посмотрел на нее, легонько вздохнул и наконец сказал:

«Девушка скоро вышла замуж, причем надо же – за друга молодого человека. Сам он тоже женился, только жена рано умерла. В конце концов он решил: мужчине нужно нечто большее для счастья, чем любовь женщин. Можно любить работу, борьбу, успех, да мало ли что еще. И он научился вновь и вновь начинать с начала, в двадцать, в тридцать и в сорок тоже, все можно начать с начала, Хильда, так остаются молодыми».

«Он хоть изредка вспоминал о ней?»

«Научился вскоре проходить мимо, кивнув или махнув издалека рукой, небрежно, ни о чем не вспоминая и ничего не чувствуя».

Он рассказывал все это как где-то услышанное, рассказывал с улыбкой и легкой иронией: боже мой, до чего банальная история! Друскат даже продемонстрировал ей, как тот мужчина махал рукой через улицу: привет! И вдруг спросил:

«С тобой было так же?»

Она испугалась, не желая, чтобы все стало серьезно, чтобы он узнал о ней слишком много, и вдруг услышала свой голос:

«Да».

«С глаз долой – из сердца вон. – Он улыбнулся без тени насмешки. – Но я никогда не терял тебя из виду, и сегодня во время танца... странно... ты вдруг снова ожила в моем сердце, в крови и бог знает где еще. Это ровным счетом ничего не значит, совсем ничего, Хильда, но правда, я так и не смог до конца забыть тебя. Ты мне все еще чуточку нравишься».

Он схватил ее шершавые натруженные руки и поцеловал их голубоватые жилки. Признание Даниэля растрогало Хильду. «Один живет, наверное, тоскует по женщине, – думала она, – но лучше пусть никогда не узнает, о чем я вспоминала, танцуя в его объятиях. У меня сыну пятнадцать лет... кто-то ведь должен в такой ситуации остаться благоразумным...» Позднее она не могла понять, как получилось, что она склонилась к нему, взяла его лицо в ладони и запечатлела на губах легкий, чистый поцелуй.

В коридоре у стены, прикрыв глаза и скрестив на груди руки, стоял Макс.

«Что ты здесь делаешь?»

«Иду».

«Уже готово», – сказала она, проходя мимо него с подносом.

Даниэль вышел следом.

«Быстро вы», – сказал Макс.

В этот момент она ничего не заподозрила.

Комната была пуста.

«Где же гости?»

«Я их выгнал».

Она поставила поднос на стол, хотела было спросить, как же так и почему, но, обернувшись, увидела, что Макс наступает на Даниэля, неуклюже, шаг за шагом, подняв кулаки для драки... все ближе и ближе к Даниэлю.

Тот не двинулся с места, только сказал, четко и раздельно, точно обращаясь к лунатику:

«Макс, я не стану драться с тобой».

Штефан вдруг словно обезумел, сорвал с гвоздя коврик и со всего размаха ударил им Даниэля по уху – потом еще и еще раз. Даниэль не защищался, только вытянул руки и попятился, стараясь увернуться от безумца и добраться до двери. Макс запер дверь и рванул со стола скатерть вместе с посудой. Сообразив, что противник трезвее, ловчее и на драку не пойдет, он схватил стул, занес его над головой и швырнул в Даниэля. Тот пригнулся – стул угодил в стену и разлетелся на куски. И все это молча. Позднее Хильда вспоминала, что следила за этой призрачной сценой как за чем-то нереальным, словно в кино – фильм без звука, в замедленном темпе... Она стояла в оцепенении, потом с криком бросилась навстречу разбушевавшемуся мужу.

Макс наотмашь ударил ее по лицу.

Только тогда Даниэль пустил в ход кулаки.

Секунду Макс еще держался на ногах, глядя на них удивленными детскими глазами, потом, как подрубленное дерево, рухнул на пол и затих. Наконец он с усилием приподнялся на локтях: сплюнул на ковер кровь и, задыхаясь, произнес:

«Я ничего тебе не отдам, слышишь? Ничего, что я себе создал, ничего, что мне принадлежит».

А потом произнес ту страшную фразу:

«Я могу тебя уничтожить».

Даниэль сходил за дочерью, они, не попрощавшись, ушли. Хильда тоже не проронила ни слова. Господи, что ей было сказать?

А немного погодя Макс безудержно, по-детски плакал, и, как ребенку, ему нужно было утешение и прощение, он впервые сдался на ее милость. Может, теперь станет лучше понимать других.

Однако события той ночи, по-видимому, задели его не так глубоко, как она надеялась. Или гораздо глубже? То ли со стыда, то ли не сумел превозмочь унижение – так или иначе, но объясниться с Даниэлем он не решился.

Зато Друскат очень скоро напомнил о себе.

Публично – на окружном партактиве, больше тысячи человек в зале – он резко обрушился на Штефановы методы, по рассказам, даже шутки насчет этого отпускал. Громовой хохот и бурные рукоплескания. Макс же, выйдя на трибуну, совершенно растерялся и успеха не имел. Как говорится, ни один человек в зале ради него и пальцем не шевельнул.

А потом статьи в газетах – одна за другой: «Сколько можно жить за счет других?», «Вопросы товарищу Штефану», «Штефаны сидят еще во многих деревнях». Их доброе имя стало символом косности.

Но хуже всего, как ведут себя люди.

Недавно Хильда зашла в магазин, единственный в Хорбеке торговый центр и, как водится, средоточие сплетен. В деревне, должно быть, всегда так будет.

«Доброе утро».

Оживленный разговор мгновенно стих. Покупательницы и продавщица многозначительно переглянулись и, разумеется, заулыбались, но как-то странно – смущенно, что ли, – и сразу о погоде:

«Ну, как там на улице?»

Можно подумать, будто перед этим они толковали о погоде.

Наконец подошла ее очередь, она кое-что купила и потом, беззвучно шевельнув губами, выдохнула через прилавок:

«Шпе?»

Господи, малюсенькая привилегия, ведь до сих пор заведующая прямо навязывала ей по четыре пачки от каждой партии стирального порошка. Но сегодня эта особа вдруг прикинулась глухой, даже руку к уху приставила:

«Как вы сказали?»

Кто-то, кажется, хихикнул?

Хильда сердито прошептала:

«Шпе».

«„Шпе” по вторникам после обеда, фрау Штефан, – назидательным тоном сказала заведующая. – Раз в две недели. Придется уж вам зайти в общем порядке, – и завершила торговый акт традиционным: – Еще что-нибудь?»

Для Хильды это прозвучало как оскорбление.

Макса называли некоронованным царем Хорбека, а теперь, похоже, трон и впрямь пошатнулся. Героем дня был Даниэль Друскат, только на прошлой неделе в газете опять был его портрет.

И все же вчера его забрали. Почему?

8. Она потеряла ощущение времени: сколько просидела в кухне, сложив руки на коленях, сколько простояла у зеркала – «Господи, ну и вид у меня!» Как бы то ни было, ей это время показалось вечностью.

Хильда поднялась, открыла дверь и снова вошла в комнату. На душе у нее было, как в ту минуту, когда Макс ее выпроваживал: она чувствовала робость и страх. А Макс – перед ее уходом он был такой самоуверенный и спесивый, господи, ведь сердцееда перед девчонкой разыгрывал! – Макс сидел у стола, подперев голову руками, и серьезно смотрел на нее.

– Где девочка?

– Давно ушла.

– Куда?

– В Бебелов, к Розмари. Я разрешил ей взять твой велосипед. Ты ведь не против?

– Нет, конечно.

Потом она задала-таки свой вопрос, и ответ Макса должен был разрешить все: виноват он чем-нибудь перед Даниэлем или нет, и как ей с ним дальше жить, и сможет ли она вообще жить с ним. «Вся моя жизнь, – думала Хильда, – решается в эту минуту и зависит от ответа Макса». Она побледнела и зябко поежилась:

– А ты, Макс, что будешь делать ты?

Он задумчиво пожевал нижнюю губу и наконец проговорил:

– Лучше всего будет, если я приведу Гомоллу. – Он посмотрел на нее, нахмурился и стал прежним Максом, на которого она злилась и которого любила, потому что он неожиданно сказал: – Смотри, чтоб тебя кондрашка не хватила.

9. Аня катила на велосипеде по тропинке вдоль хорбекского проселка. Вообще-то она благодарна этому Штефану, что одолжил велосипед и даже не пытался навязать опеку Хильды. Ей нянька не нужна. Зачем? Сколько она себя помнит, всегда принимала решения самостоятельно. А вот любая из женщин, которых приводил отец, так или иначе стремилась вмешаться в ее жизнь, а она терпеть не может излишней заботы и покровительственного отношения. И вообще: вкус у отца по части женщин – кошмар! Кроме Розмари. Та, между прочим, никогда не пыталась завоевать мужчину с помощью дочери, но есть в ней что-то – пожалуй, это можно назвать холодностью, во всяком случае, она навязывает отцу роль вечного воздыхателя. Чего она, собственно, ждет от мужчины? А отец почему-то к ней привязался. Романтическая история, а может, комплекс – он ведь стареет.

Надо сообщить Розмари, отец бы наверняка хотел, чтобы та все знала. Очень интересно, как поведет себя фройляйн доктор. Эта женщина все принесла в жертву собственному честолюбию. А теперь? Друг в тюрьме – вот неприятность! А если что-нибудь политическое, подумать страшно, или, чего доброго, какая-нибудь уголовная история – боже упаси. Теперь выяснится, любят они друг друга или нет.

Почему забрали отца?

Штефан вилял, рассказал он немного. Но Хильда разволновалась. Отчего Штефан ее выпроводил? Ах, отец, что ты сейчас делаешь, где ты, как тебе помочь? Я прямо как больная, мне вправду больно думать о тебе. Я уже не ребенок, но сделать ничего не могу... надо слезть с велосипеда, дорога перед глазами расплывается. Ой, только бы никто не увидел, нельзя же реветь посреди дороги.

Аня соскочила с велосипеда, прислонила его к дереву, энергично тряхнула головой, отбросила назад волосы и обозвала себя дурехой. Не глядя по сторонам, она пошмыгала носом, глубоко вздохнула и прошлась вокруг дерева, сцепив руки за спиной: раздумывала, как поступить.

До Бебелова – там жила Розмари – двадцать километров, добрый час езды. Можно, правда, доехать до Верана и сесть там на автобус. Только как же можно до такой степени проголодаться от столь несложных размышлений, прямо желудок болит, и чего у Хильды модничала: спасибо, не хочу!

Теперь она знала, что делать. Надо вернуться к Прайбишам, у них можно поесть, и, кроме того, они больше любого в деревне знали о людях, и отец когда-то жил у них, и мать у них работала до самой свадьбы.

Аня подхватила велосипед, на ходу оттолкнулась, точно на самокате, и только собралась подняться в седло, как вдруг мимо вихрем промчался еще велосипедист – Юрген Штефан. Он так резко нажал на тормоз, что велосипед занесло, мальчишка соскочил на землю и загородил ей путь – пришлось остановиться. Юрген встретил ее широкой улыбкой.

Ане было не до смеха. Она расстроилась:

– Ты почему не в школе?

– Хочу тебе помочь.

Она смахнула со лба волосы.

– Не нужно, – и собралась уехать.

Он крепко держал ее велосипед за руль:

– Что-нибудь узнала?

Она покачала головой, убрала его руку с руля и поехала прочь. Секунду помедлив, мальчик последовал за ней и скоро догнал.

– Ты мне действительно не нужен.

Юрген упрямо ехал рядом и улыбался, потом выпустил руль, положил руки на бедра, показывал разные трюки, стараясь развеселить девочку. Ане вдруг почудилось, что она лет на десять старше Юргена.

– Никто мне ничего не рассказывает. А при тебе и подавно не расскажут, – сказала она почти умоляюще. – Пойми ты наконец.

– Ты по-прежнему считаешь, что мои родители замешаны в этом?

– Не знаю. Поезжай обратно, Юрген!

Это прозвучало почти как приказ. Мальчуган вроде наконец подчинился, отстал и, опершись на руль, проводил девочку взглядом. Она направилась в сторону трактира Анны Прайбиш.

Входная дверь трактира заперта. В окне вывеска: «Открыто с 14 до 22 часов».

Аня постучала с черного хода.

– Ты что, читать не умеешь, – крикнул хриплый голос. – Открываем в два.

– Это я, Анна.

– Кто «я»?

– Аня.

Дверь тут же распахнулась.

– Заходи, дочка, – сказала Анна Прайбиш.

Она провела Аню вверх по каменным ступенькам в сумрачную, выложенную плиткой переднюю, отворила дверь гостиной, где всегда попахивало прелью и кошками. Более диковинной комнаты Ане видеть не приходилось: диван и стулья эпохи бидермейер, обивка уже слегка потертая, потому их, наверно, и прикрыли шерстяными клетчатыми чехлами; огромный, во всю стену, буфет в так называемом старонемецком стиле; в простенке между окон на шатком табурете – телевизор самой последней модели, а на комоде – выцветшие фотографии в чугунных рамках: родители, жених в уланском мундире, сын – смеющееся лицо под фуражкой летчика. А то, что над диваном висел Бисмарк, пожалуй, говорило больше о прижимистости, чем об убеждениях: Анна Прайбиш неохотно выбрасывала вещи. Историю смены портретов Аня прекрасно знала.

В кресле отдыхал после ночной вылазки огромный котище. Когда Аня вошла, он недовольно поднял толстую морду, зевнул и коварно зажмурился. Анна Прайбиш шлепком согнала его, встряхнула подушку и перевернула ее другой стороной, прежде чем предложить гостье почетное место.

– У тебя не найдется чего-нибудь поесть? – спросила Аня.

Старуха взяла с комода серебряный колокольчик, подошла к двери и резко позвонила.

– На это она скорей всего откликается, – ехидно улыбнулась Анна Прайбиш и позвала: – Ида, где ты там? Аня пришла. Кофе, конечно, и завтрак. Принеси колбасу из коптильни и побыстрее, милая, если можно.

Потом она расположилась на диване, расправила юбки и сказала:

– Стало быть, забрали его?

– Ты уже знаешь?

– Земля слухом полнится. Надо же, именно его, человека, который за социализм даст себя на куски разорвать... чего он только не вынес – и насмешки, и издевательства, и неприязнь, и презрение... Что ж, если хочешь знать, не всегда было, как сейчас. Раньше я частенько твердила: Даниэль, зачем открыто объявляешь себя коммунистом, ведь в деревне живем, тут все друг друга знают и все не шибко «за», не пересолил бы ты, а?

А он всякий раз говорил: Анна, тебе не понять, я выступаю за такое дело... оно требует от человека полной отдачи, и твое «не пересоли» никак тут не подходит и так далее – все в том же духе. Меры он не знал, вот его и недолюбливали.

– За это не сажают. – Аня машинально выдернула нитку из обивки.

– Это еще что?! – Старуха шлепнула ее по пальцам, девочка хихикнула.

– Господи, – сказала старуха, – небось махинациями занимался, все они жульничают, кто по мелочам, а кто по большому. Деловая женщина вроде меня себе такого не позволит... у них это называется «идти на риск», уж я-то знаю, и Штефан дождется, сцапает его прокурор.

– Я была у Штефана.

Старуху это, видно, не слишком интересовало, она молчала.

– Он что-то знает об отце, – осторожно продолжала Аня, – возможно, из прежних времен.

Она вдруг вспомнила, что Макс Штефан с угрозой орал в ту ночь после праздника, даже в передней было слышно. Старуха нахмурилась и посмотрела на девочку, как бы говоря: ну, будет сказки-то рассказывать.

– Я слышала, как Макс кричал: «Я могу тебя уничтожить!» – сказала Аня.

Анна Прайбиш развязала узел на черном платке, наверно хотела потуже затянуть его. Когда же Аня упомянула о Штефановой угрозе, Анна вдруг вся сникла и закрыла платком лицо:

– Святый боже!

– Что с тобой, Анна?

Девочке стало страшно, но старуха только кивала закутанной в черное головой и молчала. Аня вскочила и хотела было позвать на помощь фройляйн Иду, но Анна жестом остановила ее, потом поправила платок, разгладила его обеими руками и снова завязала.

– Анна, тебе что-то известно? – боязливо спросила девочка.

– Старые дела, дурные дела.

Аня остановилась перед старухой, наклонилась к ней, схватила ее за плечи и заглянула в лицо.

– Расскажи, что ты знаешь? – настойчиво потребовала она.

– Ты что это выдумала? – вскричала старуха, отталкивая девочку, и одернула вязаную фуфайку. – Что за манеры? Изволь сесть, как полагается, и не приставай ко мне, а то ничего не скажу. – Она помолчала, потом сказала: – Да откуда и знать о другом-то человеке...

– Ну расскажи, – просила девочка. – Анна, расскажи все, что знаешь об отце.

На минуту Анна потеряла самообладание. Ее охватил ужас, и это злило старую женщину, сейчас ей, верно, хотелось выиграть хоть чуточку времени, и она твердо решила не рассказывать лишнего.

– Раньше, – начала она, тщательно расправляя юбки, – раньше все было совсем иначе. Поместьями владели аристократы или богатые банкиры, в Мекленбурге многие имения принадлежали графу фон Хан – девяносто девять, сказывают, а было бы сто, графу пришлось бы выставлять Кайзеру полк солдат... Не знаю, может, оно и так. Во всяком случае, деточка, у графа фон Хан вправду было девяносто девять имений, а графиня была особа взбалмошная, выпивала и на лошади сидела, как мужик. Было это во времена моей молодости, когда великий герцог фон Мекленбург-Штрелиц велел построить мост. Построили и собрались открыть по нему движение... Господи, какое там движение в ту пору! Натянули ленточку, собралась местная штрелицкая знать – фраки, цилиндры, дамы в воздушном тюле, оркестр ветеранов войны исполнил «Стражу на Рейне», вдруг откуда ни возьмись – на шестерике графиня фон Хан, ленты на шляпе развеваются, и прямо к мосту мчится. Представляешь: пыль столбом, цокот копыт, испуганные крики, в последнюю минуту все же один кавалер бросается к экипажу: «Ради бога, сударыня, сейчас великий герцог ленточку разрезать будет!» Графиня как захохочет: «Я фон Хан, я богаче великого герцога, а значит, сия честь принадлежит мне». И н‑но! Ожгла коней кнутом, в бешеной скачке разорвала ленту, и герцога в конфуз ввела. И все на глазах у придворных. Ну что, разве не смешно?

– Анна! – нетерпеливо сказала девочка.

– Ах, тебе не по нраву? – У Анны Прайбиш словно и настроение испортилось.

– При чем тут мой отец?

– Погоди, дойдем и до этого, – сказала старуха. – Дело было так. По своей воле в имении уж никто не батрачил, в Хорбеке один Макс Штефан еще служил работником, начал-то он в двенадцать лет, чтобы больную мать из лачуги не выгнали, а отец у него давно помер.

На жатву граф до самой войны нанимал жнецов-поляков; потом пригнали подневольных из Польши и даже из России – они должны были делать самую черную работу. Позади парка построили лагерь, обнесли колючей проволокой; у меня в трактире охранники пьянствовали, а в начале сорок четвертого в Хорбекском замке обосновались эсэсовцы, черт их знает почему. Впрочем, тогда уже все шло кувырком.