Текст книги "Даниэль Друскат"

Автор книги: Гельмут Заковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Кое-кому, кажется, это доставило бы удовольствие.

Она с упреком взглянула на Штефана. Тот сидел возле конторского шкафа, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Шляпу он надвинул глубоко на лоб и, казалось, решил вздремнуть. Этот здоровяк женщин обожал, вот только тех из них, кто занимал руководящие должности, он, пожалуй, недолюбливал. Во всяком случае, что касается фрау доктор Захер, то тут он стоял перед дилеммой: этакая красотка, а мнит себя спасительницей, грозной альтенштайнской девой. Ее усилия производили на Штефана неприятное впечатление: господи, никак вздумала направить свое копье против него? Поля шляпы скрывали его глаза, он делал вид, что вообще не принимает весь этот спектакль всерьез.

Розмари не удержалась и, обращаясь непосредственно к нему, спросила:

– Товарищ Штефан. Ведь тебе все это доставило бы удовольствие?

Штефан пожал плечами: он, мол, никогда и не скрывал, что считает насильственное вторжение в природу и в устоявшиеся экономические структуры делом рискованным.

Вот и проговорился! Розмари торжествующе оглядела присутствующих.

– И он, – воскликнула она, сверкнув глазами, – именно он хочет сесть на место Даниэля.

– На нем сидишь ты, – возразил Штефан, и эту несложную истину вряд ли можно было опровергнуть. Хохот альтенштайнских крестьян был явно на руку Штефану. Розмари попыталась сделать так, чтобы им стало не до смеха, и прибегла к весьма избитому приему: начала ставить противнику в вину высказывания, сделанные им тогда-то и там-то.

– Это ему, Штефану, – сказала она, – принадлежат слова о том, что, мол, таким занюханным кооперативом, как Альтенштайн, он сумеет руководить и по телефону.

Она добилась своего, крестьяне возмущенно зароптали.

Штефан, защищаясь, протестующе поднял руки.

– Говорил ты так или не говорил?

– Это было год тому назад, – попробовал оправдаться Штефан, – мало ли чего наговоришь в споре.

Так, значит, признался. Розмари кивнула и обратилась к Гомолле.

– И ты, – грустно сказала она, – ты, Густав, хочешь допустить, чтобы этот человек тут командовал?

– Сначала скажи, что тебе здесь нужно, – заметил Гомолла.

– Мне? – Розмари откинулась на спинку стула и положила руки на стол, словно хотела им завладеть. – Я твердо решила продолжать дело Даниэля. Если нужно, я готова навсегда остаться в Альтенштайне.

– Никак я ослышался, товарищ? – Гомолла приставил руку к своему уху. – Ты что же, бросила работу в Бебелове?

Ответ Розмари гласил: сначала необходимо заниматься самыми неотложными делами, так ее воспитывала партия, продолжить дело Даниэля – для нее сейчас важнее всего на свете.

Гомолла рассердился. Ведь ни за какие деньги не хотела оставаться в Альтенштайне! Он об этом знал и нередко возмущался неприкрытостью ее связи с Друскатом, которая, конечно, подрывала авторитет Даниэля.

Уж не думает ли она, спросил Гомолла – и в этом вопросе к молодой женщине, пожалуй, была доля издевки, – что руководство кооперативом поручат ей, любовнице Друската, уж не рассчитывает ли она, что кооператив перейдет к ней по праву наследования.

Услышав от старика эти оскорбительные слова, Розмари чуть не расплакалась. Ну нет, этому не бывать, она не станет реветь на глазах у всех этих мужчин. Мужественно проглотив подступивший к горлу комок, она злорадно воскликнула:

– Еще бы, ведь в руководство лезут другие!

Штефан оскорбился. Красотка в своем типично женском возбуждении смешивает понятия, не имеющие между собой ничего общего, придется поставить все на свои места.

– Видишь ли, я был противником этого проекта...

Ему не удалось договорить, Розмари запальчиво оборвала его.

– Ты им и остался, – выкрикнула она.

Наплевать, что она женщина, наплевать, что красивая, придется обратиться к другой тактике.

– Кто вздумает со мной тягаться, пусть пеняет на себя, – зло сказал он. – Все знают, что я могу позволить себе драться с поднятым забралом. Я никогда не пользовался слабостью другого. Я джентльмен, фройляйн доктор.

В ответ Розмари ехидно расхохоталась.

– Может быть, привести на этот счет кое-какие примеры?

– Прекратить! – рявкнул Гомолла и вскочил со стула. – Вот что, девушка, – продолжал он, – я всегда гордился тобой, твоей карьерой. Ты стала ученой, хотя и явно с анархическими замашками, а ругаешься, как в бытность на скотном дворе.

– Слава богу, – заносчиво отпарировала Розмари, – некоторые вещи не забываются. А против несправедливости я буду бороться всегда.

– Не понимаю, – заметил Гомолла, – образованная женщина – и такая наивная. Являешься сюда, плюхаешься на председательское кресло и вполне серьезно считаешь, что так можно разрешить все проблемы.

Подойдя к столу, он кивком дал ей знак освободить место. По какому праву он так обращается с ней, с женщиной, она не желает его слушаться. Не сводя глаз со старика, она продолжала сидеть, тогда Гомолла взял Розмари за руку и бесцеремонно потянул со стула. Потом в конце концов сам занял место за письменным столом. Устроившись там, он сердито взглянул на Розмари и на Штефана и столь же сердитым взглядом обвел кучку альтенштайнских крестьян, к которым теперь присоединился и Кеттнер.

– Посмотришь на вас – на душе кошки скребут! – сказал Гомолла. – Отныне я сам займусь альтенштайнскими делами, ясно? Лично! Итак, пожалуйста, товарищ Кеттнер, продолжай свой доклад. Как там у нас обстоят дела?

Кеттнер, все так же сидя среди крестьян, поднял голову.

– Печально, – заметил он, – как после похорон. Наверное, так бывало и раньше, когда люди сходились и спорили из-за наследства. Каждый из вас ведет себя так, словно Друската уже нет в живых.

Гомолла, Розмари, Штефан – все с удивлением воззрились на Кеттнера. Они почти не знали его, хотя им доводилось слышать его фамилию и время от времени встречать вместе с Друскатом. Но для них он оставался всего лишь одним из альтенштайнских крестьян. И вот теперь этот человек чуть ли не обвинял их, как он только решился? Гомолла насупился.

Кеттнер, упершись руками в колени, стал грузно подниматься с лавки. Для этого ему понадобилось некоторое время, что у подвижного Гомоллы вызвало гримасу неудовольствия. Уж слишком неповоротлив для своих лет, а ему ведь, пожалуй, лет тридцать с небольшим, размазня...

– Я не знаю, в чем обвиняют Друската, – сказал Кеттнер, сопроводив эти слова неопределенным жестом. – Рассказывают много всякой всячины. Да, действительно, нам нужны деньги для работ на Топи. Откуда их взять? Возможно, в бухгалтерских книгах обнаружено несколько неверных расчетов во имя нужного дела. Скандал! Нами сразу вдруг все заинтересовались. – Затем он подступил к Штефану. – Макс, – сказал он, – ты вот разыгрываешь из себя благородного, даже соизволил пожаловать сюда собственной персоной. А в прошлом году, когда Друскат в Хорбеке умолял о помощи, вы нас высмеяли.

Штефан поднял руку, как бы собираясь заявить решительный протест, но тут же опустил ее.

Кеттнер уцепился большими пальцами рук за карманы брюк и стал разглядывать красотку Розмари.

– Ваш белый «трабант», фрау доктор, иногда по воскресеньям прятался за домом Друската. Не знаю, что это – банальная история или настоящая любовь. Но я знаю одно: сегодня ваше решение уже никому не нужно. Вы приехали в Альтенштайн слишком поздно.

Розмари выдержала взгляд Кеттнера, его слова разозлили ее. Что ему известно о ней и ее истории? Сейчас она объяснит все.

– Мой дорогой Кеттнер...

– Дай ему сказать! – прикрикнул Гомолла.

– Да, я еще не кончил, – продолжал Кеттнер и, подойдя к Гомолле, уперся ладонями в письменный стол. – Друскат вернется, если вы встанете на его защиту. Он хороший человек. – Нагнувшись к Гомолле, он спросил: – Вы уже звонили прокурору?

Гомолла беспокойно засопел. Не иначе как выбирал подходящее ругательство из своего богатого арсенала.

Однако Кеттнер опередил его.

– И вот что еще, – сказал он. – Друскат говорил мне: «Кеттнер, когда меня нет на месте, ты меня замещаешь». Так мы договорились, так и теперь считаем. И ваша проблема: как тут, мол, пойдут дела дальше, вовсе не проблема. Я буду защищать интересы Альтенштайна. Кстати, я их знаю лучше кого-либо другого. Мои товарищи согласны. Стало быть – уж позвольте мне об этом сказать, – место, на котором вы сидите, принадлежит мне.

Гомолла потер пальцами веки. Затем, немного погодя, он сказал:

– Ну и врезал же ты мне, парень.

– Я не хотел вас обидеть, товарищ Гомолла...

– Ладно уж, ладно, – оборвал его старик. Отодвинув кресло, он встал и тоном человека, вынужденного примириться с неприятностями, сказал: – В конце концов, мы сами вас так воспитали.

Розмари играла серебряной цепочкой, висевшей у нее на шее. Это был подарок Друската. Она водила ею по губам и задумчиво следила за необычной сценой: Гомолла, легендарный герой сотен классовых битв, беспрекословно позволил какому-то молокососу одергивать себя, даже освободил ему кресло. Штефан, казалось, тоже не без злорадства следил за происходящим спектаклем.

После небольшой заминки председательское кресло за столом правления альтенштайнского кооператива занял наконец самый подходящий человек. Гомолла подсел к крестьянам. Старик был немного обескуражен полученной отповедью, это было заметно по тому, как он теперь попросил слова: прежде чем заговорить, он с преувеличенной скромностью поднял руку:

– Разрешите вопрос?

– Разумеется, – кивнул Кеттнер.

– Я всегда считал, – начал Гомолла, – что Друскату с трудом удавалось привлекать на свою сторону людей, что он слишком замкнутый. Тебе он не казался странным?

– Мы, альтенштайнцы, сперва тоже ему не понравились. Видишь ли, когда Друскат приехал к нам одиннадцать лет назад, и деревня была не то что сегодня, да и люди не те, какими стали теперь...

Со своим первым председателем они не поладили. Этот человек, по фамилии Баллин, приехал из богатого кооператива, его направили в отстающий Альтенштайн поднимать хозяйство. Но Баллин потребовал, чтобы жена и дети остались в родной деревне: семья не должна страдать из-за того, что его временно командировали в «тайгу», так пренебрежительно прозвали полоску за Топью. Да и сам он не хотел жить хуже, чем дома, поэтому продолжал получать прежнее жалованье: ведь с кооперативным хозяйством в Альтенштайне дело обстояло из рук вон плохо, как говорится, едва сводили концы с концами, и крестьяне зарабатывали гроши.

Баллин слыл хорошим хозяйственником, но бывал в деревне только днем. Он не жил среди альтенштайнцев, у него была своя жизнь, и поэтому он не сумел завоевать у людей доверия. Крестьяне старались насолить ему, где только могли; с каждым годом он все больше брюзжал и жаловался, так что руководство вынуждено было в конце концов отозвать его. Крестьяне отпраздновали это как победу и даже обмыли ее. Но велико же было их разочарование, когда они узнали, что председателем наметили поставить Даниэля Друската из Хорбека. Он был известен как человек беспощадный и резкий, альтенштайнцы, видно, попадали из огня да в полымя. Они встревожились, и не без оснований. Окружное руководство пыталось как-то подсластить им «пилюлю», а может, хотело и самому Друскату дать осмотреться. Как бы там ни было, но тогда, в 1960 году, кооперативу выделили стадо племенных коров. Кеттнер еще помнит день, когда коровы голландской породы были доставлены из Верана на пароме по озеру. Это был как раз день приезда Друската в Альтенштайн. В ту пору Кеттнер работал бригадиром полеводческой бригады и, стало быть, отвечал только за распределение кормов по скотным дворам, но его одолевало любопытство взглянуть на драгоценное стадо. Пополудни он отправился на мотоцикле через Топь к дому паромщика, чтобы глазом знатока оценить, что за коров прислали из Голландии? На заднем сиденье расположился Бернингер, помощник дояра Мальке. Поездка была утомительной и опасной, поскольку Топь в то время была еще непроходима. Кеттнер осторожно вел мотоцикл по скользким тропкам, петлявшим вдоль камышей и кустарников, объезжал глубокие рытвины и маслянисто поблескивающие разводья, чтобы не застрять в трясине. Так они наконец добрались до старого дома паромщика.

Шум мотора, наверно, предупредил хозяйку. Фрау Цизениц, облаченная в мешковатое платье, закрыла ворота коровника на засов и, заслоняясь рукой от солнца, разглядывала крестьян.

«А, это вы!»

Она прошлепала к водокачке и окунула в колодезное корыто голые руки. Они – как с удивлением заметил Кеттнер – были по локоть забрызганы кровью. Кеттнеру стало не по себе, и, чтобы избежать рукопожатия, он крикнул:

«Где стадо?»

«Стадо? – насмешливо спросила фрау Цизениц. – Если ты имеешь в виду те двенадцать коров, то они на выгоне».

«Их должно быть тринадцать».

Цизениц вытерла руки о дерюжный фартук.

– Можешь сам посчитать.

Так они и сделали: перегнувшись через ограду выгона, стали считать, коров действительно оказалось только двенадцать. Наперебой расхваливая скотину – одна лучше другой, – они потрепали особенно доверчивых по холке. Какие они все упитанные, какая у них блестящая шкура, большое подспорье бедному кооперативу.

Вдруг Кеттнер и Бернингер услышали удары топора и грубый хохот. Звуки доносились из коровника. Вскоре им удалось выяснить причину смеха. Распахнув ворота коровника, они увидели Мальке, орудующего топором: он высоко вскидывал его над головой и с треском вонзал между ребер заколотой коровы, которая свисала с крюка. Мальке со знанием дела разрубал тушу на куски, в то время как Грот возился со зловонной требухой. Цизениц протянула им бутылку шнапса. Нет, Кеттнер пить средь бела дня не станет, Бернингер, поблагодарив, тоже отказался. Им хотелось выяснить, что произошло. Животное поранилось при переезде на пароме, смертельно поранилось, Мальке и Грот удрученно пожали плечами. Оба разыгрывали простачков, бросая друг на друга печальные взгляды. К сожалению, им ничего не оставалось, как заколоть ее. Оглушительный, гомерический хохот. Наконец Мальке раскрыл карты: прежний председатель смылся, новый еще не вступил в должность, стало быть, парадом командуют пока сами крестьяне. Давай поживем сегодня, братишка, давай поживем, неизвестно, что будет завтра. Корову будем лопать. сегодня вечером всей деревней, старуха Цизениц уже заложила в печь хворост, остальное мясо поделим между семьями, короче, сегодня вечером все званы в дом паромщика на праздник по случаю убоя скотины. С этими словами Мальке снова занес над головой окровавленный топор, но, перед тем как ударить, помедлил и, покосившись через плечо, предупредил:

«Ветеринара найти не удалось. Так что не болтать насчет вынужденного убоя. Как всегда, все останется между нами».

Вот так было в Альтенштайне одиннадцать лет назад, таким вот весельем начался тот день, когда Друскат приехал из Хорбека. Не прошло и двенадцати часов, как веселью нежданно-негаданно настал конец.

Альтенштайн был маленькой деревушкой, в кооперативе насчитывалось человек тридцать, но на праздник по случаю убоя в дом паромщика пришли не все, хотя, наверное, большинство. Среди гостей были Мальке с женой, изнуренной работой женщиной, супруги Хинцпетер, оба работавшие в полеводческой бригаде, Грот, один из убойщиков, со своей супругой, помощник дояра Бернингер с женой, а также еще не женатый Кеттнер – он, правда, не одобрял повод для гулянки, но пришел, потому что хотел побыть с людьми. Под вечер крестьяне с женами потянулись к Топи. Мужчины напропалую курили, чтобы отогнать комаров, которые тысячами роились над осокой. Некоторые супружеские пары, испугавшись блуждающих огней (поговаривали, что кое-кого они уже сбили с пути), двинулись к дому паромщика на веслах. Когда-то в этом доме располагался популярный среди туристов ресторанчик, еще и теперь Цизеницы держали там скромный стол для любителей водных прогулок и не слишком требовательных гостей. Гостиная, отделанная и обставленная прежними хозяевами в старонемецком стиле, давно пришла в запустение. Тот, кому однажды довелось отведать у облаченной в невообразимые тряпки фрау Цизениц, яичницу-глазунью, кому пришлось наблюдать, как она невозмутимо смахивала фартуком со стола пивные лужи, как ленивым движением сгоняла с тарелки мух и, пробурчав «на здоровье», ставила ее перед гостем, – у того невольно пропадала охота заходить сюда вторично.

В тот вечер накануне «праздника» мухи досаждали не слишком, хозяйка опрыскала лавки, столы, тарелки и скатерти мушиным ядом «МУКС», блестящим достижением отечественной химии. Она довольно долго расхаживала по помещению со стеклянной трубочкой во рту и изо всех сил надувала щеки, чтобы ядовитые облака лучше действовали. К ее чести, следует сказать, что куски жаркого она накрыла листами местной газеты. Ее труды не пропали даром – теперь мухи лежали под столом.

Крестьянам это не мешало, они с аппетитом ели и пили все, что было выставлено на стол, главное – всего было вдоволь. Сомнения насчет обстоятельств вынужденного убоя, которые в начале праздника, наверно, обуревали кое-кого, давно рассеялись. Произошло это не сразу, а постепенно, по мере того, как одна за другой пустели бутылки шнапса. Все были веселы и довольны, все смеялись и хвалили хозяйку, которая и в этот вечер не отличалась опрятным видом, но зато, надо отдать ей должное, положила немало трудов на приготовление блюд. Жаркое, как, с наслаждением чавкая, заметила фрау Бернингер, прямо тает во рту, то же подтвердила фрау Грот, хотя, как она заявила, ей больше по душе жареная корейка. Цизениц скромно отвергала похвалы, которые теперь расточали ей со всех сторон. Коровка-то, мол, была совсем молоденькая, потому мясо и нежное. При этом она доверительно переглянулась с Мальке, который одним ударом отправил на тот свет корову, весившую, пожалуй, не один центнер.

Цизениц выпил не больше других, но его развезло, практики не хватало: жена держала его в черном теле. Цизениц попытался поддержать компанию задушевной песней. «Тридцатого мая – конец света, давайте же выпьем за это», – голосил он. В этот момент постучали, и фрау Цизениц, легонько шлепнув своего супруга по губам и призывая его угомониться, крикнула в сторону двери:

«Сетодня закрыто!»

Но дверь все-таки отворилась, и в комнату вошел Друскат.

Откуда он узнал о гулянке в доме паромщика? Как нашел дорогу через Топь? Лишь позднее выяснилось, что кое-кто из женщин был знаком с четой Друскатов. Люди видели, как к их дому утром подъехал грузовик с мебелью. Сначала женщины останавливались просто из любопытства, но потом – ведь смешно стоять сложа руки и смотреть, как другие надрываются, – потом они стали помогать жене Друската расставлять вещи. Молодая женщина казалась исхудавшей и бледной, как выяснилось, она только что оправилась от болезни. Это дело альтенштайнским крестьянкам было знакомо, мужчины не обращают внимания ни на грипп, ни на другие болезни, им только рожать успевай. Вместо того чтобы дать жене отлежаться – переезд. Лучше бы уж фрау Друскат осталась в Хорбеке, Альтенштайн – такая дыра, жить здесь все равно что у черта на куличках, как образно выражается фрау Мальке, супруга дояра, звон церковных колоколов и то уже чуть ли не сенсация, поскольку он нарушает серое однообразие будней. Посудачив немного между собой за расстановкой мебели, они прониклись друг к другу симпатией. Вот так крестьянки и пригласили фрау Друскат – правда, они тогда и не подозревали, что за жаркое уготовано им в доме паромщика.

«А мы видим – свет горит, слышим – поют. Да входи же!» – сказал Друскат и втащил жену в комнату.

Фрау Цизениц потупилась и прошипела своему супругу:

«Это ты, осел, не запер дверь».

Потом она подняла голову, и Друскат обратил внимание на подбородок, состоявший из множества складок.

«Извините, господа хорошие, – произнесла фрау Цизениц, холодно глядя на них, – но мы тут сегодня в кругу своих и, к сожалению, на гостей не рассчитывали. Всего доброго!»

Испугавшись этой злюки, Ирена хотела было уйти, но Друскат крепко держал ее за руку. Кеттнер оказался среди крестьян единственным, кому днем уже довелось разговаривать с Друскатом в конторе кооператива. Он отодвинул свой стул, грузно поднялся и смущенно сказал:

«Минуточку! Да это же Друскат, новый председатель с женой».

Фрау Цизениц бросило в жар, лицо ее вздулось и покраснело:

«Святая Мария, откуда же мне знать», – перекрестившись, сказала она.

«Ничего, ничего».

Друскат подошел поближе и в знак приветствия постучал костяшками пальцев по столу.

«Так мы можем присоединиться?»

Фрау Цизениц с поспешностью, на какую она была только способна, вскочила со стула и вперевалку направилась к шкафу, чтобы достать два прибора. Кеттнер притащил стулья, все потеснились, точно стадо перед грозой, и Друскаты сели. Они сидели за столом обособленно, праздник был нарушен, разговоры как-то сами собой прекратились, и никто больше не смеялся. Нависло тягостное молчание. Они разглядывали друг друга, крестьяне и чета Друскатов, и, кажется, не чувствовали при этом никакой взаимной симпатии. Одни от смущения покашливали, другие, лишь бы что-то сказать, говорили «да», третьи отвечали «вот так-то».

Друскату не хотелось в первый же вечер идти на пирушку, но Ирена настояла. Она ужасно давно не бывала на людях, да и неудобно отказываться от приглашения. В конце концов, чтобы угодить Ирене, он согласился. И вот теперь испытывал неловкость, чувствовал настороженное отношение к себе и знал, что молчать ему нельзя и придется снова разыгрывать оптимиста. Несколько дней назад он поступил так же в присутствии Гомоллы. Итак, вперед! Изобразив на лице дружескую ухмылку, он вдруг хлопнул в ладоши, правда слишком уж громко и весело, и сказал:

«У вас тут прямо как на свадьбе!»

Оглядев собравшихся, он, казалось, удивился, не обнаружив среди них молодоженов.

«А где же невеста? – поинтересовался он. – Ну да не беда, за столом и так сплошь красотки».

Тут некоторые женщины смущенно прикрыли рты ладошками и захихикали: как мало нужно человеку, чтобы почувствовать себя счастливым. Одна только фрау Цизениц уловила в комплименте Друската какой-то подвох, как видно, она трезво оценивала собственную внешность, хотя на всякий случай ощупала свою неряшливо заплетенную косу, теперь уже растрепавшуюся, и недружелюбно уставилась на председателя.

Ирена познакомила мужа с фрау Мальке, Бернингер, Грот и Хинцпетер, толстуха хозяйка представилась сама: ее, мол, зовут Цизениц с парома. Затем женщины по примеру Ирены стали представлять своих мужей. И было очень смешно, когда они просто говорили:

«Это мой».

Они произносили эти слова со скромной гордостью или смущенным шепотом: все зависело от состояния, в котором пребывал представляемый. Кое-кто из мужчин, к сожалению, уже хватил через край. Цизениц, например, следил за церемонией знакомства, уже слегка обалдев и вытаращив глаза. С недовольством заметив это, его половина яростно схватила тщедушного муженька за шиворот и под дружный хохот гостей стащила со стула.

«А это мой, – горько воскликнула она. – Ах, с каким бы удовольствием я его поменяла!»

При упоминании об обмене Цизениц протестующе задергался на вытянутой руке своей супруги. Он тоже с удовольствием поменялся бы, пропищал Цизениц, сию же минуту. Фрау Цизениц саркастически захохотала и крикнула:

«Ах ты, сморчок сушеный! Да кому ты нужен?»

Она бросила Цизеница и подхватила поднос с жарким. Обессилел ее супруг, жаловалась она, не помогает и то, что она такая прекрасная кулинарка. Пожалуйста, пусть господин председатель и его супруга сами убедятся. И, обратившись к гостям, она воскликнула:

«Прошу угощаться!»

Ей не пришлось повторять дважды. Гости, напуганные появлением председателя, теперь словно почувствовали, что все улажено. Зельма Цизениц отделалась шуткой, председатель от души посмеялся, стало быть, можно как следует приналечь на еду. Первое время слышны были лишь аппетитное чавканье, стоны наслаждения и скрежет ножей и вилок. При этом особенно усердствовали женщины, в присутствии Друскатов им хотелось как можно изящнее обращаться с приборами, что, правда, давалось не без усилий. На какое-то время видны были лишь жующие челюсти да склоненные над тарелками головы.

Так продолжалось до тех пор, пока Друскат не спросил:

«А по какому поводу праздник?»

Звон и скрежет постепенно смолкли, челюсти замедлили свою работу, а головы еще ниже склонились к тарелкам. Друскат не понял, в чем дело.

«Что, не вкусно? Прекрасное жаркое, – сказал он, – просто великолепное».

Он повернул голову к Цизениц, и на сей раз хозяйка дома приняла комплимент и ответила любезным кивком. Он в самом деле не врал и ел с удовольствием, да и молодой жене еда как будто пришлась по вкусу.

«Какой-нибудь особый повод для торжества?»

На этот раз вопрос Друската был обращен к хозяйке дома.

«Ах, господи!»

Фрау Цизениц засмеялась было своим булькающим смехом, но вдруг умолкла и благовоспитанно прикрыла рот рукой, словно неприлично рыгнула в изысканном обществе. Тем временем ее супруг решил воспользоваться случаем и хотя бы частично расквитаться за унижение. Он посмотрел на председателя таким пронзительным взглядом, что тому пришлось отвести глаза в сторону. В Альтенштайне, заявил он, особых поводов для веселья не требуется или, иначе говоря, повод для праздника всегда найдется, сегодняшнее торжество, к примеру, можно было бы приурочить к вступлению в должность нового председателя. Цизеница наградили аплодисментами.

«Согласен», – сказал Друскат и спросил, нельзя ли купить в этом доме выпивку.

Хозяйка, разумеется, тут же об этом позаботилась, она сделала знак супругу, и тот принес две большие бутыли самогонки. Этого достаточно? Друскат кивнул, тогда он еще не знал аппетитов альтенштайнцев. Налив каждому, он поднял свой стакан.

«Только без речей, – брякнул Бернингер. – У нас в Альтенштайне перебывало много председателей, все умели здорово пить и красиво говорить, только вот ни одному не удалось у нас продержаться».

«Да, да, – с усмешкой ответил Друскат, – вы всех их согнули в бараний рог».

Мужчины захохотали. Смех их звучал одобрительно, видно, новый-то – парень не дурак, знает, что его ждет в Альтенштайне. Они вдруг выросли в собственных глазах. Пусть они не самые передовые в округе, но ребята, кажется, что надо, недаром перед ними все пасовали. Конечно, о них рассказывают всякие страшные истории, что Альтенштайн, мол, захолустная деревенька, что там, мол, до сих пор водятся блуждающие огни. Но и здесь можно найти утешение – они подняли стаканы.

«Правда, – воскликнул Бернингер, – лучше уж захлебнуться в шнапсе, чем в болоте».

«Ведите себя как следует, – прикрикнула на разбушевавшуюся компанию жена дояра, – а то человек подумает, что попал к разбойникам».

Дояр с презрением отмахнулся от супруги – пусть помолчит. Не спеша он подошел к Друскату и, доверительно положив ему руку на плечо, спросил:

«А у тебя тоже рыльце в пушку, браток?»

«Ты это о чем?»

Мальке оттянул пальцем нижнее веко и сказал:

«Что-то ты натворил, иначе бы сюда не сослали».

Друскат покачал головой и осторожно отстранил наглеца. Потом он все-таки произнес речь:

«Знаете, что бы я ни сделал в Хорбеке хорошего или плохого, вас это не должно интересовать. Я тоже не стану допытываться, чем вы тут занимались в Альтенштайне. Пусть все будет предано забвению. Ведь почти у каждого человека есть на душе поступок, о котором ему не хочется вспоминать. С этого дня мы начнем сначала, все вместе. Начнем работать лучше, чем раньше. Вот что привело меня к вам, вот почему я сюда приехал. Добровольно... Никто меня не высылал».

«Агитаторов мы уже навидались», – выкрикнул Бернингер.

Друскат встал за стулом Ирены и обхватил ее тонкое личико. Она откинулась назад и прислонилась головой к его груди. Женщин эта сцена тронула, их мужья с ними так никогда не обращались.

«Я привез с собой жену и ребенка, – сказал Друскат. – Мы не просто хотим поселиться в вашей деревне, мы хотим чувствовать себя дома среди вас, среди людей, которые не подсиживают друг друга и не держат камень за пазухой».

Ирена стиснула его руки.

«Мне кажется, мы находимся среди надежных людей, – продолжал Друскат. – Вот вы сидите здесь все вместе, едите и пьете, правда несколько многовато, но вам нравится быть вместе – это хорошо. Кто хорошо веселится сообща, те будут сообща хорошо работать. Нам это необходимо, и мы, безусловно, добьемся этого, если будем доверять друг другу. Доверие – вот самое главное. Свое доверие я вам предлагаю, ваше – постараюсь завоевать. Вот мой тост. Давайте выпьем за доверие».

Он помог жене подняться со стула и, знаком дав понять, чтобы вставали все, крикнул:

«Ну, ну, давайте хоть раз поторжественнее».

Послышалось шарканье ног и двиганье стульев. Все, кто находился в доме паромщика, встали: одни с трудом, другие с неохотой или пожимая плечами. Боже мой, что бы все это значило? Фрау Цизениц со стоном возвела глаза к прокопченному потолку, но в конце концов и она перевела свою чудовищную массу из сидячего положения в стоячее.

«За доверие!»

Ирена с Друскатом обошли всех гостей и с каждым чокнулись.

«Ведь это похоже на клятву», – заметил Кеттнер.

«Да, – согласился Друскат, – нечто в этом роде».

Вернувшись на место, он почувствовал, что проголодался, – ведь он проделал сегодня немалый путь.

В комнате снова стало шумно, усаживаясь, гости двигали стульями, послышалось хихиканье, бормотанье, вздохи. Наконец всем удалось расположиться поудобнее. Друскат произнес тост, и, как подтвердил взгляд жены, он сделал свое дело хорошо. С облегчением Друскат стал подкладывать на тарелку жены еду, но положил, наверное, слишком много: она отнекивалась, а он в шутку грозил ей. Какое-то время они не замечали, что ели в одиночку, остальные давно уже ни к чему не притрагивались, наблюдая за Даниэлем и Иреной, словно за чем-то из ряда вон выходящим.

Через некоторое время Друскаты почувствовали, что все молчат и что они находятся в центре внимания. Они почти одновременно подняли глаза от тарелок.

«Что-нибудь случилось?» – спросил Друскат.

Нет, вроде ничего не случилось.

Друскат хотел было снова склониться над едой, как вдруг Бернингер сказал:

«Только вот... с нами еще никто так не разговаривал, я имею в виду, вот так просто, по-человечески то есть. Нам вечно твердили: вот это можно, а это нельзя».

«Твой предшественник, – сказал Кеттнер, – правил с помощью приказов и запретов».

«Правильно, – крикнул Мальке, – за это мы его с дерьмом и смешали».

Наконец снова раздался смех.

«Дело прошлое». – Друскат махнул рукой.

Он поискал в кармане носовой платок, вытер рот и сказал:

«Кстати, я приехал к вам в Альтенштайн не с пустыми руками. Мне пришлось долго осаждать окружное руководство, пока там наконец поняли, что необходимо дать нам какой-то шанс здесь, на Топи. Нам обещали выделить стадо коров ценной голландской породы, каждая корова достойна золотой медали».