Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава вторая

1. Хорбек и Альтенштайн лежат неподалеку, тем не менее добираться из одной деревни в другую издавна было неудобно. Шоссе делает крюк, на карте оно похоже на широко расставленный циркуль, острия которого нацелены на приозерные деревни, развилка углом огибает Монашью рощу и часть Топи; по тропинке же через холм можно проехать разве что на мотоцикле.

Но несколько дней назад пришли люди с нивелирами и разметили трассу – она обогнет холм с Судной липой, а вообще-то пойдет по проселку, через поля. Произошло это вскоре после выступления Друската на окружной партийной конференции СЕПГ. Власти спешно изыскали и деньги, и материал, за счет так называемого «переливания», а точнее – за счет деревни Хорбек: просто вычеркнули из сметы сумму, предусмотренную на прокладку новой улицы.

Макс Штефан, по слухам, воспринял это решение как личное поражение, однако большинство крестьян поддержали резолюцию: в одной деревне – пожимая плечами, в другой – радостно. Новая дорога никому не помешает, и, в сущности, не пришлось даже долго агитировать, крестьяне добровольно вызвались помочь строительству.

Специалисты заверяли, что основание дороги выровнять сравнительно просто, на асфальтирование в конечном счете уйдет недели две, и только на одном участке предвиделись осложнения: там, где из болотистой равнины круто поднимается холм. Именно в этом месте лежали два огромных валуна, в долину они скатились, вероятно, в глубокой древности, после оползня. Узкая стежка, едва ли шире оленьей тропы, по которой летом в поисках укромного местечка пробирались влюбленные, огибала каменные глыбы по самому краю обрыва, буйно поросшего кустарником. Тут надо будет задействовать тяжелые машины, а то и взрывать. Из предосторожности инженеры проверили грунт и при этом наткнулись на некрополь: черноватый песок, остатки урн. В окрестностях Судной липы это было неудивительно, и все-таки пришлось известить власти.

Группа ученых из столицы округа занялась было изучением черепков, но, как ни досадно, вынуждена была на время покинуть место находок, говорят, ввиду намеченной эксгумации – и действительно, вскоре товарищи из уголовной полиции откопали человеческие останки, два скелета, и обнаружили их у скал, так сказать, посреди доисторического могильника.

Судебный врач без особого труда смог определить, что речь шла об останках двух мужчин – примерно двадцати и сорока лет. Очень скоро установили также, что оба умерли насильственной смертью.

Весть о необычной находке мгновенно разнеслась по обеим деревням, и ее тут же связали с Друскатом: того вчера забрали. Не утихали и разговоры о том, что в конце войны одному из подневольных поляков удалось бежать из лагеря и на время скрыться, у кого – неизвестно, тем не менее его убили, причем в тот самый час, когда в Хорбеке среди ночи ударил набат и крестьяне в панике собирались драпать из деревни.

А вот кому принадлежали вторые останки, никто додуматься не мог.

2. – Подожди здесь, – сказал Гомолла в то утро, – к могиле тебя не подпустят. У них, видишь ли, инструкция.

Макс Штефан молча кивнул и устроился в доброй сотне метров от места находки. За кустами мелькали занятые чем-то люди. Макс присел на камень, по обыкновению рассудив: «Ничего, авось задница не сопреет», закурил сигарету, но она почему-то оказалась невкусной, и он ее затоптал.

К неудовольствию Гомоллы, ему разрешили заглянуть в яму только на минутку.

Гомолла в округе был известен чуть ли не каждому, причем не только понаслышке, но и в лицо – крупный худой мужчина, годы уже слегка согнули его, почти семьдесят, однако волос на голове еще предостаточно, правда седых, необычного желтоватого оттенка.

Товарищи из прокуратуры тоже знали Гомоллу и все-таки попросили отойти: в конце концов, он ведь теперь не у дел, правда, то ли член райкома, то ли депутат Народной палаты, но, как бы то ни было, его присутствие шло вразрез с инструкцией. Старику деликатно намекнули, что он мешает обеспечению сохранности следов.

– Какие же тут следы?

Он, дескать, не дает работать врачу, фотографу и вообще всем, кто выполняет эту щекотливую задачу.

– Прошу вас, товарищ Гомолла!

– Да, да. – Он сердито махнул рукой. – Знаю.

«Ишь развоображались, черт побери», – подумал он и сказал:

– Завтра из-за границы приезжает Франц Маркштеттер, у него я так или иначе выясню, в чем тут дело.

Прозвучало это почти как угроза.

Намекнув таким образом – вскользь, как ему казалось, – на доверительные отношения с партийным руководством округа, Гомолла, опираясь на трость, полез назад сквозь заросли. Внезапно он еще раз обернулся и остановился. Валуны, он же их знает – но откуда? Вот укромная тропинка, по ней он уже однажды ходил – но когда? По ягоды в заросли ежевики он не лазил, возлюбленную сюда на мягкий мох не приглашал (в его положении да в его годы!), хотя, когда помоложе был, так сказать, в самом соку, тоже любил, случалось, и в лесу, но это не здесь, он прежде не бывал в этих местах, сам родом из Восточной Пруссии, батрачил, пока барон не вытурил, позднее же – он ровесник века, – когда канули в прошлое ужасы нацизма, он был мужчина в расцвете лет, сорок пять, исхудавший только и вовсе не пылкий любовник – долгие годы в концлагере, с виду чисто скелет, вроде тех в яме, живой, обтянутый кожей скелет.

Первый день на воле... старею, как я мог забыть, что видел валуны, шел по этой тропе... нет-нет, верхом ехал, идти я не мог, ехал верхом на благородном коне, одетый в омерзительное полосатое рубище, мальчик вел лошадь под уздцы, до этих скал, в первый день свободы... да, так оно и было, теперь он точно вспомнил.

Гомолла прошел мимо Штефана, кивком пригласив его следовать за собой, и они полезли вверх по склону. Старику приходилось туго, Штефан хотел помочь, протянул руку, но Гомолла руки не взял, одолел подъем сам. Наверху он остановился, переводя дух, вытер со лба пот:

– Ну и денек, прямо невыносимая жарища.

Макс Штефан поковырял в песке носком сапога:

– Даже лисички сохнут.

Гомолла снял пиджак, накинул его на плечи, и мужчины зашагали через чахлый лесок к липе.

– Весна сорок пятого... марш смертников, мы шли из Заксенхаузена, согласно какому-то распоряжению, не все ли равно какому – в любом случае смерть.

Для многих уже сам этот марш означал смерть. Нас гнали на север, человеческое стадо, точно скот... мы поддерживали и тащили друг друга, зная, что позади с карабинами наизготовку шагают эсэсовцы, расстреливая каждого, кто от изнеможения не мог встать или просто хотел передохнуть в придорожной канаве. Я пережил страшное, но... быть не в силах помочь товарищу, отдать смертельно измученного на растерзание палачам, позволить добить... вот что страшнее всего.

Кстати, вон в тот лес внизу нас и пригнали в последний вечер. Мы старались не спать: эти собаки могли перестрелять спящих. И все же мы уснули... Ты вот не знаешь, что такое устать до смерти.

На следующее утро я открыл глаза и зажмурился от солнца, на березах уже появились листочки, весна была ранняя. Я с опаской поднял голову и что-то почуял, не костер, не дым и вообще ничего похожего, нет, я почуял: что-то изменилось. Они хотели превратить нас в скотов и не сумели, но, как у животных, у нас постепенно выработался нюх на необычное, на опасность. В то утро, еще не удостоверившись воочию, я почуял, что эсэсовских псов нет, действительно, ночью они разбежались.

Наступил первый день нашей свободы, жизнь начнется снова – чудесный день.

– Да, я знаю, – сказал Макс. – Ты нам часто рассказывал, как товарищи послали тебя на разведку: что произошло, где друзья, где, еще чего доброго, шатается вермахтовский сброд, где раздобыть жратву? Ты двинулся в путь и наткнулся на человека: он лежал на опушке леса, ничком, и ты сперва подумал, что Даниэль мертв.

«Старики, – думал Штефан, – вечно повторяют одни и те же истории, вот и мой тесть тоже, только тот, к сожалению, несет сплошную околесицу, а Гомолла пережевывает исторические события, но я-то все помню, к чему теперь ни с того ни с сего этот марш смертников? Мне лично сейчас хотелось бы узнать, что обнаружила полиция. Два скелета в яме, почему два?»

Гомолла истолковал слова Штефана по-своему. «Так, стало быть, это ему уже известно». И снова мысленно вернулся в тот весенний день, в тот час, когда расстался с товарищами.

«Держитесь спокойно, дисциплинированно, как привыкли, особенно сейчас!»

Он видел себя... вот он крадется через подлесок, отводит в сторону ветки, пересекает вырубку, точно пугливый зверь, озирается по сторонам – людей не видно... врагов нет... врагов нет.... утро тихое, прямо воскресное.

На дорогу он выйти не рискнул и снова укрылся в лесу, по ту сторону вырубки, решил взобраться на холм – тот самый, по которому они идут сейчас.

И тут он чуть не споткнулся о мальчонку. Тот лежал ничком на прелой прошлогодней листве, точно мертвый. Гомолла присел на корточки, перевернул человека – хотел увидеть лицо. Лицо было детское, худое и бледное, мальчуган испуганно открыл сонные глаза и в ужасе уставился на Гомоллу.

«Я тебе ничего не сделаю, – сказал Гомолла и заставил себя улыбнуться. – Чего ты боишься?»

Мальчик лежал на листьях, отвернувшись, словно не в силах был вынести вида полосатого узника, и молчал.

«Ты из этих мест?»

Парнишка кивнул, встал на ноги и отряхнулся. Одежонка на нем была поношенная, плохонькая. Что он делал один в лесу? Все боязливо озирается, наверняка удрать хочет.

Я, видно, здорово смахивал на привидение – испугаешься, думал Гомолла, к тому же детям, да и не только детям, вдолбили, что все люди в арестантской одежде опасные преступники, убийцы и вообще мерзавцы.

Мальчонка не сбежал. В нескольких шагах, теперь Гомолла разглядел, к деревцу была привязана лошадь. Когда мальчик встал, она заржала, заплясала и начала отчаянно рваться с привязи.

«Твоя?»

Мальчик кивнул.

Гомолла похвалил лошадь, потом объяснил, кто он такой и откуда, и спросил, как пройти в ближайшую деревню.

«Ты меня отведешь?»

Мальчонка отрицательно помотал головой.

«Почему?»

«Только не в деревню, нет! Там, наверно, уже русские, русские!» – наконец пробормотал он. Умел, значит, все же говорить.

«Лучше не придумаешь! – обрадовался Гомолла и опять спросил: – Чего ты боишься?»

Тот снова промолчал. Гомолла не удивился. Ожесточенность, смятение и страх были в ту пору неудивительны, такие юнцы не знали, куда податься. Все вокруг, весь их мир разлетелся на куски – как же теперь жить дальше?

Он сказал мальчишке, что с ним тот будет в полной безопасности, главное – не угодить в лапы эсэсовцев, незаметно пробраться в деревню. Он, Гомолла, в этих местах чужой, значит, нужен проводник.

В конце концов мальчишка согласился. Но, сделав несколько шагов, Гомолла совершенно выбился из сил. До вчерашнего вечера ему пришлось пройти сотни километров проселочных дорог, он держался, хотя тело уже деревенело, держался одной силой воли: ты должен, одной мыслью: сделать следующий шаг – и вот теперь, проспав ночь и очутившись на воле, он вдруг ощутил страшную усталость. Сорокапятилетний мужчина – и в таком состоянии, боже мой! Мальчик помог ему влезть на коня.

Так и шли по лесу – Гомолла верхом на лошади и мальчонка с поводом в руке. Странное, должно быть, зрелище.

Гомолла ехал по весеннему лесу. Серебристо-серые стволы еще голых буков казались ему бесконечно высокими колоннами, достающими до синего неба, – все-таки не зря говорят о лесном храме, – и, куда ни глянь, под ногами анемоны: щедро раскинутый ковер, отливающий белизной, розовым и зеленым.

Ему пришлось судорожно вцепиться в холку лошади, иначе он, наверно, раскинул бы руки, пришлось быть осторожным, иначе он, наверно, закричал бы на весь лес: «Я жив, слышите?! Жив!» На секунду он вообразил себя чуть ли не юным Зигфридом, который возвращается к родному очагу в сопровождении оруженосца. Но Зигфрида, как и многое другое, прибрали к рукам нацисты, поэтому Гомолла предпочел ощутить себя Буденным. Но в следующую минуту он вдруг почувствовал себя дряхлым и больным, чертова кляча растрясла его, ягодицы саднили, сидел-то ведь на костях.

«Парень, я не могу больше!»

В этот момент они вышли из букового перелеска на заболоченный участок. Здесь пахло прелью, тлением и смертью. Тропинка сквозь чащу убегала вверх.

«Парень, стой, не то я с лошади свалюсь!»

Вот и камни. Тогда он увидел их впервые – два огромных валуна.

Что с мальчишкой? Он погонял жеребца, хотел миновать скалы.

«Погоди!»

Отчего парень прикинулся глухим, мчался, будто на карту поставлена его жизнь, дергал коня за повод, тот спотыкался, переступал, словно на ходулях, толчки причиняли Гомолле нестерпимую боль. Он забыл об осторожности и, не в силах дольше сносить пытку, рявкнул:

«Стой ты, идиот! – потом простонал: – Отведи чертову клячу к валуну!» – сообразив, что по камням сможет спуститься, как по лестнице. Так он и сделал.

Привал у камней.

Ах, Гомолла почувствовал себя спасенным, потер ягодицы и извинился за крик. Мальчуган вдруг задрожал еще пуще, чем в первые минуты встречи; Гомолла увидел, как он закрыл лицо руками и расплакался.

«Я так тебя напугал? – развеселился Гомолла, потом спросил: – Сигареты есть?»

Мальчишка кивнул, всхлипывая, извлек из кармана пачку – вот они – и обронил при этом пистолет. Черт, парень-то вооружен, мог, чего доброго, и укокошить.

«Знаешь что, – сказал Гомолла, – это тебе не игрушка».

Он взял пистолет, проверил обойму – ишь ты, двух пуль не хватает.

«Откуда он у тебя?»

«Нашел».

Должно быть, не врет. Этого добра кругом полно, удирающие солдаты побросали, малыш решил поиграть в мужчину, ну и что?

Он немного порасспросил мальчишку. Где родители? Нет? Очень печально. Жизнь швыряла его туда-сюда, но не худо бы парню поразмыслить и над тем, что довелось вынести другим, в каторжных тюрьмах и концлагерях. Значит, он с Волыни. Гм, Гомолла толком не знал, где это... ага, там – тогда, может, он немножко кумекает по-русски? Отлично, будет у Гомоллы переводчиком.

«Так. А теперь хватит хныкать. Порядочным людям отныне нечего бояться, мы покончим со страхом – ты и я».

У скалы, вон там внизу, на самом краю Топи, он успокаивал мальчишку. Потом они пробрались к деревне. Мальчуган отправился на разведку. Пригибаясь, крался мимо живых изгородей и заборов, потом вернулся, шагая уже в полный рост, и издали замахал рукой: крестьяне разбежались, поляки на свободе и русские пришли!

Гомолла на радостях обнял мальчика, потом сломил веточку березы, черт его знает зачем, просто так, потому что была весна, а может, о Первомае вспомнил. И вот, помахивая веточкой, верхом на лошади он въехал в Хорбек, как некогда Иисус Христос в град Иерусалим.

Встретили Гомоллу восторженно, по красному угольнику советские товарищи сразу догадались, кто он такой, чуть не задушили в объятиях и в самом деле вели себя так, будто это он выиграл войну.

Его отвели к коменданту, молоденькому советскому офицеру, едва ли старше двадцати лет.

Так он впервые попал в замок Хорбек с его зубчатыми башнями. Над порталом выбит девиз. «Virtuti fortuna cedit» – по буквам разобрал Гомолла и пожал плечами: латынь, должно быть, а он иностранных языков не знает, в школу ходил только год, да и то нерегулярно, вместо уроков пришлось работать в поле со взрослыми.

Даниэлю говорили, что означает девиз над порталом: «Прилежному споспешествует счастье».

Как сказать! Вступая под своды феодальной резиденции хорбекских графов, Гомолла думал о том, что отныне счастье будет принадлежать им, рабочим, и замок будет принадлежать им, и власть, и труд, конечно, тоже; уже тогда он предчувствовал, как тяжело будет завоевать счастье и удержать власть, но, наверно, еще не помышлял, что посвятит этому всю жизнь.

С первой же минуты мальчишка оказался на высоте. Какая удача, что Гомолла встретил именно его, этого парня. Даниэль стал посредником, потому что переводил и вопросы юного коменданта и ответы Гомоллы. Офицер озабоченно говорил, что Гомолле ни под каким видом нельзя трогаться с места, нет – угрожающий жест, – в лес нельзя. О его товарищах позаботятся.

Через час все были в замке.

А вечером они устроили праздник – заключенные, работники из Польши и советские солдаты. Во всех залах галдеж, на улице пылает огромный костер, бык на вертеле, на террасу тащат парчовые кресла, изможденные оборванные фигуры поднимают хрустальные бокалы, солдаты пляшут, пение, пение... Юного Даниэля чествуют как героя, ведь он привел Гомоллу с товарищами к освободителям, а поляки рассказывают, как ему пришлось поплатиться за одного из них.

За что?

Даниэль слышать об этом не хочет. Почему?

Люди навеселе... все уже шатаются – кто от слабости, кто от выпитого – и вдруг: трое или четверо поляков кидаются к мальчишке, хватают. Даниэль отбивается руками и ногами, кричит:

«Пустите меня!»

Напрасно: его тащат к костру, срывают одежду. Вон он стоит, почти раздетый, его силком поворачивают спиной к огню:

«Глядите, какие шрамы!»

Поляки целуют мальчишку – шестнадцать лет, еще наполовину ребенок, а вон что стерпел, такое не каждому мужчине по плечу.

Прошло еще некоторое время... Нет, я больше не могу пить водку... нет, и есть больше не могу, желудок бунтует против неуемного радушия... вот уже и запели печальные песни, баян, рыдающий голос тенора... как же мне плохо... Даниэля он потом отыскал на наружной лестнице. Парнишка сидел, уткнувшись подбородком в высоко поднятые колени, и ревел.

«Ну что ты плачешь, малыш?»

«Все ведь кончилось».

Еще бы, есть от чего заплакать. Гомолла и сам был близок к этому.

«Так ведь все хорошо, все хорошо, мой мальчик», – хлопнул он Даниэля по плечу.

Через несколько дней комендатуру перевели в райцентр, поляки уехали на родину, друзья тоже в конце концов разъехались – прощайте, товарищи, я должен остаться здесь, принимаю на себя руководство. Он простился со всеми друзьями, и старыми, и новыми, и вот тогда-то вернулись другие – крестьяне с семьями, вошли в родную деревню, в свои дома – неуверенно, робко, почти как чужие.

Они в панике бежали из Хорбека вместе с графиней, бежали очертя голову, точно стадо баранов, следом за госпожой, с лошадьми и повозками, со всем скарбом – бессмысленное, жуткое бегство от одного только страха перед русскими и ужаса перед возмездием – боже милостивый, отдай нас американцам, говорят, под Шверином еще открыт коридор на Запад.

Возле мнимой бреши сбились в кучу удирающие нацистские войска и беженцы, все забито брошенными орудиями и разбитыми телегами, безнадежный хаос – клещи давно сомкнулись.

Графиня, их хозяйка, едва успела проскочить на автомобиле в сопровождении шайки эсэсовцев из дивизии «Мертвая голова».

А крестьяне вернулись. Пешком, растеряв добро, – ноги унесли и то слава богу.

Поделом вам, нет во мне сочувствия к дворянским прихвостням.

Он, Гомолла, новый хорбекский бургомистр, встретил возвращенцев на следующий день у подъезда замка, и рядом с ним стоял Даниэль, его адъютант.

Тогда он впервые увидел их всех... Макс Штефан, еще и семнадцати нет, но, если Гомолле не изменяет память, уже в те годы большой говорун; красотка Хильдхен, славная девочка с русыми косами; Крюгер, бывший ортсбауэрнфюрер, – любопытно, куда он девал форменные штаны? Гомолла смотрел на всех этих местных старожилов, в его глазах они были трусливой сволочью, так он чувствовал, но рассудок подсказывал, что большинство из этих крестьян рано или поздно примут сторону рабочего класса.

Правда, их еще нужно воспитать. Впоследствии он этим и занимался.

Вскоре в деревню прибыли переселенцы. Сначала Гомолла размещал их в замке, а когда там все было забито, безжалостно реквизировал жилплощадь в хозяйских домах. «Что значит горница, господин Крюгер? Здесь поселится фрау Захер с тремя маленькими детьми. И не смейте грубить. У меня с фашистскими холуями разговор короткий! Понятно?»

Пятилетняя Розмари, старшая из девочек Захер. Нынче ее уж на коленях не подбросишь – фрау доктор! – а тогда эта негодница любила задавать вопросы, на которые так просто не ответишь: «Дядя Гомолла, почему у месяца ножек нету?»

Да, сестры Прайбиш. Ида, суматошная, с невинным взглядом. И Анна – тогда ей было около пятидесяти, на лице, как говорится, следы былой красоты, баба, во всяком случае, видная, с такой и переспать не грех. Несколькими годами постарше его, ну да, впрочем, он тогда и не был особенно разборчивым.

Она пригласила Гомоллу к себе, он согласился – Даниэль рассказывал, что сделала эта женщина и как она рисковала в самое жуткое время... Мое почтение, фрау Анна! Ваше здоровье! Сперва о житье-бытье, а там и о более личном: как же так, такая красивая женщина и не замужем? И прочее и прочее, слово за слово, и еще рюмочку шнапса, мало-помалу фрау Анне стало невмоготу во вдовьем уборе, он помог ей с застежкой, а потом – что значит не мог? – не захотел, у него ведь ко всему политический подход, а там на стене оказался портрет Бисмарка!

Сейчас ему семьдесят, волос бел, увы и ах! Седина в голову, бес в ребро – вот тебе и народная мудрость.

Что это его на такие мысли потянуло?

Внизу в земле два валуна, два скелета, давнишний привал у скал, дрожащий мальчонка, в обойме недостает двух пуль.

Что-то было у Даниэля на душе, что-то он утаивал – и потом тоже. Парень от природы мечтательный, замкнутый, всегда – как бы это сказать – овеян неуловимой тенью, не то унынием, не то легкой грустью, женщин это притягивало, так и льнули к нему. Подчас же, не умея понять парня, Гомолла думал, что на него влияет Штефан, причем плохо, это уж точно.

3. Не спеша шагая со Штефаном через чахлый лесок к липе, Гомолла украдкой наблюдал за ним.

Надо же, мальчишка-батрак, по рождению пролетарий, но было в нем нечто, беспардонная сила, что ли... на коленях должен благодарить судьбу, что тут нашлась на него управа, чем бы он стал иначе: предпринимателем или, может, менеджером-промышленником, миллионером, человеком, для социализма потерянным. Что ж, пока мог, Гомолла следил, чтобы Штефан не слишком лез на рожон, а вот воспитание Даниэля он всегда принимал близко к сердцу. Он помнит разговор, который произошел между ними году в сорок седьмом, да, в сорок седьмом – он как раз переезжал из общинной конторы, получив назначение первым секретарем Веранского райкома, а сменить его в должности бургомистра должен был некто Присколяйт, писарь... сомнительно, чтобы он сумел добиться успеха. И что получится в этой дыре из Даниэля?

Парень помогал Гомолле укладываться. Неожиданно тот ткнул его в грудь указательным пальцем:

«Поедешь со мной в Веран, я тебя устрою у наших, у товарищей. Тебе восемнадцать, пора поучиться уму-разуму, станешь, например, паровозным слесарем. Тут, в Хорбеке, ты ведь ерундой занимаешься».

Действительно, однажды ночью Штефан с этим сорванцом по жердочке разобрали телегу и снова ее собрали – у Крюгера на крыше. Даже навозом загрузили, причем в доме никто ничего не слышал. Выйдя утречком на крыльцо поглядеть, как погода, старый Крюгер не поверил своим глазам: на крыше торчала здоровенная фура навоза. Старик рвал и метал, деревня хохотала до слез. Гомолла, может, и сам не прочь был посмеяться, но проделке, к сожалению, не хватало политической подоплеки, нет, просто юнцы решили столь странным образом произвести впечатление на Крюгерову дочку.

В то время Даниэль, к неудовольствию Гомоллы, батрачил в усадьбе у Крюгера, потому якобы, что там легче всего было прокормить красавца коня. А в свободное время бил баклуши со Штефаном. Они даже обнаружили технические наклонности и сварганили из канистры для бензина и всевозможных трубок и винтиков перегонный аппарат для получения свекловичного шнапса. Агрегат действовал безупречно. В Хорбеке начались шумные празднества. Гомолла поначалу счел это проявлением созидательного энтузиазма и, пока Анна Прайбиш не раскрыла ему глаза, искренне думал: «Вот люди у нас, никогда не унывают!» Мальчишечье предприятие, с тревогой сообщила Анна, наносит чувствительный урон государственной монополии. Вообще-то фрау Прайбиш тревожилась, пожалуй, прежде всего за собственный бизнес: ее слабенькая выпивка и тягаться не могла с шедшим из-под полы забористым пойлом. Гомолла рассвирепел, велел уничтожить самогонный аппарат и обложил обоих правонарушителей суровым денежным штрафом.

«Итак, – сказал он, – мой мальчик, хватит строить из себя батрака, поедешь со мной в Веран, там рабочий класс за тебя возьмется».

Даниэль помрачнел.

«Я предлагаю тебе отличные перспективы, – взвился Гомолла, – а ты ведешь себя так, словно я покушаюсь на твою жизнь».

«Я хочу остаться в Хорбеке, – ответил парень, – мне здесь нравится, здесь у меня наконец появились друзья, ровесники», – добавил он, не подозревая, как глубоко обижает Гомоллу. Тот был разочарован, но ведь, в конце концов, он Даниэлю не нянька.

«Ты еще пожалеешь», – пообещал он на прощание, и действительно так оно и вышло.

Глупыш батрачил ради белокурой Хильды, вроде как тот библейский персонаж – Иаков, что ли, – работал ради дочери богатого овцевода и в результате все-таки остался с носом. А Штефан тем временем приумножал маленькое хозяйство, полученное матерью после земельной реформы в Хорбеке.

Что ж, Гомолла не потерял парня из виду, время от времени расспрашивал Присколяйта; так он в конце концов узнал, что коня – свой козырь, как он всегда говорил, – Даниэль продал старому Крюгеру, приобрел на вырученные деньги коленчатый вал, темными путями, скорее всего у Клёкнера из Западного Берлина, где же еще? Коленчатый вал поставили на полуразвалившийся трактор, и теперь – хотите верьте, хотите нет! – приятели открыли что-то вроде частной машинно-прокатной станции, позднее эти чертенята даже собрали дисковую пилу и резали строевой лес в соответствии с «Новой крестьянской программой», именуя и трактор и лесопилку «соседской взаимопомощью», то есть прикрывались прогрессивными лозунгами, и Гомолла не мог вмешаться. Зато потом отовсюду потянулся разный люд – контрабандисты, спекулянты, – чтобы воспользоваться услугами фирмы Штефан и компания. Фирма игнорировала официальные закупочные документы и никакого учета не вела. Тут Гомолла их и накрыл, обложил дружков налогом, да каким! Раз уж вы, ребятушки, занялись бизнесом, извольте расплачиваться!

С Даниэлем у него разговор особый, причем весьма серьезный: ведь в противоположность Штефану этот сорванец был членом партии и, надо думать, разбирался в классовом вопросе.

«Ой, парень, – воскликнул Гомолла, нагоняя страху, – метишь прямым ходом в капиталисты. Неужели сам не понимаешь?»

Парнишка испугался и промямлил извиняющимся тоном, что-де получал от работы огромное удовольствие.

Гомолла незамедлительно определил молодого товарища в веранскую районную партшколу. Было это где-то в начале пятидесятых годов.

Гомолла помнил, что уезжал Даниэль неохотно, но скоро увлекся и с удовольствием провел три месяца в обществе единомышленников. Вечерами он иногда заходил к Гомолле, задавал сотни вопросов: коллективизация? – все в свое время... ах, диалектические принципы... нет, мой мальчик, в том-то и дело, что кирпич валится тебе на голову не случайно, и прочая, и прочая. Старик запомнил, что особенное впечатление произвела на Даниэля вечеринка, когда один из курсантов, по профессии учитель, наизусть читал товарищам «Зимнюю сказку» Гейне... «Мы здесь, на земле, устроим жизнь на зависть небу и раю»[13]13
  Перевод В. Левика.


[Закрыть].

Спустя три месяца, снова в Хорбеке, Даниэль отказался от своей доли в лесопилке и попробовал разъяснить приятелю, к каким благородным целям надлежит стремиться им обоим, детям рабочих. Штефан компаньона не понял, он чувствовал себя преданным и обманутым.

«Еще поглядим, кто быстрей придет к цели!»

Старику Крюгеру зять с собственным трактором был очень даже по душе, во всяком случае куда милей молодого товарища Друската. Красотка Хильда, говорят, обливалась горючими слезами, но в самом деле, разве можно ожидать от дочери самого зажиточного крестьянина-старожила, что она бросит уютный родительский дом, откажется от наследства и пойдет за Даниэлем в развалюху – по заданию партии Даниэль взял на себя заботу об одной из брошенных хорбекских усадеб: прежде чем удрать за границу, владельцы здорово ее разграбили. Нет, ему отказали, старик – холодно, а дочка – со слезами. Повезло парню.

Да, прежде Гомолла часто думал, что Даниэль попал в дурную компанию. А может, у Крюгеров были и другие причины отказать ему. Что они могли знать о Друскате?

4. В этот летний день они шагали к Судной липе – старик тяжело опирался на палку, Штефан же, несмотря на свою массивность, передвигался легко.

Гомолла остановился и пристально посмотрел на Штефана:

– Кто эти два покойника?

Штефан разинул рот, точно глуповатый ребенок, потом приложил руку к сердцу и, помолчав, сказал:

– Ты спрашиваешь об этом меня?

Гомолла нацелился острием палки Максу в грудь:

– Ты знаешь больше, чем говоришь!

– Ничего я не знаю! – Штефан схватил палку Гомоллы и сердито рванул ее в сторону.

– Да-да, – сказал Гомолла. – Даниэль тоже ничего не знал. А вот я скоро выясню, что произошло там внизу, у скал, двадцать пять с лишним лет назад, не сомневайся!

Они пошли дальше и через некоторое время очутились под раскидистой липой, наслаждаясь тенью среди дневного зноя. Гомолла тыльной стороной руки вытер потный лоб, потом, опершись обеими руками на трость, загляделся вниз на деревню.

– Красивые места, – проговорил он, – издревле обжитые... Вон, можешь своими глазами убедиться, как нынче живет крестьянин, хотя и не везде... А там Хорбекский замок, веком постарше, совсем иное время... а вон ветхие развалины – Пустынный храм, разрушенный четыреста лет назад... И повсюду в толще холма следы древних культур – несколько черепков, немножко праха, чуточку хрупких костей. Однажды, ты наверняка слыхал, в пепле нашли синюю бусину, ей две тысячи лет, представляешь?

– Я в археологии не разбираюсь, – сказал Макс.

– Две тысячи лет, по-моему, – повторил Гомолла. – Надо бы уточнить.

Я ведь даже не знаю, что обнаружили дорожники: славянское захоронение или кладбище древних германцев, они тут под липой густо лежат, в одной земле, мертвые. Верх брали то одни, то другие, а теперь вот средь их могил нашлись останки недавнего происхождения.

Как странно.

Славяне и германцы – они вытесняли друг друга с мест убогих поселений, ведь ровным счетом ничего не смыслили в земледелии: как только почва истощалась, вождь первым делом ударял в щит, а потом они выступали в поход и кроили друг другу черепа.

Так вот, я точно знаю, сам читал: семьсот или восемьсот лет назад – тогда здесь как раз жили славяне – в эти места вторгся со своей конницей Генрих Лев[14]14
  Генрих Лев (ок. 1129—1195) – саксонский герцог, современник Барбароссы.


[Закрыть] и огнем и мечом истребил славянские племена – во имя христианства. Старая историография ставила это ему в заслугу, ибо его двоюродный брат, почтенный император Барбаросса[15]15
  Фридрих I Барбаросса (ок. 1125—1190) – император так называемой Священной Римской империи (1152—1190) из династии Гогенштауфенов. Совершил ряд завоевательных походов в Италию, участвовал в крестовых походах.


[Закрыть], вечно околачивался то в Италии, то в так называемой Святой земле и куда охотнее уничтожал сарацин, нежели язычников-славян – в анналах его за это не похвалили... О чем бишь я?