Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Сам собой в руках у меня очутился подсвечник, я оторвал его от алтаря, занес над головой – управляющий обернулся, но он был однорукий и не мог по-настоящему отбиваться, – я ударил, он рухнул, я на него. Мы боролись за пистолет, он выпал у Доббина из руки; лежа на спине, он ударил меня каблуком сапога в пах, пинок швырнул меня на церковные скамьи – треск, грохот, у меня почернело в глазах, но я судорожно сжимал пистолет. Не успел я подняться, а он уже стоял передо мной, вернее, надо мной, я нажал на курок – раз и еще раз, – он повалился на меня, как подрубленное дерево, чтобы встать, пришлось спихнуть его. Потом я смотрел, как он лежит, и не чувствовал ни ужаса, ни страха, я вывернул все его карманы, но то паршивое наградное свидетельство – его я так и не нашел.

В ту же ночь я отвез трупы к валунам, сперва одного, потом другого. Двое мертвецов скакали на моем коне к могиле, прежде чем наутро Гомолла поехал на нем в Хорбек – к жизни. Кто поверит этой неправдоподобной истории? А я пережил ее наяву.

7. Они сидели в креслах – двое мужчин, девочка и мальчик, – молчали и слушали: молодые – с тем беспечным участием, какое вызывает любая захватывающая история, и все для них было вроде повторения уже прочитанного в книгах. Старшие могли сравнить рассказ с собственным опытом и собственными переживаниями, а у Гомоллы и Штефана они были очень различны, и столь же по-разному оба оценивали поведение Друската. Они смотрели на него, но не говорили ни слова. Друскат тоже взглянул на них, сначала на одного, потом на другого. В конце концов он начал ощупывать карманы пиджака: хотелось курить, а сигареты кончились. Гомолла протянул ему свою пачку. Друскат поблагодарил, потом сказал:

– В ту пору я не смог бы доказать, как все произошло, да и сейчас не могу. Я попался на удочку управляющего, на минуту спасовал, и это стоило мальчишке-поляку жизни. Я думал, что сумею искупить эту минуту честно прожитой жизнью.

Аня встала, взяла свою сумку, небрежно закинула ее на плечо, и сказала – возможно ли? Друскат, не веря своим ушам, смотрел на нее, а она сказала, чуть ли не с презрением:

– От меня он это утаил, боялся.

Она пошла к двери, Юрген, разумеется, последовал за ней.

– Аня! Дочка! Мы же можем вместе... – воскликнул Друскат.

Она обернулась и бросила через плечо:

– У нас велосипеды. До свидания.

– Вот видишь, – заметил Гомолла, – им это непонятно.

– А тебе?

Гомолла ответил не сразу.

– Мы еще потолкуем. Сейчас я прежде всего хочу знать, что скажет прокурор. Потом поговорим. Может быть, завтра. Ах да, велено передать: она ждет тебя в Альтенштайне, Розмари. Катись-ка пока домой.

Он направился к двери, держался прямо без привычной подпорки – палку он забыл в машине, – но удавалось это ему с трудом.

– Густав! – Штефан хотел было остановить старика. Макс слыл поборником нетрадиционных методов и приемов, но сейчас ему пришлось вовсе не по душе, что Гомолла нарушил привычные каноны. Где оценка? Чего в конечном счете ожидать Друскату? Оставят его председателем в Альтенштайне? И не в последнюю очередь – что́ думал Гомолла о его, Штефана, роли во всей этой истории. Каково положение? В прошлом старик до отвращения часто пользовался этой риторической пустышкой, чтобы затем подробно изложить свою точку зрения. А сегодня? Штефану хотелось знать, каково положение, но старик норовил выйти из комнаты. Как прикажете Друскату со Штефаном добираться до Альтенштайна и до Хорбека? Пешком, что ли? Или можно воспользоваться служебной машиной? – сплошь неясности!

Гомолла обернулся, из-под полуприкрытых век бросил взгляд на обоих мужчин, те знали этот взгляд – он означал, что вопросы больше нежелательны, – и действительно, старик буркнул:

– Что еще?

Говорун Штефан будто оробел, во всяком случае отважился лишь на пренебрежительный жест, точно желая сказать: плевать на все!

Гомолла кивнул и прикрыл за собой дверь.

Штефан пожевал нижнюю губу. «Вид у Друската довольно подавленный, – думал он. – Как говаривал Гомолла, парень всегда был овеян какой-то странной тенью, печалью, баб он привлекал, а девчонка взяла и просто-напросто бросила отца, и старик ушел. Я остался при нем, я, Штефан, друг. Надо бы его хоть немножко утешить: ничего, Даниэль, обойдется... или: не беда!.. или: выше… (здесь утрачено слово. – примеч. OCR) или уж на худой конец: голову за это не снимут. Да что там!» Он хлопнул Друската по плечу и заметил:

– Прежде чем мы выехали из Альтенштайна, старик полчаса названивал по телефону. По-моему, это он тебя вызволил, – и, помолчав, добавил: – Пошли!

8. Они поехали рейсовым автобусом, машина битком набита, их притиснули друг к другу, зажали в проходе, оба вцепились в поручни, говорить не хотелось. Чем ближе к их деревням, тем свободнее в автобусе. Штефан – «Разрешите?» – втиснулся рядом с молоденькой девушкой, но только он пустился в разговоры о погоде:

– Лето уж чересчур жаркое, чересчур сухое... – как водитель объявил:

– Остановка «Монашья роща»!

Друскат встал:

– Мне надо поразмяться. Не хочешь пройтись через холм?

– Согласен.

Штефан на прощание помахал хорошенькой соседке шляпой.

Они вылезли из автобуса, Штефан сдвинул шляпу на лоб, Друскат сломил крепкий ореховый прут, немного подстрогал его перочинным ножом, потом зашагал со Штефаном по лесу, перекинув чемодан на палке через плечо. Они шли молча, каждый размышлял о своем.

«Надо дождаться приговора, – думал Друскат, – примириться с решением. Не знаю, какое оно будет, но я не подавлен, я чувствую себя освобожденным, и это важнее страха перед последствиями. Я иду домой, я свободен и могу этим наслаждаться, дышу, слышу аромат леса, чувствую, как рубаха липнет к телу, я бы с удовольствием скинул с себя все – эх, броситься голышом в озеро, ощутить кожей прохладу воды, а потом солнечное тепло. Почему нельзя этого сделать?

Там, дальше, тропа раздваивается, и летом, помню, мимо поросших тростником болотных разводий можно пробраться к озеру. Аня вчера сложила в чемоданчик все, что нужно человеку в двух-трехдневной поездке: пижаму, белье, чистую рубашку, пора ее надеть».

Он показал на тропинку, ответвлявшуюся от дороги:

– К озеру!

Штефан не возражал. Они быстро и широко зашагали, однако скоро пришлось сбавить темп, отводить в сторону ветки, пригибаться под громоздкими сосновыми сучьями, только в конце заросшей дороги удалось выпрямиться. Вот они развели свисающие, как занавес, ветки и в нескольких шагах увидели озеро.

Пока Штефан разглядывал пару подберезовиков, выросших вопреки засухе в прибрежной чаще, – конечно, гнилые, – Друскат быстро разделся, словно его поджидала нетерпеливая возлюбленная, в спешке небрежно разбросал по берегу одежду, носки, ботинки, вскарабкался на ивовый ствол, наполовину вывернутый бурей и нависший над водой, поднял руки, пружинисто подпрыгнул и нырнул.

Мальчишеская игра: останусь под водой, пока хватит дыхания, долго-долго, теперь надо наверх, поплыли, поплыли, поднимаюсь из зеленоватых сумерек, над головой, хлюпая, точно жидкий металл, виднеется поверхность воды, я пробиваю ее, отфыркиваясь и брызгаясь, ловлю воздух, жадно, как утопающий, снова ухожу в глубину и снова всплываю, я люблю воду и воздух, люблю лето, люблю жизнь!

Макс Штефан стоял на берегу, расставив ноги. Он сдвинул на затылок соломенную шляпу, сцепил руки за спиной и что-то рычал. Друскат подплыл ближе, почувствовав под ногами дно, встал, вода доходила ему до груди, смахнул с лица мокрые волосы и спросил:

– Что стряслось?

– Ты все-таки сбрендил, – сказал Штефан. – В деревнях шум, слухи: Друскат-де был надсмотрщиком в концлагере, чуть ли не адъютантом у Гитлера. Я бросаю работу, вытаскиваю тебя из тюрьмы, по дружбе и из искреннего беспокойства, так как хочу, чтобы ты благополучно добрался к себе. Думаю, парень от стыда и раскаяния станет проливать горькие слезы, и что же? Ты купаешься.

– Иди сюда, – позвал Друскат.

– У меня нет плавок.

– У меня тоже. – Друскат подошел поближе к Штефану.

Гигант взвизгнул, как сконфуженная барышня, ухнул, закрыл глаза и, семеня, исчез в ветвях. Скоро он появился опять, стыдливо прикрывая лапищами срам и как бы от смущения виляя бедрами.

– Ох, и брюхо у тебя, – воскликнул Друскат, – жуть! Интересно, как ты умудряешься заниматься любовью? – Он со смехом бросился в воду.

– А что? – сказал Штефан, подняв брови. – Сам знаешь, мне изобретательности не занимать.

Потом он тоже взобрался на ивовый ствол, грациозно раскинул руки, точно желая взлететь, прыжок толстяку не удался, он шмякнулся животом и, как камень, ушел под воду.

В последние дни у Друската не было повода посмеяться, и теперь он, хохоча, держался за живот. Штефан же, вылезая из воды, заскулил, что во время прыжка больно ушиб свое святая святых, еще, чего доброго, распухнет – сжав кулак, он показал, какая может получиться опухоль.

Вот так перешучивались и хихикали оба председателя, точно подростки, – на берегу, в воде и снова на берегу, намыливались, терли друг другу спину и, усевшись наконец на ивовый ствол обсохнуть на солнышке, почувствовали себя свежими и полными сил.

Потом они собрали одежду.

– Слушай, – сказал Штефан, начиная не спеша одеваться, – слушай, – повторил он, когда более проворный Друскат уже натягивал брюки, – ты же знаешь, я не только добрый человек, верный друг во всех жизненных ситуациях...

Друскат недоуменно тряхнул головой.

– ... господь наделил меня и дурными качествами. Например, я любопытен, и мне позарез надо знать, каким образом всплыла эта история, кто на тебя донес? Все думают: это сделал кто-то из моей семьи.

– Как всплыла история, связано с нами обоими, – сказал Друскат.

– Не понимаю.

«Долгое время, – думал Друскат, – мне хотелось быть таким, как он, остроумным, находчивым, легкомысленным, нахрапистым. Иной раз я пытался, но это меня утомляло, не шло мне. Ему легко удавалось завоевывать людей, а я порой обижал их. Двадцать лет я восхищался Максом Штефаном и ненавидел его, завидовал ему и считал его достойным сожаления, он и притягивал меня и отталкивал и, быть может, победу над ним мне посчастливилось одержать потому, что в конечном счете я у него учился».

Друскат задумчиво глядел на Штефана, расчесывая гребнем волосы и приглаживая их рукой, потом сказал:

– Сколько мы друг друга знаем, мы и дружим и ссоримся. Ты вечно бросал мне вызов.

Оба стояли уже одетые, Друскат поднял чемоданчик.

– И ты тоже, – сказал Штефан, раздвинул занавес из ветвей, легонько поклонился, пропуская Друската вперед; он снова держался так, будто не в силах был принять всерьез никого и ничто.

– Я тебя раз догнал, ты не мог успокоиться, захотел перегнать меня, пришлось мне снова взять разбег. По-моему, мы бросали друг другу вызов не от одной несговорчивости и не потому, что только один из нас мог быть первым. Уже несколько лет, как говорит Анна, мы заодно, но у нас разное представление о жизни. Тем временем мне стукнуло сорок, и нужно было наконец пробить свою жизненную концепцию, не то бы я пропал.

Они шагали рядом, насколько позволяла узкая тропинка. Друскат – он был почти на голову ниже приятеля – снизу вверх заглянул Штефану в лицо:

– Ты, Голиаф, преграждал мне дорогу, я был обязан победить тебя. И победил, потому что наконец приспело время, потому что этого ждали вместе со мной многие. Помнишь, как пару недель назад нам довелось осматривать твою образцовую деревню?

Весной Совет по вопросам сельского хозяйства направил около пятидесяти человек – крестьян, председателей кооперативов и бургомистров из округа, мужчин среди них было, конечно, большинство, – на экскурсию в Хорбек. Ознакомительное турне включало поездку пароходом по живописному озеру Рюмицзее, предполагалось подать кофе, а обед – прошел слух насчет угря – собирались устроить у Анны Прайбиш, знаменитой хорбекской трактирщицы. Все охотно приняли приглашение.

Экскурсанты со знанием дела и тихой завистью полюбовались производственным оборудованием и общественными сооружениями кооператива «Светлое будущее» – в самом деле сегодняшний день Хорбека, казалось, предвосхищает деревню грядущего, – репортеры отсняли впечатляющие кадры, на каждой фотографии Макс Штефан, авторитетная персона. Потом все пошли смотреть кооперативный центр отдыха, который тоже слыл образцовым; Друскат помнил, как он появился.

Гости группками неспешно шли по деревенской улице, непринужденно переговариваясь, обмениваясь впечатлениями и чуточку, пожалуй, сплетничая – как обычно, когда собираются вместе люди, которые давненько друг друга не видали. Гроссман из Совета округа, недавно выдвинутый на пост начальника отдела, шагал впереди нестройной процессии. Вот он поднял руку и крикнул, что все спокойно могут еще поглазеть на достижения деревни Хорбек, но через полчаса нужно собраться у пристани, у той самой, которую Штефан построил за государственный счет с помощью саперного подразделения, чтобы польский генерал смог сойти на берег, – стало быть, через полчаса сбор у пристани, тогда удастся вовремя отчалить.

Гомолла – он, кстати, тоже был здесь, – опираясь на трость, в сопровождении Штефана и Друската шел позади любознательных специалистов.

Вдруг на окраине деревни шествие застопорилось, путь преградили дорожные машины. Штефан протянул Гомолле руку, на сей раз старик принял помощь: чтобы выйти на тротуар, пришлось карабкаться через кучу щебня.

Друскат остановился.

«Что это дорожники делают в Хорбеке?»

«Хотите шутку?» – ухмыльнулся Штефан.

«Конечно», – сказал Гомолла.

И Штефан, шагая дальше, рассказал:

«Звонит мне тут один недели две назад из Совета округа, Гроссман, звонит, стало быть, и говорит, заявлена-де парламентская делегация из Парижа, непременно желают осмотреть какой-нибудь кооператив, ясное дело. Значит, какой...»

«Естественно, Хорбек», – мигом догадался Друскат.

«Вот именно».

«Погоди. – Друскат схватил Гомоллу за рукав. – Я тебе скажу, как он это провернул, – он оглянулся на Штефана: – Ты позволишь, Макс?»

«Пожалуйста». – Штефан не возражал.

«Он, очевидно, сказал: порядок, товарищи, нам есть что показать, только вот улица, она скорее смахивает на знаменитую тысячу озер в миниатюре – выбоина на выбоине, в дождик во всяком случае. А теперь шутки в сторону: что подумает капиталистическое окружение о социализме, ежели по щиколотку утонет в нашей грязи...»

Штефан хихикнул, ему было очень забавно, как ловко Друскат передразнивал его собственные шумные манеры: голос, мимику, внушительную жестикуляцию. Друскат загубил в себе актера, Штефан веселился и понукал его:

«Дальше, Даниэль, дальше».

Друскат продолжал:

«Скорее всего, он сказал: капиталисты в Хорбеке? Через мой труп! Разве что... – Он простодушно прижал руку к сердцу и скорчил невинную мину: – Разве что вы малость ужметесь на прокладке шоссе, эдак на крохотных полмиллиончика, и быстренько развернете по моей деревне асфальтовый ковер для французского парламента, я со своими людьми, разумеется, помогу...»

Штефан не мог отказать Друскату в догадливости:

«И откуда ты это знаешь?!»

«Махинатор паршивый!» – воскликнул Друскат, а Гомолла полунеодобрительно, полувосхищенно покачал головой.

Потом они плыли по Рюмицзее. Гомолла с Друскатом поднялись на палубу и, стоя у поручней, смотрели на берег между небом и водой, мимо проплывали прибрежные рощицы, огороженные жердями луга, поля, тянувшиеся до самых дальних деревень, земля была зеленая, а озеро синее и блестящее, как небо в тот весенний день. Гомолла бросил сигарету за борт:

«С нами в лагере сидел один человек, он бывал на Капри и говорил, что это самое распрекрасное место на свете. Не знаю. Что может быть прекраснее этого?»

Друскат не ответил, вместо этого он показал на берег: там появился голый бурый участок, казалось, будто кто-то пробил в зарослях ольхи широкую просеку.

«Волчья топь. Видишь запруду? Торфяная насыпь».

«На сей раз будет держаться?» – недоверчиво спросил Гомолла.

«Уже держится!»

На палубу вышел Гроссман, у этого человека были заслуги, Друскат знал, но не слишком симпатизировал ему. Дело в том, что этот Гроссман усвоил привычку шумно и утомительно насаждать оптимизм. Теперь он подошел к Гомолле и спросил:

«Ну? Разве не замечательная идея? Небольшая увеселительная прогулка, почему бы и нет? В конце концов, на борту лучшие из крестьян, председатели кооперативов. Ведь перед партсъездом не худо позаботиться насчет кульминационных моментов. Верно, товарищ Гомолла?»

Как он и ожидал, Гомолла похвалил его многозначительным:

«Недурно!»

Гроссман находился в приподнятом настроении и принялся растолковывать Гомолле и Друскату и без того им известное: после прогулки по озеру все вернутся в Хорбек, небольшая дегустация у фрау Прайбиш, плюс к тому сюрприз, он выдохнул заветное словечко «угорь», потом обсуждение результатов экскурсии, приглашена пресса, радио и так далее, ведь намечено принятие резолюции, но насчет этого он еще потолкует с обоими опытными товарищами.

«Пожалуйста».

Между тем на палубу вышли и другие пассажиры, давно был съеден неизбежный бисквит с творогом, давно выпит в прокуренной каюте кофе, всем захотелось подышать свежим воздухом, на озере дул ветерок. Штефан расправил плечи, проворно сделал несколько приседаний, даже побагровел от натуги, потом, перешучиваясь с коллегами, ловко пробрался поближе к центру дискуссионной группы. Вдруг он что-то проморгал? Гроссман как раз рассуждал, теперь Штефан мог слышать: в округе около шестисот кооперативов, добрая дюжина из них передовые хозяйства вроде Хорбека – Штефан скромно потупился, – но, Гроссман поднял вверх палец, между нами говоря, сто кооперативов, к сожалению, работают по-прежнему ниже нормы, а пятьсот – оратор схватил Друската за пуговицу, – как, например, Альтенштайн, сидят в середняках, перебиваются серединка-наполовинку. И теперь, мол, говоря о возможностях подъема сельского хозяйства в округе, в целом по стране, исходили из соображений улучшения работы среднего звена.

«Давай, Даниэль, – крикнул Штефан, – жми сюда!»

Смех.

Гроссман многозначительно кивнул, он вошел в раж, глаза засверкали, он говорил, как на трибуне собрания, и почти кричал, чтобы перекрыть шум судового двигателя:

«Товарищи! Если пятьсот кооперативов сумеют намолотить хотя бы на пару центнеров с гектара больше, на каких-то два-три центнера, товарищи, доход придется исчислять полумиллиардом».

«Тогда можно будет ликвидировать показательные деревни вроде Хорбека, баловней прессы», – крикнул Друскат и просиял в лицо Максу Штефану. Все вокруг зааплодировали, а Штефан, подняв бровь, иронически усмехнулся:

«Ты нынче слишком уж ядовит, малыш».

«Ну-ну, только не ссориться. – Гроссман шутливо погрозил пальцем. – Не стоит ругать газеты, товарищ Друскат, именно насчет тебя у нас есть кое-какие планы – в прессе. Мы хотим создать пример, которому смогут подражать другие. Пока точно не известно, как мы это назовем».

«Может, «альтенштайнская инициатива»?» – предложил Штефан.

«Может, – сказал Гроссман. – Как бы там ни было, вы в Альтенштайне должны показать, как перекрывают средние нормы».

Он взял Друската под руку, как видно собираясь прогуляться с ним по палубе и детально обсудить кампанию в печати. Но Друскат заартачился, упрямо продолжал стоять среди коллег и насмешливо произнес:

«Выбраться из середняков – ну-ка, расскажи нам, как это делается».

Гроссман слегка обиделся, высвободил руку и раздраженно сказал:

«Порвать с окаянной привычкой, как же еще? Порвать с халатностью, насаждая у вас в деревнях – пардон! – строгую организацию труда. Применение техники, сменная работа – все это слова, совершенно не известные в Альтенштайне, да и в других кооперативах!»

На протяжении всей этой тирады лицо Друската мрачнело, остальные председатели тоже были не в восторге от рассуждений товарища начальника отдела. Вот тебе и пилюля перед угрем, с позволения сказать, а они-то радовались! Все отвернулись. Гомолла был явно недоволен, а Гроссман поднял руки и примирительно воскликнул:

«Но товарищи! Деревня вроде Хорбека, которым мы любовались, не должна оставаться исключением!»

«Тут он прав! – к изумлению Гроссмана вскричал Друскат. – Тут я с ним полностью согласен».

Итак с кампанией в печати, кажется, полный порядок. Гроссман вытащил из кармана бумажку.

«Проект, – сказал он. – Мы уже подготовили воззвание. Прочти на досуге».

Друскат взял листок, пробежал глазами текст.

«Сегодня после обеда выступишь первым и дашь обоснование, – сказал Гроссман. – Согласен?»

Друскат опустил голову. В этот момент Штефан толкнул его в бок. Друскат поднял глаза, толстяк злорадно ухмылялся, сжимая в кулаке бутылку пшеничной.

«Что ж, – сказал он, поднося бутылку ко рту, – за полные мешки, Даниэль!»

Угря Анна Прайбитш приготовила на славу, по рецепту он именовался «свежим», к нему подали пикантный соус, разные салаты, овощи и компоты. Теперь гости сидели за столом, курили и разговаривали. Через час мероприятие кончится, дискуссия, надо полагать, пройдет благополучно, за день накопилась масса впечатлений, все были сытые и усталые, да и спорить было не о чем, воззвание явно будет принято единогласно.

Друскат, сидевший в конце стола, корпел над бумажкой, очевидно желая заучить текст предложения, порой что-то тихонько бормотал, время от времени устремлял взгляд в потолок, наверно, внес кое-где поправки, вот он отодвинул листок, вытянул ноги, оперся локтем правой руки на ладонь левой и пощипал пальцами губу. Он не заметил, что фройляйн Ида подобралась к нему со щеточкой и совком, она манипулировала весьма демонстративно, а он все не замечал.

Иде пришлось наклониться к нему.

«Даниэль», – прошептала она.

Друскат улыбнулся с отсутствующим видом:

«Что такое, Ида?»

«Помнишь, как мы потихоньку улизнули отсюда – Ирена, ты и я, – с тачкой? Макс Штефан праздновал свадьбу, почти двадцать лет прошло».

«Я этого никогда не забуду, Ида».

Фройляйн Ида вдруг хихикнула, потом стыдливо потупилась.

«Тогда меня в последний раз поцеловал мужчина».

«Ида, Ида». – Друскат тряхнул головой, потом взял ее за подбородок и, как двадцать лет назад, расцеловал старушку в обе щеки.

Ида со вздохом закрыла глаза и, высоко вздернув плечи, проговорила:

«Истинная дружба не старится, Даниэль!» – Она гордо вскинула голову и, шелестя юбками, ушла, точно унося из зала трофей. Она чуть не налетела на Анну Прайбиш, которая, скрестив на груди руки, прислонилась к двери. Ида хотела было шмыгнуть мимо, но Анна остановила ее, указав на стол Даниэля и на щеточку с совком, забытые Идой в благородном смятении:

«Твой инструмент, дорогуша».

Наверно, любовь все-таки может изменить человека, что ни говори, Ида не испугалась – смерив властную сестрицу гордым взглядом, она холодно проговорила:

«Прошу тебя, Анна, не надо сцен!»

Ида сердито махнула рукой, Анна равнодушно посторонилась, потому что в этот момент ее внимание привлек Гроссман, сидевший во главе стола рядом со Штефаном и Гомоллой. Он встал, постучал по рюмке и обвел взглядом собравшихся. Наконец воцарилась абсолютная и нетерпеливая тишина.

«Дорогие друзья! Товарищи! – начал он. – Кое-что в Хорбеке, и в этом мы могли убедиться, поставлено образцово. Повсюду заметна известная культура, и это не случайно, ибо культура базируется, так сказать, на экономике».

А экономика – примерно так аргументировал он – это самое главное, не так ли? В том-то и дело, хорбекцы сняли с гектара пятьдесят центнеров, а остальные и тридцать-то едва собрали. Разрыв в показателях становится недопустимым. По этому вопросу выступит товарищ Друскат, он же огласит текст воззвания ко всем кооперативам округа.

«Пожалуйста, Даниэль!»

Он жестом поднял Даниэля со стула, газетчики приготовились записывать, репортеры – фотографировать.

Друскат вышел на середину зала, пошире расставил ноги, он стоял в нескольких шагах от стола, напротив Гроссмана, Гомоллы и Штефана, крестьяне и бургомистры придвинули стулья так, чтобы видеть лицо оратора. В одной руке Друскат сжимал подготовленную бумажку, другой он нервно теребил непокорный чуб:

«Так вот, товарищ Гроссман, сто кооперативов отстают и несколько передовиков вроде Хорбека положения не спасают, а пятьсот кооператоров застряли в середняках – твоя статистика доказывает... диспропорцию в сельском хозяйстве, неравномерное развитие... В общем, мы сидим по уши в дерьме! Ситуация требует перемен – а ты считаешь, что можно добиться чего-то обычными методами. Больше порядка, больше усидчивости? Я эту чепуху и читать не стану!»

Гроссман, не веря своим ушам, уставился на Друската, потом в ярости вскочил:

«Изволь объяснить!»

«Воззвание основано на ложных посылках», – спокойно сказал Друскат.

Он разорвал бумажку на мелкие клочки, подошел к столу и высыпал их в пепельницу.

Мысленно все уже были дома, после обеда никто не ожидал сенсаций, и на тебе! Зал загудел, заворчал, представители Совета округа возбужденно полезли за сигаретами, закивали, поджав губы, или неодобрительно насупились. Гроссман простер руку к пепельнице и ледяным тоном произнес:

«Воззвание обсуждалось на коллективе, со специалистами, у нас в секретариате».

Друскат, который уже собирался сесть на место, повернулся к Гроссману:

«Здесь в зале тоже сплошь специалисты, и каждый понимает: что-то должно произойти, чтобы снова могли развернуться парализованные производительные силы».

Он заметил, как Макс Штефан иронически осклабился.

«Макс, я знаю, ты не очень высокого мнения о науке, но, может быть, мне удастся пояснить на примере. Тут как с погодой. Месяцами нет дождя, все сохнет и выгорает, нет, толстячок, тут плевок не поможет...»

Наконец-то шутка, смех разрядил напряжение.

«Нам нужна самая настоящая гроза, – крикнул Друскат, – дождь, долгожданный дождь. Мы в деревнях ждем нового, захватывающего, беспримерного, а ты... – Он круто повернулся и посмотрел Гроссману прямо в глаза. – Ты опять сыплешь лозунгами, годными на все случаи жизни вот уж двадцать лет. И в самом деле требуешь, чтобы мы тиснули это в газете. Нет!»

Друскат был возбужден, тем не менее от него не укрылось, что один из репортеров записал все на магнитофон, кассеты еще вращались. Он на секунду умолк и тут заметил, как Гроссман и Штефан – они сидели слева и справа от Гомоллы – с двух сторон навалились на старика, кто знает, что они там ему нашептывали. Однако Гомолла бесцеремонно отодвинул их и поднял голову. Он как будто бы одобрительно подмигнул ему?

«Скажи человеку, который четко организовал свой труд: еще четче, товарищ! Скажи работяге: работай еще прилежнее! Человеку, который себя не щадил: попотей-ка еще! Скажи измученному: нечего ссылаться на усталость! Знаешь, что он сделает? – Тут Друскат в самом деле хватил через край, он и правда выразительно постучал себя по лбу: – Он вот что о тебе подумает. – И весь зал захохотал. Друскат гаркнул, перекрывая хохот: – Или осатанеет от злости! Ненавижу, когда мы вычисляем прогресс подобными методами: снизим-де на пятьдесят процентов количество лесных пожаров. Так мы далеко не уедем!»

«А как надо? Как?» – крикнул кто-то.

Друскат живо обернулся, поискал глазами – это был один из его коллег.

«Надо широко применять технику, укрупняться, иного пути нет. Зачем нужны машины? Затем, чтобы изнашивались они, а не люди!»

И тут Друскат снова обратился к Гроссману:

«Дружище, если тебе нужен пример для газеты, пожалуйста, вели нам в Хорбеке и Альтенштайне свести воедино машинные парки во время уборочной или в посевную, вот такое я обеими руками подпишу!»

«Стоит ли из-за этого огород городить! Я знаю, у тебя сложности с уборкой. Свистни мне, если сам не справляешься», – наконец вмешался Штефан, а Гроссман докончил:

«Насколько я знаю товарища Штефана, он, разумеется, окажет социалистическую помощь».

Друскат покачал головой:

«Опять не более чем фраза».

«Это уж слишком!» – Гроссман, багровый от ярости, стукнул по столу.

А Друскат, улыбаясь, сказал:

«Между нашими деревнями и дороги-то нет. А тут с одобрения властей в Хорбеке асфальтируют улицу. Зачем? Чтоб тщеславные хорбекцы украсили свой хвост еще одним пышным пером?»

На сей раз хохоту не было конца.

Гроссман встал, замахал руками, точно надеясь таким образом унять вспышку веселья, но безуспешно.

«Тихо! – рявкнул он. – Теперь я хотел бы ответить товарищу Друскату...»

Но Друскат понял, что уже почти выиграл маленькое сражение в зале трактира Анны Прайбиш, в Хорбеке, и решил высказать все:

«Я еще не кончил! Дело ведь не в том, чтобы одиночки вроде хорбекцев вырвались как можно дальше. Нет, надо, чтобы не отставал ни один человек, ни одна деревня. Самое главное – равные шансы для всех! Но как этого добиться? Твоим воззванием? Слишком оно мелкотравчатое. Нам нужен крупный проект – революция! Пора наконец кончать с кооперативами старого типа, пора поломать границы деревень, работать на площадях, простирающихся от горизонта до горизонта, пора работать на земле, как в промышленности, только так мы все останемся в выигрыше и справедливо поделим богатство!»

Почему не слышно аплодисментов? Друскат озадаченно огляделся – неужели он со своими требованиями зашел слишком далеко, зарвался?

«Вы меня не понимаете?» – спросил он.

Наконец-то, снова ощутив себя хозяином положения, Гроссман сочувственно улыбнулся:

«Вернемся к фактам».

Он лениво шевельнул кистью руки, желая этим жестом отослать Друската на место, но тот не уходил, стоял посреди зала, широко расставив ноги, почесал в затылке, потом сказал:

«Ты прав, начинать надо с малого. Предлагаю прекратить асфальтирование Хорбека и вместо этого проложить дорогу между нашими деревнями. Согласны?»

Все, кроме Гроссмана и Штефана, подняли руки.

Друскат посмотрел по сторонам и широко улыбнулся:

«Подавляющее большинство «„за”».

После этого он наконец сел. Все ждали, что скажет председатель собрания, но Гроссман ошарашенно молчал. И то, что он в конечном итоге объявил собранию, явилось плодом долгих раздумий:

«Перерыв!»

Он подошел к Друскату и с угрозой сказал:

«Твое сегодняшнее поведение без последствий не останется, товарищ!»

Именно на это он и надеется, ответил Друскат.

Друскат не сразу разыскал в толпе толстяка Штефана. Тот взглянул ему навстречу, чуть искоса, как человек, которому при всем старании не удастся вставить нитку в игольное ушко, но Друскат давно научился прикидываться бодрячком, он по-приятельски угостил Штефана тычком в грудь и сказал:

«Макс, я говорил и о твоей выгоде. Смотри, если мы построим дорогу, холм перестанет быть непреодолимым барьером между деревнями, путь для техники открыт!»

«Демагог!»

Друскат ответил обворожительной улыбкой:

«Дружище, я выучился у тебя множеству вещей».

В этот момент Анна позвала его в заднюю комнату. Там ждал Гомолла. Он, ухмыляясь, сидел в кресле, нынче Анна потчевала шнапсом с особой торжественностью – поднесла рюмочки на серебряном подносе.