Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Хельмут Заковский
ДАНИЭЛЬ ДРУСКАТ
Роман
Перевод с немецкого

Предисловие

В литературе ГДР счастливо соединились молодость и зрелость, традиции и поиск. За ней стоит богатый опыт немецкого социалистического реализма прошлых лет, опыт творчества Иоганнеса Р. Бехера, Анны Зегерс, Бертольта Брехта, Вилли Бределя, Эриха Вайнерта – всех тех, чьи имена неотделимы от истории революционной пролетарской культуры в Германии, чье слово было действенным оружием в антифашистской борьбе 1933—1945 гг. Но это и поистине новая литература, обращенная к живым проблемам социалистического строительства, путь которой отмечен все более глубоким проникновением в сущность и сложности этото процесса.

Хельмут Заковский принадлежит к поколению писателей, заявивших себе в конце 50‑х годов. Он родился в 1924 г. в Ютер-боге, провел детство в Тюрингии, учился на лесовода. В 1947 г. Заковский вступил в ряды СЕПГ. Он работал в министерстве сельского и лесного хозяйства, в 1951—1958 гг. руководил лесхозом в Зальцведеле, в настоящее время – профессиональный писатель, живет в Нойштрелице.

Хельмут Заковский – член ЦК СЕПГ, член Академии искусств и вице-президент Культурбунда ГДР, неоднократно награждался Национальной премией ГДР, лауреат многих литературных премий.

Когда Заковский выступил со своими первыми произведениями, в литературе ГДР все увереннее утверждалась тематика, отражающая ломку старого жизненного уклада и формирование новых, социалистических отношений. «Мне хочется писать о проблемах и людях нашего времени», – заявил Заковский в предисловии к своей первой книге. Позже, став зрелым художником, он уточнил эту общую формулировку: «Шагать в ногу с эпохой для меня не вопрос техники, это прежде всего вопрос позиции, партийности: настойчивое стремление к переосмыслению постоянно обновляющихся общественных отношений и конфликтов».

Заявив о себе стихами и рассказами, Заковский обратился затем к созданию пьес и телесценариев и вскоре приобрел широкую известность как драматург («Даниэль Друскат», опубликованный в 1976 г., – первый его роман). Ныне его пьесы идут почти во всех театрах ГДР, телефильмы по его сценариям, привлекая живой интерес публики, побуждают критиков к дискуссиям о специфике этого жанра.

И в выборе тем, и в сфере художественных принципов примером для Заковского стал Фридрих Вольф, революционный писатель старшего поколения, одним из первых запечатлевший преобразования на селе. Вслед за Фридрихом Вольфом Хельмут Заковский продолжил в драматургии направление, которое ориентировалось на непосредственное отражение социальных процессов и человеческих судеб. Каждый день жизни молодой республики давал ему достаточно яркий материал. В фабулах его пьес удачно соединились конфликты и противоречия, связанные как с преодолением прошлого, так и со становлением нового. Острые, глубоко драматические ситуации развертываются на фоне широкой картины повседневности. В бытовых, семейных, трудовых заботах обретает конкретную неповторимость история страны, обозначаются пути развития новых отношений. Одной из главных тем творчества Заковского стало самоутверждение человеческой личности в мире социализма.

Свою первую пьесу по мотивам одноименного рассказа Х. Заковский назвал «Решение Лене Маттке» (1959). Она появилась в один год с романом Анны Зегерс «Решение», этапным для литературы ГДР. Пьеса Заковского не претендовала на масштабность. Речь в ней шла всего лишь о частном, но достаточно характерном случае. Крестьянка, безропотно сносившая тиранию пьяницы мужа, забросившего и семью, и работу, из стремления сохранить в глазах односельчан доброе имя семьи, на время болезни мужа принимает на себя его обязанности дояра и ответственность за кооперативный скот. Этот поступок, участие в общем труде меняют ее отношение к жизни. Маттке возвращается из больницы, но встречает его не забитая, безропотная Лене, а человек, которого уже нельзя вернуть к прежней покорности.

В литературе ГДР 50‑х годов преобладающей была тема противопоставления зарождающихся основ нового, социалистического уклада жизни фашистскому прошлому Германии и капиталистическим порядкам в ФРГ. Частым был мотив первого шага героя на пути признания новой действительности. Пьеса Заковского тоже посвящена первому шагу, но не в политико-идеологической сфере, а в социально-нравственной. Лене Маттке избирает новый образ жизни, и в этом ее осознанный шаг навстречу социалистическим отношениям.

В «Решении Лене Маттке» обозначились существенные особенности творчества Заковского, усилившиеся в последующих произведениях: интерес к скрытым духовным возможностям человека, проявляющимся в решающий момент, стремление к углубленному анализу нравственного облика персонажей.

Пьеса «Бабьи ссоры и хитрости любви» (1961) – неожиданно веселый вариант сельских Ромео и Юлии – обнаружила в молодом драматурге склонность к жанру социально-бытовой комедии, национальные традиции которой восходят к Генриху фон Клейсту и к Герхарту Гауптману, вкус к юмору, к приемам шванка, к сочной народной речи. Немудреный сюжет комедии грешит конфликтной облегченностью, но в нем по-своему сказывается главная особенность литературы ГДР 60‑х годов: усиление интереса к самой социалистической действительности и более глубокий анализ уже накопленного опыта социалистического строительства в ГДР.

Эта тенденция определила характер содержания пьес «Камни на дороге» (1960) и «Лето в Хайдкау» (1964) – произведений подлинно драматических, основанных на острых социально-психологических конфликтах. Хельмут Заковский стремился к всесторонней их разработке. Он отказался от привлекавшей его одно время мозаичной драматургии – серии маленьких сценок – и обратился к большим полотнам, позволяющим глубже раскрыть развитие духовного мира героев.

В многосерийном телеромане «Дорогами странствий» (1968) отчетливо выступила еще одна черта художественного дарования Заковского: его умение создать широкую панораму действительности. Острота драматических конфликтов сочетается здесь с эпической широтой.

В центре телеромана стоит ярко выписанный образ сильной духом женщины. Снова перед нами человек в трудных и противоречивых поисках счастья. Но на этот раз Заковский раскрывает судьбу героини, обращаясь к широкой системе исторических и социальных связей. Ее побуждения и поступки мотивируются далеко не однозначно, ее характер предстает во всей внутренней сложности. Он дан в развитии – телероман продолжает традиции воспитательного романа, имеющие в немецкой литературе глубокие корни. В известном смысле телероман «Дорогами странствий» можно рассматривать как драматургическую параллель к книгам о «непотерянном поколении» – о тех, кто вырос во времена фашизма, воевал в рядах гитлеровской армии, кто на себе испытал дурман фашистской идеологии и нелегкое освобождение от него («Чудодей» Э. Штритматтера, «Приключения Вернера Хольта» Д. Нолля, «Утраченная юность» В. Нейхауза, «Мы не пыль на ветру» М. В. Шульца и др.). Как и в этих произведениях, судьба и искания человека предстают здесь в своей обусловленности ходом истории, временем, оказавшимся в конечном счете победоносным для сил мира и катастрофичным для гитлеровского рейха.

В романе «Даниэль Друскат» сказался опыт Заковского-драматурга. Вместе с тем роман отразил возрастающую тягу писателя к эпической многоплановости, его живой интерес к современности, способность за днем сегодняшним не забывать о вчерашнем.

Роману предшествовала книга «Два центнера легкости» (1970), в которую вошли очерки и репортажи о людях новой Германии. В героях книги, прежде всего в колоритной фигуре председателя сельскохозяйственного кооператива Фрица Дальмана – очерк о нем дал название всему сборнику, – угадываются черты, воплотившиеся затем в некоторых персонажах романа. Энергичный, жизнерадостный, напористый Дальман прежде всего созидатель. Он работает споро и весело, убежденный, что социализм должен нести людям радость. В книге очерков показаны разные люди и по-разному сложившиеся судьбы, далеко не всегда счастливые.

В «Даниэле Друскате» Заковский пошел новым для себя путем: он отказался от последовательного изложения событий, построив роман как совокупность размышлений и воспоминаний центральных персонажей. Из этих воспоминаний, однако, вырисовывается достаточно полная и четкая картина жизни основных героев, жителей двух расположенных по соседству деревень: Хорбека и Альтенштайна.

Углубленное внимание к раскрытию духовного мира нашего современника, активного строителя социализма, – одна из ведущих тенденций развития литературы социалистического реализма на современном этапе. Она проявляется и в растущей дифференциации характеров, и в усилении интереса к психологическим аспектам, и в активизации нравственных исканий героев. Все это широко представлено в романе.

Внешней мотивировкой избранной писателем композиции романа служит нарочито усложненная ситуация: Даниэля Друската, председателя альтенштайнского кооператива, неожиданно арестовывают и увозят в прокуратуру, и пораженные односельчане теряются в догадках о том, что бы могло быть тому причиной. Дочь Друската, шестнадцатилетняя Аня, обходит соседей и друзей отца в надежде установить истину. От начала романа до последней его сцены проходят всего одни сутки, но за это время воссоздается вся жизнь Даниэля Друската, вся история здешних мест.

Сама по себе тайна Даниэля Друската весьма косвенно связана с основной сюжетной линией романа. Но включение рассказа о прошлом в повествование о настоящем далеко не случайно. Композиции романа присуща аналитическая направленность, отражающая характерное для литературы ГДР 70‑х годов стремление к подведению некоторых итогов, осмыслению пройденного республикой пути. В книгах многих писателей ведется разговор о том, каков духовный и нравственный облик людей, проживших почти четверть века в условиях социалистической действительности, какие черты формирует в человеке эта действительность, как соотносится в нем новое со старым, общественное с личным.

Весьма показательны в этом плане жизненные судьбы таких литературных персонажей, как Тео Овербек в «Присуждении премии» Гюнтера де Бройна, Давид Грот в «Выходных данных» Германа Канта, Руди Хагедорн в «Триптихе с семью мостами» Макса Вальтера Шульца, Эберхард Гатт в романе «В поисках Гатта» Эрика Нойча. Подобные книги дают почувствовать, какой значительный исторический путь пройден ГДР за сравнительно короткий срок.

Этапы этого развития проступают в романе Заковского в рассказах и воспоминаниях персонажей. Рассказы эти, всегда окрашенные индивидуальностью очередного повествователя, его интонацией, подобны вставным новеллам. Возникает широкая эпическая панорама действительности, художественное полотно обретает объемность, персонажи – реальность существования, их облик – зримость, их голоса – слышимость. В истории Друската прослеживается история преобразования немецкой деревни и связанных с этим процессом трудностей и конфликтов.

Прежде всего читателю открывается резкая разница, даже контрастность в уровне жизни Хорбека и Альтенштайна. Хорбек очень благополучное, образцовое хозяйство. Альтенштайн, расположенный в болотистой местности, никак не выбьется из нужды. Огромный труд по осушению болота принес лишь временные результаты, плоды его вскоре были сметены непокорной стихией. Даниэль Друскат приезжает в Хорбек и предлагает сообща восстановить запруду, подчеркивая, что это выгодно обоим кооперативам. Но старый друг Друската Макс Штефан не хочет объединения и не намерен помогать соседям.

Крестьяне двух расположенных по соседству кооперативов на своем опыте познают, что даже при социализме одинаковые затраты труда не всегда приводят к одинаковым результатам – неблагоприятные природные условия могут свести на нет самоотверженный труд людей, если они не вооружены могучей современной техникой. Маленькое хозяйство не способно в одиночку решить эту проблему, а сознание тех, кто побогаче, не всегда свободно от пережитков собственнической морали.

Социальный конфликт романа осложняется историей личных отношений между Друскатом и Штефаном, восходящих к традиционному для немецкой литературы мотиву дружбы-вражды: Макс Штефан, крупный, громогласный, умеющий жить в свое удовольствие (в этом он схож с Фрицем Дальманом), не слишком щепетильный в средствах, во многом противоположен Друскату, с его скромностью и совестливостью. Они воплощают разные принципы руководства, разные нравственные установки, разное понимание цели. Штефан видит цель узко, заботясь лишь о своем кооперативе, а Друскат – широко, в масштабах республики, но оба они одинаково настойчивы в ее достижении. Автор по-своему испытывает каждого из них: Штефана удачей, Друската бедами, слишком щедро выпадающими на его долю. Сурово испытывается и их дружба – ревностью, соперничеством, острыми разногласиями, доходившими и до рукопашной. Но дружба все же оказывается прочной, она преодолевает испытания.

История отношений Друската и Штефана, сопоставление этих двух характеров становятся основным предметом нравственных раздумий, подсказываемых читателю всем ходом действия, так же как и рассказами других персонажей, интересных не только своими свидетельствами о прошлом.

Каждый из них значим как личность со своим характером и судьбой: и коммунист Гомолла, бывнтий узник нацистского лагеря, а затем окружной секретарь СЕПГ, живо интересующийся делами Хорбека и Альтенштайна; и сестры Прайбиш – хозяйки сельского трактира – старые женщины, хлебнувшие горя на своем долгом веку; и жена Макса – Хильда Штефан, в юности любившая Даниэля; и рано умершая жена Друската Ирена, переселенка из Польши; и Розмари Захер, в прошлом служанка, а ныне образованный специалист.

Роман плотно населен персонажами и заполнен событиями, очень разными и вместе с тем вписанными в общую историю страны. В нем немало впечатляющих сцен – драматических, жанровых, лирических, отмеченных живой конкретностью характеров, природы, быта. Сцены часто контрастны. Рядом с трагическими эпизодами возникают бурлескные, рядом с драматическими кульминациями сюжетного развития – комические ситуации. Все это образует пеструю, несколько мозаичную, но внутренне целостную картину. В ней есть и мрачные и светлые краски, есть неподдельный трагизм и жизнерадостный юмор, есть недвусмысленная ирония и пафос утверждения. Случается и риторика. Но все же в романе есть полнота жизни, в нем есть движение истории, развитие характеров, раздумья об итогах и перспективах.

«Поиск счастья, желание понять, что это такое, как люди обретают счастье и почему иные не могут его найти, – вот центральная тема искусства», – сказал Заковский в одном из интервью. И далее он добавил: «...человек у нас может быть счастливым и может раскрыть свои дарования не за счет других, не вопреки другим, а только вместе с другими и на благо других».

Большинство произведений Хельмута Заковского, в сущности, написаны именно об этом.

Н. Лейтес

Глава первая

1. Многие, наверно, помнят нещадный летний зной того года: даже трава в лугах пожухла и высохла. Но крестьянам в Альтенштайне не забыть то лето из-за истории с Даниэлем Друскатом.

Они знали Друската, как любого, кто живет по соседству. Знали его привычки, походку, манеру говорить, одеваться. И о жизни Друската кое-что было известно, ведь он не раз преподносил сюрпризы.

Люди помнили, как много лет назад отнесли на кладбище молодую жену Друската, как он стоял у открытой могилы, в оцепенении, с сухими глазами, и крепко держал за руку маленькую дочку. Ей в ту пору было лет пять, тоненькие хвостики косичек с черными бантами, чересчур уж хрупкая для своего возраста – малышка, видно, в мать пошла, та вечно прихварывала, пока болезнь прежде времени не свела ее в могилу. Его тогда жалели, хотя кое-кто и не прощал, что он первый в деревне похоронил жену без пастора и колокольного звона. Вероятно, потому гроб и провожало столько народу; люди теснились в каменной ограде крошечного кладбища, пришел и сам старик Гомолла, секретарь Веранского райкома, из чего можно было заключить, как ценит Даниэля Друската партия. Гомолла сделал все как надо и говорил даже трогательнее, чем обычно удавалось пастору в таких обстоятельствах, – так по крайней мере считали многие, кто из участия или из любопытства присутствовал на печальной церемонии.

Люди жалели Друската и вместе с тем обижались на него, так как он не принимал сострадания. Нашлись в деревне и женщины, готовые помочь ему по дому и присмотреть за ребенком, но он отказывался: либо молча качал головой, либо в лучшем случае говорил: «Большое спасибо».

Он слыл чудаковатым, не был ничьим должником и ни с кем не панибратствовал. Однако в деревне очень быстро и совершенно естественно признали его своим.

Недели две назад он выступил с речью на окружной конференции СЕПГ и с тех пор стал известен по всей стране, о нем писали газеты, даже портрет опубликовали. Каждый мог заметить, что председатель из Альтенштайна человек серьезный, и каждый мог прочесть, с какой смелостью он называл своими именами вещи, о которых открыто не говорили, хотя они и возмущали многих на селе.

В понедельник под вечер его забрали. Все были в недоумении. А днем позже из деревни исчезла шестнадцатилетняя дочь Друската, Аня. Дом стоял на замке, стучи не стучи – не откроют.

Если не считать необычной духоты, вечер, когда забрали Друската, начался буднично.

Было, вероятно, чуть больше шести, так как продавщица мягко, но настойчиво выпроводила из лавки последних покупателей: шедших со смены трактористов и мастеровых, которые перестраивали полуразвалившийся деревенский трактир в загородное кафе. С бутылками пива в руках мужчины сгрудились у магазина, обступив молочный лоток, что-то рассказывали друг другу, прежде чем разойтись по домам, курили, потягивали пиво, временами, когда мимо проходили девушки, то один, то другой восхищенно присвистывал.

Все без исключения заметили автомобиль, который, подпрыгивая, въехал в деревню. Альтенштайн лежал в стороне от шоссе, и машины еще привлекали к себе внимание. Мужчины проводили автомобиль взглядом – черная лакированная «Волга», непонятно, почему этот цвет облюбовали учреждения? Трое пассажиров. Машина неторопливо, словно что-то выискивая, подскакивала на булыжной мостовой и наконец остановилась у палисадника Цизеницов.

Цизенициха, которая по причине водянки раньше срока вышла на пенсию и распухла от щиколоток до двойного подбородка, вечерами выползала на крыльцо. И дома и на улице она носила шлепанцы: туфли не лезли. Присесть на пороге, как другие женщины ее возраста, и всласть поглядеть, что творится вокруг, Цизенициха не могла – вставать трудненько, поэтому она вообще избегала садиться. К тому же, по ее словам, стоя лучше видишь мир, а миром для нее была собственная деревня. Женщина стояла почти неподвижно, опершись на штакетник, которому нелегко было выдержать ее, и только временами шевелила рукой, спасаясь от мух или отгоняя нахальную курицу, собравшуюся истоптать палисадник.

Так вот. «Волга» остановилась прямо у калитки. Что пассажиры люди непростые, Цизенициха смекнула сразу, по их поведению: обычно приезжие опускают стекло, а иной раз еще и подзывают к себе, чтоб разузнать дорогу. Эти – нет. Один вышел из машины, вежливо поздоровался и спросил, где живет Друскат.

Господи, затараторила Цизенициха, где уж тут заблудиться... последний дом, да-да, выбеленный... в деревне в толк не могли взять, зачем это он вселился в лачугу. Сад, конечно, неплох, только дом для председателя нашелся бы и получше. Говорят, жене его тут нравилось, да она уж лет десять, как умерла... и это в тридцать-то лет... ох, уж эта болезнь... сама-то она тоже не шибко ходит. Цизенициха твердо решила втянуть незнакомца в беседу и наконец прямо спросила:

– Вы, видать, нездешний?

Но тот лишь поблагодарил. Тут Цизенициха окончательно сообразила, что все это значит.

Так она и объявила на следующее утро в лавке. Господи, неужто можно быть такими непонятливыми – она подозрительным взглядом обвела собравшихся в лавке женщин: чужих нет, все свои.

– Госбезопасность, вот что, – прошептала Цизенициха и скрестила руки на могучей груди. Статная продавщица – она каждый понедельник ездила в райцентр сооружать отливающую рыжиной прическу, и кое-кто считал это признаком высокомерия, а то и буржуазности – поднесла руку к горлу:

– Не может быть!

– Вам говорят.

Цизенициха же видела все своими глазами. Ноги у нее никудышные, но, как на грех, именно в тот вечер у нее сбежала наседка...

– Еще пачечку маргарина. Достань-ка, Адель. Ты ошиблась, для теста я всегда беру тот, что по марке.

...Кто не знает истории этой дурищи, которая втихомолку высиживала в сарае тухлые яйца и наконец в один прекрасный день, гордо распушив перья, явилась во двор с единственным жалким цыпленком. Так вот, эта самая курица и сбеги в тот момент вместе с цыпленком, и мамаше Цизениц с криком «цып-цып» пришлось ковылять в шлепанцах к домику Друската, чтобы выследить безмозглую паршивку. Тут она и увидала, как они обступили чернявого – вовсе парень был не в себе! – и повели к черной «Волге». Господи, ка́к он на нее взглянул, прямо до костей пробрал. А Аня, обливаясь слезами, стояла в дверях и ломала руки, воображуля эдакая, не раз ведь забывала сказать мамаше Цизениц, который час.

Вот о чем поведала Цизенициха, величественно восседая на скамейке, пока женщины передавали ей продукты, которые она издали заказывала продавщице.

– Кило гороха. На суп, пока солонина осталась. Сидит теперь в тюрьме... с чего бы это?

Женщины вполголоса переговаривались, пожимали плечами, качали головой. Кто-то ведь рассказывал то ли на посиделках, то ли на полевых работах, припоминали они, что, мол, прямо жуть берет, когда на тебя такими вот горящими глазами смотрят. Он не иначе как с нечистым дружбу водит. Пожалеть можно бедняжку, которая угодит к нему в постель. Подробностей, правда, никто не знал, потому что те, кто об этом толковал, с ним постель не делили, а кто, может, и спал с ним, помалкивал. Разумеется, кое-что предположить можно. В конце концов председателю всего-навсего около сорока, вдовеет давно – силу-то куда девать? Сплетен, во всяком случае, хватало. Даже о жестокой драке Друската с соперником поговаривали.

Шуры-муры?

Да что вы! За это, к сожалению, никого не сажают. Неверным мужьям и поделом бы, да только тогда все до одной тюрьмы расширять придется.

Женщины захихикали. Потом вдруг кто-то сказал: за это чертово болото, за осушку. Друскат-де смошенничал, сто тысяч марок заграбастал. Сумма-то какая – помыслить страшно. Хищение народного имущества – вот как это называется.

Цизенициха снисходительно улыбнулась, поманила соседок ближе, еще ближе и на всякий случай покосилась на дверь.

– Помните, из соседней деревни, из Хорбека, много лет назад пропал один человек? Труп по сей день не сыскали.

Женщины отпрянули.

– Убийство?!

Кто прошептал это страшное слово? Все или никто? Может, только подумали? Сначала женщины молча переглянулись, а потом вдруг загалдели наперебой:

– Клевета!

– Наговоры!

– Смотри, как бы тебе не досталось!

Цизеницихе даже померещилось слово «гадюка». Это уж слишком. Если на то пошло, в местной газете среди объявлений вроде «Куплю приозерный участок» или «Продам спальный гарнитур в хорошем состоянии» встречались и сообщения типа «Фрау Х. искренне сожалеет о случившемся и берет свои слова назад».

Цизенициха презрительно хмыкнула, неуклюже поднялась со скамейки и вперевалку прошаркала к прилавку.

– Лично я об убийстве не заикалась! – На секунду она закрыла глаза, чтобы затем наставить палец на продавщицу: – Адель, ты свидетель!

У той слегка дрогнули веки. Разумеется, в случае необходимости она всякого могла призвать к порядку, так полагалось, но на сей раз она промолчала. Женщины, несомненно, взбудоражены, они любили Друската. Что ж, в нем действительно было нечто особенное. Одно неосторожное слово – и крестьянки, чего доброго, дали бы старухе взбучку среди всех этих ящиков с пивом и искусных пирамид из коробок стирального порошка и банок с тушенкой. «Боже упаси», – подумала продавщица, подвела черту под колонкой цифр на оберточной бумаге и спросила елейным голосом:

– Еще что-нибудь, матушка Цизениц?

– Посчитай, сколько с меня!

Друскат – убийца. Никто в это не верил. И все же слух из магазина пополз дальше. Немного погодя об этом прослышали и в соседних деревнях.

2. За столом сидели двое: мужчина и девочка. Однажды вечером – девочка тогда ходила в школу всего года два – она накрыла на стол, даже белую скатерть постелила и цветком разложила в корзинке ломтики хлеба: наверно, видела в кино или еще где-нибудь. Друскат обрадовался и похвалил малышку.

С того вечера Аня стала подавать отцу ужин, и эти полчаса были в их доме священны. Ведь утром, когда она собиралась на занятия, Друскат уже давно мотался по скотным дворам; в обед, если удавалось, он забегал в кооперативную столовую, девочка же обедала в школе. Только ужинали они вместе. И где бы он ни находился: на самом дальнем поле или на совещании, в бурю ли, в дождь ли – он всегда уходил домой, чтобы успеть к ужину.

Люди привыкли к этому, как ко многим его чудачествам. А если кому-нибудь все-таки было необходимо поговорить с Друскатом, он заходил к нему домой и выкладывал свои заботы. Вот и получилось, что Аня узнавала о делах кооператива, которыми занимался отец, а людей она различала по тому, как они относились к отцу: помогали ему или мешали.

В школе она занималась тем же, что и все дети, а Друскат учил ее, сколько денег в неделю можно истратить ка скромное хозяйство и как передавать отцу сообщения, которые люди оставляли для него. Скоро она поняла, что́ отцу слышать приятно и что, стало быть, лучше попридержать до вечера.

– И все? Никаких катастроф, никаких новостей, ничего больше?

– Тебе звонили, – сказала дочь, – только я не знаю кто: он не назвался.

– Странно.

Друскат ел неторопливо и без всякого удовольствия. Наверно, это от духоты так не по себе, жарища просто невыносимая. Он расстегнул рубашку, хотя с недавних пор стеснялся делать это в ее присутствии, потом, опершись подбородком на кулаки, слушал, как она рассказывала о своих маленьких происшествиях: о том, что было в школе и что натворил ее любимец кот – как-то раз в знак особой любви он притащил ей на кровать трех мышей.

Когда Аня рассказывала, ее лицо менялось, становилось оживленней, глаза блестели, ему это нравилось, и он думал: «Она красивая и когда-нибудь обойдется без меня и без моей помощи». Он воспитывал в ней самостоятельность, внушал, что каждый человек обязан за что-нибудь отвечать.

Девочка умна. Красивым да веселым в жизни легче, это верно, хотя едва ли объяснимо. Она же красива, но задумчива, порой слишком тиха и застенчива, как мать, от той она унаследовала темные глаза и черные волосы, с которыми едва справлялась.

Во всяком случае, хорошо, что после каникул она пойдет в городскую школу. Будет жить в интернате, среди сверстников. Друскат то и дело поглядывал на дочь, и девочка наконец спросила:

– У тебя неприятности?

Он откинулся на спинку стула, щелчком выбил из пачки сигарету и в свою очередь спросил:

– Интересно, у тебя есть друг?

Она засмеялась и подвинула ему пепельницу:

– Полно́! Не меньше, чем пальцев на руках.

– Охотно верю, но десять все-таки меньше, чем один, настоящий. Знаешь, иногда друг очень нужен, человек может попасть в такое положение...

– Ты мой друг, и вот надумал от меня отделаться, – перебила она, – подождать не можешь, пока я наконец уберусь в этот дурацкий интернат.

Аня уже не смеялась. Ей не хочется уезжать, с малых лет она противилась любым переменам, и в этом доля его вины: ведь после смерти Ирены он прикипел к дочери не меньше, чем она к нему. Порой он даже испытывал удовлетворение, замечая, что она не любит чужих. Отдал было ее в детский дом, няньки и воспитательницы старались изо всех сил, но девочка тяжко расхворалась, не смеялась, когда он приходил, и не жаловалась – еще тогда он впервые прочитал в ее глазах упрек. Пришлось забрать дочку домой, заведующая посоветовала. Такие случаи бывают.

Из года в год Аня упорно отказывалась ездить с другими детьми в лагерь, потому что это означало разлучаться на несколько недель с отцом, привыкать к незнакомым. И всякий раз он в конце концов уступал, тронутый привязанностью дочери и не в силах вынести укора в ее глазах, – не хотел травмировать ребенка, а может, сам чувствовал себя одиноко в деревне, среди всех этих людей. Думал, с годами все переменится. Сейчас ей шестнадцать, она почти взрослая и, на его взгляд, красивая, однако он никогда не слыхал, чтобы вечерами возле ее дома свистели мальчишки, как у других деревенских девчонок. Наверно, считают их чудаковатыми – его самого, Друската, и дочку.

– Я не люблю с тобой разлучаться, – сказал он, – но так надо. Мы уже сто раз говорили об этом. Получишь аттестат, пойдешь учиться дальше. Займись чем-нибудь поближе к сельскому хозяйству, ты уж и так кое в чем разбираешься. Нам обоим, – он схватил дочку за руку и внимательно посмотрел на нее, – нам обоим надо уметь обходиться друг без друга.

Плохо, что у нее глаза на мокром месте.

– Ну, чего реветь?

Она и ребенком вот так же беззвучно плакала, минутой позже забывая, из-за чего. И как прежде, вытирала слезы кулачками.

– Без причины, конечно, – сдерзила она и, своенравно тряхнув головой, отбросила за спину черные волосы. – Я ведь давно знаю: некоторым женщинам не терпится попасть к тебе в дом.

Ревнует. Забавные вещи довелось ему пережить с нею. Лет в семь или в восемь она еще забиралась к нему в постель по воскресеньям, когда он разрешал себе часок поваляться. Однажды он спросил ее:

«Зачем ты это делаешь? Отчего ты так любишь залезать ко мне в постель?»

«Потому что ты красивый», – совершенно серьезно ответила девочка.

Друскат невольно рассмеялся, но с того дня стал побаиваться преувеличенной нежности, какую обычно изливают на единственного ребенка. Играл с ней, как с мальчишкой, пытался приучить к женщинам. Но всякий раз, когда он приходил не один, девочка замыкалась. Не то чтобы она вела себя с гостьей вызывающе, нет. Если ее о чем-нибудь спрашивали, отвечала вежливо и приветливо, и все-таки равнодушно – так отвечают чужаку, интересующемуся дорогой. Наверно, потому они и не задерживались, а если какая-нибудь намеревалась заставить Друската сделать выбор, он выбирал своего ребенка, который был ему ближе всех людей на свете.