Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

«Куда ты запропастилась, Розмари!»

Девушка подошла к хозяйке.

«У меня гости, – властно сказала Ирена и приказала: – соку, пожалуйста, чего-нибудь попить! – Потом, улыбаясь, спросила гостей: – Вы ведь не откажетесь?»

Последовало обычное: «Не беспокойтесь», смущение, неловкость, боже мой, как она выглядит, эта молодая женщина. Даже Гомолла, а ведь его так легко не испугаешь, с трудом взял себя в руки: личико узенькое, бледное и огромные боязливые глаза.

Ирена улыбнулась.

«Но мне хочется вас угостить».

Анна кивнула Розмари, та сбегала в дом, принесла на подносе стаканы и сок и налила гостям.

«Спасибо тебе, Розмари», – поблагодарил Гомолла.

Он посмотрел на нее и подумал: «И у этой тоже страх в глазах, девчонке, верно, и двадцати нет, а у рта уже горестные морщинки».

«Можешь идти, – неприветливо сказала Ирена, – займи малышку, не оставляй ее опять надолго одну».

Ирена начала искать зеркальце, затерявшееся среди пледов, наконец нашла, поглядела на свое отражение и с трогательным тщеславием поправила волосы.

Гомолла с Анной не смели глаз друг на друга поднять.

«Какая же ты хорошенькая, – сказал Гомолла, – ну да, солнце, весна (черт бы побрал эти избитые слова!), все уладится, – и еще раз, чтобы она совсем поверила: – Уладится, Ирена. А то я уж и впрямь беспокоиться начал».

И старуха туда же:

«Правда, детка, ты замечательно выглядишь. – Она решительно взяла исхудавшую женщину за подбородок: – Ну-ну, двойным подбородком тут, пожалуй, не пахнет».

Ирена засмеялась, потому что Гомолла принялся рассказывать презабавные шутки, это стоило ему напряжения, стоило сил – лучше уж две районные партконференции, – он болтал не закрывая рта и каждый раз, когда глаза у Ирены наливались слезами, начинал новый анекдот. Анна изо всех сил помогала ему, но нельзя ведь говорить без умолку.

Потом больная пожаловалась: Даниэль постоянно в разъездах, забежит на пару часов, и все, а ей приходится зависеть от чужих людей, у Даниэля для жены нет времени, да и кооператив убогий, и Штефан этот такой подлый.

«Весь этот спектакль им не поможет, мы этих типов еще сегодня возьмем в оборот. Ишь, на похороны им приспичило, но далеко они все равно не уйдут, час социализма настал».

Тема, конечно, была не из лучших, поэтому Гомолла без передышки рассказал минимум о пяти случаях болезни, о товарище А. и товарище Б., их уже признали безнадежными, а они снова встали на ноги благодаря силе воли и еще потому, что медицина с каждым днем идет вперед. Что там со старухой Прайбиш? Он незаметно подтолкнул Анну локтем в бок и грозно покосился на нее: не смей, ни одной слезинки, ты у меня смеяться будешь! Но потом – сил больше нет – прочь, только прочь из этого сада!

«Мне нужно поговорить с Даниэлем, дитя мое».

«Справится ли он, товарищ Гомолла? Люди дурные, а вы с ног сбиваетесь, готовы за них в лепешку расшибиться. Неужели он справится?»

«То, что задумано, у нас всегда выходит, понятно? Даниэль – парень хоть куда, и, в конце концов, не забывай, Ирена, Гомолла тоже тут».

Он засмеялся слишком громко, на самом деле ему было не до веселья. Теперь – кресло в дом.

«Берись, Анна!» Женщина и впрямь легче перышка.

Потом Анна и Гомолла стояли перед домом Друската и все не решались посмотреть друг на друга. Вдруг больная глядит им вслед? Гомолла шагал рядом с Анной по улице мимо тех же домов, что и в обед, тех же садов – один краше другого, на примулы не глядел, с людьми, стоявшими у заборов, не шутил и на приветствия отвечал скорее из приличия.

Наконец он остановился и вытер потный лоб.

«Ну, Густав, преклоняюсь: убедительно говоришь, даже когда врешь, – сказала Анна. – Но если тебе придется решать насчет Даниэля, прошу тебя, подумай о его жене».

Он не ответил. Расстались они молча. Гомолла пошел разыскивать Друската. А хозяйка трактира, как обычно в черном, склонив голову, зашагала к своему заведению.

Гомолла нашел Друската возле дома Штефана: он сидел, прислонясь к забору. Друскат не встал, только прищурился, увидев старика. Гомолла сел рядом, сдвинул шапку на затылок, предложил сигарету. Они молча покурили, потом Гомолла сказал:

«Я был у Ирены».

Одна фраза, больше ничего, тот наверняка понял. Гомолла на секунду положил руку Даниэлю на колено.

«Парень, – сказал он наконец, – парень, только не наделай глупостей».

Он хотел поговорить с Друскатом о рыжеватой ведьмочке, глаза у той зеленые, черт побери, хорошенькая и всего двадцать лет...

Но Даниэль быстро сказал:

«Со Штефаном я должен расквитаться сам, оставь мне этот шанс. Они уже возвращаются. Жди у Анны, я приду и доложу о выполнении».

Гомолла молча встал, хлопнул Даниэля по плечу и пошел прочь.

8. «Я ушел, – вспоминал Гомолла, – бросил его одного, нельзя было этого делать, ибо то, что произошло час или два спустя, показалось мне прямо-таки нереальным, вроде как у меня на глазах спектакль разыгрывали. Даниэль играл неплохо, и сам я тоже стоял на сцене, реплики подавал. Почему я не крикнул: кончай комедию!

Я узнал, как обстоят дела с женой Друската, горевал из-за них обоих. На чувствах хорошей политики не сделаешь, я знал, и все-таки не смог треснуть по столу рабочим кулаком.

И еще. Сознаюсь, в тот вечер куда важнее всякой там личной чепухи было другое: Веранский район полностью кооперирован. Иногда тяжело привести личное и общественное к общему знаменателю, я в тот вечер не сумел, черт, я ведь тоже человек».

Итак, Гомолла оставил Друската одного. Тот сидел у забора Штефановой усадьбы, а комитетчики снова ждали в комнатенке у Анны, потому что зал под вечер наполнился жаждущими: день был жаркий, а любопытство велико. Каждому хотелось знать, удастся ли еще сегодня подловить Штефана и как это произойдет, ведь даже искушенному в таких делах Гомолле будет не просто сладить с хитроумным пройдохой, он ведь парень бедовый, этот Штефан, – хорбекский, одним словом.

Гомолла с трудом скрывал нетерпение. Он поглядывал на часы, смотрел на полицейского, тот опять играл в кармане тужурки цепочками наручников, они тихо и угрожающе звенели, а время шло. Вдруг в коридоре взвизгнула Ида, словно навстречу ей попался сам нечистый, со звоном упал поднос, Анна что-то крикнула, кажется, «дура». Потом дверь распахнулась: нетвердо ступая, ввалился Даниэль, следом за ним Анна. Обеими руками она вцепилась в дверные косяки, преграждая доступ в комнату, за спиной у Анны множество лиц, множество глаз уставились на Даниэля. Выглядел он жутко: волосы растрепаны, лицо мертвенно-бледное, рот разбит. Друскат пытался платком стереть кровь. Как видно, его безжалостно избили.

При виде Друската мужчины вскочили на ноги.

«Закрой дверь, Анна! – приказал Гомолла, потом спросил: – Что случилось?»

После этого вопроса в комнате повисла тишина: каждый мог услышать, как тяжело дышит Даниэль.

«Я упал», – сказал он.

Гомолла удивленно поднял голову, морщинистые веки опустились, узкие щелки глаз смотрели на Друската.

«Темно было, – тихо сказал Друскат, – я оступился, упал – прямо на эту проклятую мотыгу. Мог бы себя и укокошить, – а потом заорал: – Упал я, черт побери!»

«Это видно, – сказал Гомолла, – а дальше?»

Друскат ответил не сразу. В комнате опять наступила жутковатая тишина, только ходики все тикали, маятник колебался туда-сюда, туда-сюда. Друскат взглянул на часы:

«Через пятнадцать минут они будут готовы поставить подписи. Все, и Штефан тоже. Они будут ждать вас в замке, вам надо поторопиться».

«Вам? – спросил Гомолла. – Вас? А ты? Они ждут нас?!»

«Нет, – со злостью отозвался Друскат. – Ты же не думаешь всерьез, что я появлюсь перед этой шарагой в таком виде».

«После такого падения», – уточнил Гомолла.

«Да, – сказал Друскат, – я не расположен».

Он потребовал шнапса.

Анна поспешно налила рюмку, он залпом осушил ее, слегка застонал, словно от наслаждения, весельчака корчил, правда-правда, бодрячка, и шваркнул рюмку на стол.

«Дело сделано, Густав, я же тебе говорил, что справлюсь с этими собаками, причем совсем один. Я заслужил еще рюмочку. Будь добра, Анна!»

«Может, объяснишь, что это значит? – спросил Гомолла. – Ты не желаешь присутствовать при подписании, хочешь лишить себя триумфа только потому, что налетел в темноте на столб?»

«Да, – сказал Друскат и осушил вторую рюмку. – И мне нужно заявить еще кое-что. Я поговорил с этими людьми. Всем известно, они в Хорбеке самые зажиточные хозяева и лучший из них Штефан, он хозяин образцовый. Наш лозунг – лучших в руководство. Поэтому я откажусь от председательства в пользу Штефана».

«Ты не имел права решать без партгруппы, – холодно заметил Гомолла. – Этот прощелыга – и начальник?..»

«Товарищи с него глаз не спустят», – как бы невзначай обронил Друскат и потребовал еще шнапса. Анна хотела было налить, но Гомолла выхватил бутылку.

«Присколяйт проследит, – сказал Друскат и рукой показал на каждого в отдельности, – и ты, и ты, и ты тоже. Партия не пострадает, если я исчезну из Хорбека».

«Как? – Гомолла склонил голову к плечу, словно недослышал. – Еще одна новость?»

В этот момент в беседу вмешалась Анна Прайбиш. Она шагнула к Гомолле, и взгляд ее не сулил ничего доброго. Отобрав у него бутылку со шнапсом, Анна налила Друскату и цыкнула, чтоб он сел, потом налила остальным. Все снова расселись по местам. Один Гомолла остался посреди комнаты.

«Послушай, Анна, – сказал он. – Комната твоя, и все-таки придется тебе исчезнуть, причем сию минуту».

Старуха послушно кивнула. Уже взявшись за ручку двери, она повернулась к Гомолле:

«Что же, в добрый час, Густав», – и с этими словами захлопнула за собой дверь.

«Итак, ты намерен исчезнуть из Хорбека? – спросил Гомолла, вплотную подойдя к Даниэлю. Тот сидел на стуле ссутулясь, с поникшей головой, зажав сплетенные руки между колен. – Кто-нибудь требует этого от тебя? – Гомолла повысил голос: – Посмотри мне в глаза, парень! Меня не одурачишь... Я хочу знать, кто этого требует!»

Даниэль поднял голову. Гомолла заглянул в обезображенное лицо. Парня жестоко избили. Гомолла в этом не сомневался; в падение никто не верил.

«Неужели я не могу хоть раз потребовать чего-то сам? – сказал Друскат. – Я работал там, куда меня поставили, легких дорог не выбирал. Я пытался делать свое дело как можно лучше, никто не может сказать, что я себя жалел, и все равно не было нам в Хорбеке удачи. Теперь же в кооператив идут лучшие крестьяне, поздновато немного, согласен, но я их знаю и вы тоже, им захочется доказать, что они способны на большее, чем все мы, вместе взятые. Что ж, дайте им попробовать, это пойдет на пользу всем, – работать будет проще.

Мне тоже хочется, чтобы в кои-то веки стало полегче. Я никогда не говорил, но моя жена очень больна... Освободите меня от должности. А под Штефаном я работать не смогу... В Альтенштайне есть свободная хибара, там нужны люди – трактористы, скотники, я возьмусь за любую работу, за любую, но мне необходимо уехать. Густав, мне нужно время для жены».

Высказав все это нерешительно и тихо, увидев, как мужики вопросительно переглянулись, пожали плечами, развели руками, заметив недоверчивость в глазах Гомоллы, Друскат почти с отчаянием воскликнул:

«Неужели ни один человек не способен войти в мое положение?»

Все напряженно ждали, как решит Гомолла. Тот бесконечно долго расхаживал по комнате, потом вдруг остановился. Посмотрел на Друската.

«Ступай домой, – наконец проговорил он и чуть ли не с угрозой добавил: – Заботься о жене!»

Позже они – Гомолла и комитетчики – получили в Хорбекском замке подписи. Гомолла был мрачен, победа не радовала, его мучили угрызения совести.

Штефан-то вроде тоже слегка потрепан, вроде и лицо побито? Гомолла удержался от вопроса, но не ощутил никакого удовлетворения, когда Присколяйт сердечно поздравлял крестьян с вступлением в кооператив. И надо же – вот и пойми людей! – теперь этим пролазам приспичило веселиться; они и Гомоллу пригласили на круговую чарку. Он отказался и сердито позвал своего шофера.

9. От липы до деревни не больше пятнадцати минут ходу, но путь показался Гомолле долгим, мысли его прошли сквозь годы, он размышлял о других и о себе, шагая в этот знойный день со Штефаном через поля.

За поворотом дороги, у первых домов, он увидел женщину. Это была Хильда Штефан. Она нетерпеливо ходила взад-вперед возле белого автомобиля. «Располнела чуток, – подумал Гомолла, – и ничего себе, ей идет. Темные очки, смотри-ка! Давно ли спасалась от солнца, надвинув на лоб головной платок, а нынче не отстает от моды или, может, не хочет, чтобы замечали морщинки, когда она жмурится от яркого света. Платье без рукавов – почему бы и нет в такую жарищу? И руки, и плечи – прямо залюбуешься... Ах ты черт! Под блузкой-то у нее тоже кое-что есть. Кто бы мог подумать, что так похорошеет... Прежде чувствовалась в ней какая-то угловатость, а теперь прямо руки чешутся, так и хочется... Вот тебе и доказательство, что любовь тоже меняет человека. И чем бы влюбленные друг с другом ни занимались, любовь явно самый приятный способ общения с окружающим миром».

– Здравствуй, Хильдхен, – усмехнулся Гомолла и облизал пересохшие губы.

Хильда рассеянно ответила на его приветствие, она и не подозревала, какие мысли занимали Гомоллу в этот момент. Она слишком долго ждала, и теперь ей не терпелось поделиться новостями.

– Подумать только, эти из уголовной полиции, или как их там...

– Товарищи из прокуратуры, – подсказал Гомолла.

– Ну да, – сказала Хильда, – короче говоря, они заходили к Присколяйту, всего минут пятнадцать назад, а вы тем временем рассиживались там наверху, в тени липы. Ну и жара.

Хильда закинула руки за голову и ослабила узел волос. Она чуточку вспотела. Гомолла, мигая, смотрел на нее и думал: «Люблю вдохнуть запах разгоряченной женщины, стало быть, не такой я еще старик, мне нравится, когда от женщины немножко пахнет женщиной. Только всякими разными аэрозолями наверняка скоро до того доведут, что бабы станут вроде как быстрозамороженные, наподобие индюшачьей грудки в пластиковом пакете... странный вкус у нынешнего поколения... Черт, жара, куда меня мысли-то завели, необходимо сосредоточиться. Что там рассказывает эта аппетитная Хильда, поправляя волосы? Прах мертвецов, печальные останки, похоронят, по слухам, в Хорбеке. Выходит, они оттуда? Значит, все-таки!»

– В деревне все кувырком, скажу я вам, – рассказывала Хильда. – Слух пронесся с быстротой молнии. И знаете, кто такие эти покойники?

Штефан с полуоткрытым ртом, наморщив лоб, не сводил глаз с лица жены:

– Да говори же!

– Один, сказывают, Владек. Наш Владек, Макс.

Штефан кивнул:

– Так я и знал.

– Знал? – удивился Гомолла. – А сам полчаса назад прикидывался дурачком.

– Предполагал, – поправился Штефан и спросил: – А второй кто?

– Не догадаешься. – И Хильда сообщила, что это как будто тогдашний управляющий Доббин. Кстати, она никогда не верила, что он сумел удрать, когда пришли русские. Вечером накануне бегства она заходила в замок и слышала, как графиня приказывала Доббину оставаться на месте. Графиня хотела любой ценой спасти имение и совершенно серьезно потребовала от управляющего, чтобы в польском лагере не было ни малейших происшествий, ничего такого, что после войны можно было бы повернуть против нее. И все-таки, как видно, в последнюю ночь стряслось что-то страшное.

Штефан стер со лба пот.

– Но почему говорят, что обоих убил именно Даниэль? – спросила Хильда.

Штефан пожал плечами.

– Ты знал, – сказал Гомолла, – что один из убитых Владек, наш Владек, как говорит Хильда. Ну-ка, давай начистоту!

– Слушай... – простонал Штефан, – сил нет, полдень ведь, жарища, язык к нёбу прилип, мне ни звука не выдавить.

– Ладно, – Гомолла поднял трость. – Поедем к вам!

Штефан взял жену под руку.

– Надо ехать в Альтенштайн, – воспротивилась Хильда, – мы должны позаботиться об Ане. Пожалуйста, Макс, не разводи канитель. – Она доверчиво посмотрела на Гомоллу, но голова ее слегка дернулась и голос дрогнул, когда она сказала: – Ничегошеньки-то он не знает, все его так называемые предположения можно объяснить в двух словах.

– Нет. – Штефан покачал головой. – Нет, Хильда, мне известно чуть больше, чем ты думаешь, и самое время тебе узнать об этом.

Он подвел жену к машине, помог ей устроиться на заднем сиденье, пригласил Гомоллу сесть рядом с собой и быстро поехал к дому.

Дверь была заперта.

– Твоего отца нет дома?

Хильда подтвердила и испытующе взглянула на мужа. Он как будто почувствовал облегчение, услышав это? Макс попросил ключ. Она нервничала и долго рылась в сумке, пока наконец не нашла его среди массы мелочей, которые женщина таскает с собой. Штефан отпер дверь, впустил Гомоллу и жену в дом. Занавеси были задернуты, в комнате стояли прохладные сумерки, только чуточку пахло прелью, словно в склепе: в хрустальной вазе на столе увядал букет роз.

Хильда остановилась в дверях, ей было не по себе, страшновато, как утром, когда появилась Аня и начала задавать вопросы. Что сказал мальчишка? «Она думает, вы причастны к этому!» Хильда совершенно забыла, что она хозяйка, что, наверно, надо что-нибудь предложить Гомолле – хотя бы стул. Ей почудилось, будто она вовсе не дома, а у чужих людей, которые привели ее к себе, чтобы сообщить какую-то неприятную новость.

Глаза Гомоллы никак не могли привыкнуть к полумраку, он с напряжением осмотрелся: шкафы, блестящие, словно зеркало, – все дорогое, под стать Штефану, но Гомолле мебель показалась претенциозной.

Штефан возился у горки с посудой.

– Хотите чего-нибудь выпить? – Он оглянулся на жену – та по-прежнему в оцепенении стояла в дверях – и спросил:

– Что с тобой?

– Страшно мне, Макс.

– Почему?

– Ты уверял, что не имеешь к аресту Даниэля никакого отношения. – Он подошел к жене, взял ее за руку, бережно вывел на середину комнаты и придвинул ей кресло: – Садись, дорогая. – Потом сел сам. – Что касается ареста, тут я ни при чем, а вот к жизни Даниэля, к его судьбе, если хочешь, я очень даже имею отношение. Не можем мы ехать в Альтенштайн, пока я вам с Густавом об этом не расскажу.

Гомолла подошел к окну и откинул занавеску. Ему хотелось курить, вот и проверял, нельзя ли открыть окно. Во дворе над камнями струилась жара, солнце широким потоком хлынуло в комнату, заставив вспыхнуть мириады пылинок. Гомолла обернулся: лицо Хильды, точно в луче прожектора, белое как мел. Он выпустил штору, не желая, быть может, увидеть печать стыда на лицах обоих: «Лучше уж полумрак, пока вы будете рассказывать об этой истории. Что мне от того, коли я увижу, как вы бледнеете или краснеете, – мне хочется в конце концов узнать правду».

Он не торопил Штефана, не настаивал. Опустился в одно из мягких кресел, со вздохом откинулся на спинку, медленно закрыл глаза, и скоро им показалось, будто он спит.

10. Штефан начал рассказ:

– Когда мы в тот день возвращались с похорон, – между прочим, в Карбове действительно хоронили одного человека, но мы знали его только понаслышке, – так вот, на обратном пути мы все изрядно пображничали, день клонился к вечеру, солнце уже заходило...

Ему не забыть тот вечер. Окольными дорогами они возвращались в родной Хорбек. В Карбове траурная процессия вела себя чинно-благородно, но позже одним вздумалось еще посидеть за пивом, тогда как другие торопились с возвращением. Начались долгие споры, и по дороге домой компания распалась. Штефан отмечал это всякий раз, когда оборачивался, бросая свирепые взгляды на спутников. Он по-прежнему возглавлял шествие, но что это было за сборище? Следом за ним Виденбек и Хинц волокли мертвецки пьяного гармониста: бедолагу едва ноги несли, временами, когда «конвоиры» в последнюю минуту умудрялись спасти его от падения, грубо дергая вверх, инструмент, который болтался у него на животе, издавал жалостные звуки. Благочестивых хоралов и в помине нет – музыкант во всю глотку орал скабрезные припевки.

У облаченных в траур женщин настроение вконец испортилось. Они хмуро ковыляли позади отдельной группкой, и лишь теперь, спустя столько времени после похорон, когда обычно полагалось в учтивой беседе вспоминать усопшего или же всякие страшные случаи с соседями, на их лицах отразилось искреннее страдание – ей-богу! – губы поджаты, глаза злые. Мужчины и глянуть на своих благоверных не смели, ни один не сомневался: стоит прийти домой, и подымется брань и крик, от этого у них только пуще разыгрывалась охота продолжить пьянку, хотя всем уже смертельно опостылела организованная Штефаном демонстрация. Макс по-прежнему твердо шагал впереди, закатав штанины черного костюма, песок на дороге был тонкий, как зола, и пылью вздымался вверх от каждого шага, а позади Штефана в нерешительности плелись через поля жалкие остатки его разбитой армии. Так вот шествие добралось наконец до развилки неподалеку от холма.

Сюда, на обочину дороги, лесничий велел сложить предназначенный к вывозу строительный лес – бревна приглашали отдохнуть. Виденбек и Хинц скорее швырнули, чем посадили на них гармониста. Измученные женщины неспешно расселись на пригорке. Тяжелые праздничные наряды оказались в дороге самой настоящей обузой, и теперь некоторые со свирепой решительностью скинули дорогие черные парадные шали и подстелили под себя, хотя обычно обращались с ними благоговейно, как с реликвиями. Все это не предвещало ничего доброго, но гармонист спьяну растерял все художественное чутье и, не догадываясь о дурном настроении людей, почему-то вообразил, что своим молчанием они подзадоривают его – вот он и ударил по клавишам, пальцы соскользнули, и в двадцатый раз, фальшиво взвизгивая, грянула та самая мелодия, которую уже никто больше слышать не мог: «Сегодня нам так весело, сегодня к нам радость пришла».

Штефан протер носовым платком кожаную ленту внутри цилиндра и рявкнул:

«Заткнись!»

Гармонист испуганно вытаращил глаза:

«Хочешь похоронную?»

«Заткнись, пьянчуга! – скомандовал Штефан и стал разъяснять спутникам очередной тактический ход. – В Хорбек нам можно только после наступления темноты. Предлагаю спуститься в Альтенштайн и перекусить в трактире».

Он было собрался пошутить, чтобы подбодрить народ, как вдруг с травы поднялась фрау Виденбек, статная красивая женщина, наследница вроде Хильды. Однако в отличие от Штефановой жены Мария Виденбек ни разу не позволила себе выпустить из рук бразды правления, и супруг смирился. Знал, видать, что́ получил: женщина была сметливая, прилежная в любой работе и в постели тоже – так поговаривали среди мужиков, – не как другие хозяйки. Так вот, фрау Виденбек встала, подняла с земли шаль, энергично встряхнула и ловко набросила на плечи, только кисти разлетелись.

«Я иду домой. Скотину пора кормить!»

И сразу почти все женщины как по команде хором закричали:

«И мы тоже!»

Они поднялись с обочины, отряхнули юбки, махнули шалями и одна за другой подошли к Марии:

«Что? – взвился Штефан и простер руку к Виденбеку. – Увиливаешь?»

Мария Виденбек ответила за мужа. Она скрестила руки на пышной груди, воинственно вскинула подбородок и неторопливо шагнула навстречу Штефану. При этом она, не мигая, смотрела ему в глаза:

«Хозяин, который забывает собственную скотину, пусть даже ради важного дела, пусть даже из-за крестин или похорон, – такой хозяин ничего не стоит!»

Как и следовало ожидать, бабы в один голос поддакнули.

Штефан расценил это как предательство.

«Нельзя же так, Марихен, – тихо сказал он. – Вы что же, собираетесь просто-напросто сдаться?»

Фрау Виденбек заговорила с ним, как с обиженным ребенком:

«Мы сделали тебе одолжение и пошли на похороны. Позабавились, и будет». А сам Виденбек – Штефан готов был пришибить его на месте – махнул напоследок цилиндром и крикнул:

«Слышь, не страдать же моим коровам от твоего упрямства!»

Уму непостижимо.

«Да неужели вы все мозги порастеряли и не понимаете? – рявкнул Штефан. – Ведь только из-за того, что нынче вам приспичило задать скотине корм, завтра вы всей скотины лишитесь, причем навсегда!»

Он прошелся вдоль шеренги крестьян, уговаривая и заглядывая в лицо каждому в отдельности, но читал на лицах недовольство или в лучшем случае недоумение, нерешительность. Никто, казалось, его не понимал. Он стукнул себя рукой по лбу, как бы в отчаянии от такого тупоумия, посмотрел на вечернее небо, словно желая просить богов о помощи, но помощи ждать не от кого. Почему Хильда промолчала? Почему не поддержала его? Она стояла поодаль, опустив голову и плечи – воплощение женского горя, – господи, ну и подругу жизни ему бог послал!

В этой отчаянной ситуации лишь один человек сохранил верность Штефану – пьяный гармонист. Он, шатаясь, подковылял к Максу и заплетающимся языком изрек:

«Я тебя, браток, не брошу, пойду с тобой в Альтенштайн. Идем, браток, тяпнем еще по маленькой!»

Ехидный смешок в кучке крестьян.

«Вот тебе и компания, Макс!» – сказала красотка Виденбек.

«Пошли, тяпнем по маленькой!» – Гармонист пытался обнять Штефана, тот с отвращением оттолкнул его:

«Катись ты отсюда, забулдыга несчастный!»

Обессиленный музыкант рухнул на землю; Хильда помогла ему встать на ноги, он погрозил кулаком:

«Эх вы, деревенщина спесивая! Все равно вам несдобровать!»

Потом он, шатаясь, побрел вниз к Альтенштайну, обнимая то одно, то другое придорожное дерево, и наконец скрылся за поворотом.

Виденбек предложил жене руку, та подцепила его под локоть, потупилась и величаво наклонила голову в знак прощания со Штефанами. Остальные восприняли это как приглашение и последовали за парой, которая теперь возглавила процессию вместо Штефана. Все торопились. Штефан некоторое время наблюдал за ними: крестьянки покачивали бедрами, ритмично колыхались юбки, сомнения нет – шествие вновь упорядочилось.

«Болваны, – презрительно воскликнул Штефан и швырнул цилиндр в грязь, – у баб на поводу идут».

Хильде вечно приходилось убирать за мужем: подобно всем широким натурам, Макс был склонен к неряшливости. Она привычно нагнулась, подняла шляпу и, прежде чем вернуть ее мужу, рукавом платья навела блеск. В голосе ее дрожали слезы:

«Мы несправедливо обошлись с Даниэлем».

Штефан возмущенно посмотрел на жену: вон оно что! По Даниэлю горюет. А он-то думал!

«Вот как? – сказал он. – Несправедливо? А как поступили со мной? Справедливо было бы, если бы правительство издало закон: все должны вступать в кооператив. Закон положено соблюдать. Но унижать человека, личность, меня... – он прижал руки к широкой груди, – принуждать меня, да-да, принуждать к добровольному вступлению такими средствами – это мерзко. Как аукнется, так и откликнется. Вот что я хотел показать Друскату и его людям».

«Так ты ничего не добьешься!» – отрезал Крюгер. Он был единственным из мужиков, кто почти не пил. И только поэтому говорил свысока, поэтому мог позволить себе такой тон по отношению к зятю.

«Идемте!» – Крюгер показал рукой вниз на дорогу, дочь послушно кивнула, вытерла слезы, спрятала в сумочку носовой платок, откинула с лица надоедливую вуаль и сказала:

«Макс, скотину кормить пора!»

Оба – отец и дочь – тоже решили его бросить.

«Кормить, кормить! – рявкнул Макс и показало на Крюгера. – Старику нужно было остаться стеречь дом, как я говорил, но ему вечно больше всех надо, без него нигде не обойдешься!»

Теперь Крюгер подошел к Штефану вплотную:

«Нечего срывать на мне злость. Может статься, я тебе еще пригожусь».

«Ты?!» – язвительно вскричал Штефан.

«Да, – сказал Крюгер, – вдруг я знаю, как разделаться с вашим Друскатом».

«Именно ты», – Штефан сочувственно улыбнулся, потом испытующе посмотрел на жену. Хильда стерла ноги, почти не ношенные лаковые туфли не налезали, она стояла босая и в трауре... Что ему оставалось? Только отвернуться. Он пошел прочь, подавленный и одинокий.

Через четверть часа Штефан вышел к церкви, крадучись шмыгнул на задворки собственной усадьбы и, как вор, чтоб никто не видел, пробирался теперь по своей же лужайке.

Дожидаясь у забора жену и тестя, Макс склонил голову к плечу и прислушался: вопреки всем ожиданиям коровы не мычали, все в усадьбе было как обычно. Он услыхал знакомые вечерние шорохи, звон привязных цепей, дребезжание ведер и мигом сообразил, что в хлеву кто-то есть.

«Подержи-ка». – Он протянул Хильде цилиндр, бросил ей «сюртук» – так он пренебрежительно именовал пиджак от черного свадебного костюма, который стал ему узок, – потом лихо, ведь тогда ему было всего тридцать, перемахнул через забор, в два прыжка одолел расстояние до хлева и так рванул в сторону тяжелую дверь, что она грохнула о притолоку.

Друскат проник в Штефанову усадьбу – явное нарушение неприкосновенности жилища! – и вилами бросал коровам в ясли корм. Теперь, не меняя позы, он поднял глаза, узнал Штефана, наконец выпрямился, вогнал вилы, точно копье, в кучу силоса у двери и вытащил из спутанных волос пару соломинок. Потом без тени волнения, словно была всего-навсего пересменка, сказал:

«Доить придется тебе».

На кормушке лежала его куртка, он взял ее, набросил на плечи и хотел было выйти во двор, но в светлом дверном проеме, широко расставив ноги, стоял Штефан. Вечернее небо алело, и Штефан казался огромной тенью. Друската он пропускать не собирался:

«Как я погляжу, тут уже коммуна заправляет».

«Я, видишь ли, хозяин, – ответил Друскат, – поэтому не мог вынести рева скотины, не мог я оставить их голодными».

Надо же – выслушивать такое именно от Друската. Для Штефана его слова были словно плевок в лицо.

«А ну, давай отсюда!» – тихо, с угрозой сказал он, отступая в сторону.

Однако Даниэль не спешил уходить. Он с усмешкой пожал плечами:

«Я рад, что наконец-то попал сюда. Нам нужно поговорить».

«Ты у меня мигом исчезнешь», – холодно бросил Штефан и направился к собачьей конуре. Овчарка с лаем рвалась с цепи, пытаясь прыгнуть навстречу хозяину. Штефан отвязал цепь. Пес нервничал: его давно не кормили, он жаждал свободы, скулил и повизгивал. Штефан, пригнувшись, с трудом удерживал его за ошейник.

«Проваливай!» – снова крикнул он, не сводя глаз с Друската. Тот стоял, прислонясь к стене хлева, скрестив ноги, сложив руки на груди. Поза его была вызывающе небрежна, он, казалось, забавлялся, глядя на происходящее.

Штефан заметил, что из-за угла хлева появился старик Крюгер, за ним Хильда. В одной руке она несла туфли, в другой – цилиндр и пиджак. Догадываясь, что задумал муж, она вскрикнула, потому что пес на всю деревню славился злобным нравом.

«Нет, Макс! – закричала Хильда. – Макс, не делай этого!»

Но Штефан выпустил ошейник, науськивая кобеля:

«Фас, Гасан, фас!»

Брызнула грязь – пес кинулся на Даниэля и наскочил на него таким мощным прыжком, что Друската швырнуло на дверь хлева. Однако теперь пес завилял хвостом, попытался лизнуть Даниэля в лицо, а тот, улыбаясь, поглаживал сильного зверя: