Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

28

 
Держи подальше мысль от языка…
 

В. Шекспир. Гамлет

Повесив куртку на вешалку в виде железной палки с рожками, Ника пристроилась в конец немногочисленной очереди.

Возглавляла эту очередь старушка из питерской богемы. Таких ни за что не встретишь в провинции. На крашеные смоляные кудряшки она водрузила огромный берет – зеленый, бархатный, с задорным перышком на боку. Зелеными и бархатными были также бриджи с манжетами под коленками. На оранжевой блузе белело пышное жабо.

«Интересно, для чего бабулька решила запечатлеть себя в этаком эпатажном наряде – на память правнукам или для подарка поклоннику? От такой всего ожидать можно!» – подумала Ника. Сама же она пожаловала в фотографический салон ради нового членского билета клуба «Юный стрелок».

– Мне на документик, пожалуйста, – сказала бабулька, заходя за шторку, – а то у меня прежний на улице Скороходова из сумочки выкрали. Представляете, кошелек не тронули – а я только-только пенсию получила! – ключи от дома целехоньки, а удостоверение почетного члена ДООПОП умыкнули. Самое ценное, что у меня есть! Я ведь самолично его двадцать лет назад основала, когда мой муж, начальник пожарной бригады, выехал на пожар и погиб при исполнении служебного долга, спасая самого…

Фамилию спасенного «самого» Ника не расслышала, зато вся очередь тут же узнала, что загадочный ДООПОП – это Добровольное общество охраны пожарных от пожаров.

Никины раздумья о том, что могла делать на улице Скороходова старушка в бархатных бриджах, прервал детский голосок:

– Мама, давай туда съездим, купим сапоги-скороходы. Их ведь там продают?

– Не знаю… – пробормотала слегка задремавшая в очереди мама.

– А вы как думаете? – Девочка повернулась к Нике.

– Да, конечно, – с серьезным видом произнесла Лосовская. – По-моему, у всех людей на этой улице имеется дома по паре волшебных сапог – на всякий пожарный случай. А еще могу тебе рассказать по секрету, что жители Гороховой улицы каждый день едят на обед гороховый суп, а на улице Зверинской в домах обитают не люди, а жирафы, слоны, бегемоты и другие звери…

Ника приготовилась уже расписать особенности улиц Моховой, Ракова и Миллионной, где всё-всё-всё поросло зеленым мхом и раки ползают туда-сюда стадами на радость любителям пива, а миллионы валяются аккуратно упакованными банковскими пачками на всех углах… Но смышленая девчушка решительно прервала завравшуюся тетю:

– Нет, на Зверинской не звери живут! Там живу я, с мамой и дедушкой, – и отправилась за шторку на смене вышедшей богемной старушке.

Фотография девочки была сделана за пару минут. Настал черёд Ники, и, входя в рабочий зал, она привычно заволновалась. От яркого света она всегда моргала в самый ответственный момент. Но сейчас ее охватили иные эмоции – девушка очутилась в очень необычном помещении с черно-белыми фотографиями на белоснежных стенах, ярко контрастирующими с красным металлическим стулом для клиентов.

Пока фотограф, молодая женщина, готовилась к съемке, Ника рассматривала фотографии на стенах. На одной была странная вызывающе-агрессивная композиция, составленная из деревянных детских кубиков, на другой – чайный сервиз, но отнюдь не располагавший к душевным посиделкам: здесь были чайник-параллелепипед, квадратные блюдца и кубические чашки с прямоугольными ручками.

Еще здесь висели три отличного качества репродукции: «Черный квадрат» Малевича, «Венера Милосская с ящичками» Дали и «Девочка на шаре» Пикассо.

Ника засмотрелась на последнюю картину.

– Вам она нравится? – перехватив взгляд клиентки, женщина-фотограф улыбнулась.

– Да, очень, – честно призналась Лосовская. – Тем более, что здесь она в своем нормальном виде…

– О чем вы? – насторожилась фотограф, занимая привычное место у штатива.

– Вы знаете, – Ника решила поделиться сведениями, полученными от Мармеладова, – на днях подлинник картины был обезображен… Я думаю, что действовала какая-то свихнувшаяся мадам. Другие, наоборот, видят в этом преступлении чисто мужской почерк. Мой упёртый дружок-следователь почему-то до сих пор не прислушался к моему мнению, но уж я постараюсь как-нибудь его убедить…

После этих Никиных слов фотограф повернулась к репродукции, словно желая получше ее рассмотреть, и задела ногой штатив с лампой-подсветкой. Конструкция с грохотом полетела на пол. Лосовская от испуга сильно отклонилась в сторону – вместе со своим красным стулом, и от падения ее спасла только хорошая реакция: девушка успела упереться вытянутой рукой в пол.

После всех охов и ахов хозяйка принялась суетливо сметать осколки лампы.

– Извините, пожалуйста! Придется вам в другой салон идти. Я работать не могу, у меня лампы кончились, надо в магазин бежать…

Ника вздохнула, решив отложить съемку на неопределенный срок, и вышла на улицу. Сегодня был замечательный день, теплый и без дождя, а такое удачное сочетание в зимнем Питере бывает нечасто. Девушка решила посидеть в сквере и подышать свежим воздухом.

Она любовалась сияющими на солнце куполами Никольского собора. На соседней скамейке оживленно болтали две молодые мамочки. Парочка их деток резвилась рядом, пуская разноцветные мыльные пузыри.

Игрушка принадлежала мальчику, и в детском дуэте он был явным лидером: девочке никак не удавалось подержать в руках вожделенную пластмассовую трубочку, но когда наконец ей это удалось, она выдула прямо-таки настоящего мыльного короля.

Это был огромный и чрезвычайно гордый собой радужный шар. Подхваченный порывом ветра, он выдержал его напор и стал совсем уж независимым – и от девчушки, и ото всех погодных стихий.

Он реял над сквериком, и люди поблизости отвлеклись от бесед, восхищаясь его необычайно долгой и яркой жизнью… Но вот ветер стих и внезапно уставший шар снизил высоту. Не рассчитав безопасной траектории, он врезался в угол скамейки и исчез навсегда.

Девочка, напряженно следившая за передвижениями шара, отчаянно разревелась.

– Мама, я хочу, чтобы он летал еще!

– Цыпленок мой, – утешала малышку юная мама, – никто не умеет летать бесконечно!..

Девочка зарыдала еще пуще. Возможно она еще не созрела для таких серьезных истин. А может, мама просветила ее как раз вовремя – кто знает.

Стало быстро темнеть. Добравшись до дома, Ника оглянулась еще раз, но очки надеть постеснялась (она доставала их только тогда, когда включала телевизор и изучала ценники в магазинах).

Весь последний час ее не покидало странное ощущение, что за нею следят. Но кого могла заинтересовать ее ничем не примечательная персона?

«Ох, пора переходить на классическую литературу и интеллектуальный кинематограф, а не забивать мозги любовными и детективными романчиками», – посетовала Лосовская и зашла в подъезд.

На втором этаже она привычно глянула в покосившийся почтовый ящик. Пусто! На полпути между третьим и четвертым этажами услышала стук подъездной двери и замерла на энной ступеньке в кромешной темноте, сообразив, что на лестнице одновременно погасли все лампочки.

И вдруг – совсем рядом! – раздался чей-то топот и в ту же секунду кто-то начал суетливо молотить Нику по плечам и спине. Девушка настолько обалдела, что неловко оступилась и полетела по ступенькам куда-то вниз.

29

– Отчего вы всегда ходите в черном?

– Это траур по моей жизни. Я несчастна.

А. Чехов. «Чайка»

Сегодня я оделась, как подобает. Всё на мне черное – такой «продвинутый» похоронно-молодежный прикид. Только кровавый квадрат на вязаной шапочке оживляет его и превращает из просто траурного в рекламно-трагический.

С утра я почувствовала, что не способна на трудовые подвиги: в груди и горле всё горит, дрожит. Позвонила на работу, соврала, что заболела, а сама сюда – на наше незабвенное местечко. Вытрясу наконец-то все воспоминания, как пыльный коврик. И оставлю пробел на этом отрезке биографии, чтобы начать новую жизнь – пустую. Пустую, потому что без Него…

Я так и не смогла Его полюбить. Восхищение слишком быстро переросло в болезненную привязанность. Я физически погибала, если больше суток не слышала густого, низкого голоса, над которым поначалу лишь посмеивалась: его тембр и интонации напоминали мне то комсомольских лидеров, то религиозных проповедников. Но позже именно этот голос стал главным канатом, соединяющим меня с Ним. Поводком в Его руке, на нижнем конце которого болталась, как собачонка, жалкая и гнусная я…

Почему же не было любви?

Я окунулась в нее лишь однажды – несколько лет назад. У того моего избранника была куча проблем. Он – единственный мужчина в семье, а там – больная мама, больная бабушка, собственный дом с огородом и коровы, хрюшки, индюшки…

Понятное дело, я не понравилась его матери: худая, городская, и не телятница, и не хозяйка. От явного неодобрения в ее глазах я и вовсе скукожилась… Тот мой избранник оставил меня, но ни разу не проснулись во мне обида или гневная горечь. Я помню её, любовь, и ни с чем не спутаю… Но в отношениях с Владиславом ее опередили совсем другие чувства.

Когда мы впервые оказались вместе на его широченной кровати, он сказал мне сразу же после близости, как «настоящему другу, с которым можно обсудить буквально всё», что собирается жениться. И, конечно же, не на мне… К тому времени он успел представить меня своей невесте, но обозначил нас обеих в момент знакомства как своих приятельниц.

Я попыталась от него сбежать – такое не для моих нервишек. Влюбись я тогда, то наплевала бы и на бестактность Владислава, и на его невесту… Но не было ни влюбленности, ни страсти, а только один-единственный вопрос: «Неужели ты не мог признаться, что собираешься под венец, в иную – не такую обнаженную минуту?!»

Он удержал меня тогда, сказав, что ещё сомневается в правильности своего решения.

Пролетели три тревожных месяца. Накануне намеченной регистрации брака Владислав так и не знал, пойдет ли в ЗАГС. И его невеста Люба Левкасова, естественно, не знала. В тот предсвадебный день он предложил мне начать на пару с ним длительную голодовку – чтобы очистить тело, душу и ум, как это делают все порядочные йоги.

Я поддерживала его увлечение йогой и охотно согласилась. Всё ж таки это лучше, чем травиться, а именно этого мне хотелось тогда больше всего.

Второй день голодовки – дата бракосочетания Владислава и Любы – едва не стал для меня последним. В животе и голове было так мерзко, что я не соображала, на каком свете нахожусь. И мне было решительно всё равно, осчастливил Владислав свою невесту или нет. Физическое страдание из-за голодных спазмов стало спасением от душевных мук.

Свадьба не состоялась. Он убедил Любу еще проверить свои чувства. Последним аргументом стало его «отвратительное состояние, наступившее вследствие тягот лечебного голодания».

Через неделю голодовки мы вполне адаптировались и чувствовали себя настолько сносно, что даже ездили собирать грибы. В полупустом пригородном автобусе я ловила на нас косые взгляды. Наверное, мы были похожи на опустившихся наркоманов, недоедающих, чтобы сэкономить деньги на дозу.

На шестнадцатый день голодания я ощутила себя детдомовским ребенком, которого никто и никогда в жизни не гладил по голове. Ночью мне приснился роскошный магазинный прилавок с колбасой, утром я поняла, что кризис наступил и решила не выдерживать сорокадневного срока, рекомендуемого в оздоровительных книжках. Начала пить какой-то сок и варить овощной бульончик, не известив об этом Владислава.

А он позвонил тем же вечером. Объявил, что тоже закончил голодание и слопал, вопреки всем правилам, обед в кришнаитском кафе, а затем еще две тарелки грибного супа в гостях у своей экс-невесты! После этого он, представьте себе, не только выжил, но даже не получил заворота кишок.

Потом я уехала на месяц к подруге в Таллинн. После возвращения провела чудесный день с Владиславом. А вечером того же дня он сказал, что ему пора к Любе. Он, оказывается, теперь живет у нее, поскольку в его квартире почему-то перестали греть батареи, «а на дворе, сама понимаешь, зима…»

Через какое-то время мы встретились у него дома. Там давно уже стало тепло, но теперь для того, чтобы жить у Любы, нашлись еще какие-то важные причины.

Владислав болтал с кем-то в комнате по телефону. Увидев в полутемной прихожей его симпатичный импортный рюкзак, я ощутила непреодолимый импульс и заглянула внутрь. Открыв паспорт Владислава, я узнала, что в «эпоху холодных батарей» он стал женатым человеком.

Мне захотелось сбежать, но он вновь убедил меня остаться. Сказал, что просто обязан был жениться, что это судьба и дело чести: надо ведь дать «бедной толстой Любе» шанс самой убедиться в том, что он ей не пара.

Что же касается его отношения к ней, то тут, по его словам, всё просто. Во-первых, за два года близости ему надоедает любая девушка, а с Любой Левкасовой этот срок истек давным-давно. Во-вторых, она не интересуется сексом и он с ней давно уже не спит. Ну, а на роль заботливой жены она и вовсе не годится – ей важнее работа и диссертация. Так что скоро, заявил Владислав, он опять переедет в свою холостяцкую квартиру – по их обоюдному с Любой согласию.

Я, конечно, воодушевилась, но нервы мои уже так истрепались, что общение давалось мне все труднее и труднее… Я успокаивала себя тем, что глава по имени «Люба Левкасова» дописана почти до конца. И тут появилась Кира Ампирова. То есть она всегда маячила где-то на горизонте и тоже была в свое время представлена мне, как и Люба, в качестве давнишней приятельницы.

Когда Кира поселилась у него, Владислав уверил меня, что это временно. Якобы у нее случилась размолвка с мужем. Она нашла приют в одном из монастырей, но там к ней стал приставать какой-то монастырский служитель. Владислав предложил ей уехать оттуда и отдохнуть-пожить в его квартире.

Кира ему совсем не нравится, поведал он мне по секрету. Она позволяет себе шастать перед ним с грязными волосами. Если достаёт из холодильника его заветную банку с медом, то обязательно слопает сразу половину. А когда собирается на дни рождения к подружкам, то, не спрашивая разрешения, таскает расписные брошки и шкатулки из его неприкосновенного коммерческого запаса. Владислав ездил за этими брошками и шкатулками в Москву, а потом сдавал их на комиссию в питерские художественные салоны, где их раскупали иностранцы.

…Вспоминая сейчас характеристики, которые он давал Любе и Кире, я думаю, что он говорил им обо мне, недотёпе Юле Мельпоменовой? Какие из моих недостатков вручал представительницам своего гарема в качестве утешительного приза?

…Чтобы развеять последние сомнения, я в его отсутствие наведалась к нему домой. Кира призналась мне, что их отношения не только дружеские и длятся уже около двух лет – то есть дольше, чем у меня с ним. А я ей сообщила, что спала с ним три дня назад. «Козел», – спокойно констатировала Кира и мы отправились в ларек за бутылкой вина, чтобы смягчить двойной душевный удар.

Вскоре вернулся Владислав. Он заглянул на кухню, где сидели мы с Кирой, и успокоил меня: «Я не собираюсь перед тобой оправдываться».

Мне пришлось остаться на ночь в этой проклятой квартире, потому что метро уже закрылось. Я выпила так много, что не смогла утром даже подняться с кровати, когда он сказал: «Юля, я хочу, чтобы ты удалилась».

Тогда он ушел сам, а в комнате появилась бодрая, несмотря на вчерашнюю попойку, Кира. Присела на мое ложе, посмотрела на меня со снисходительным сожалением: «Наверное, в твоем возрасте надо употреблять спиртные напитки поаккуратнее». (Она моложе меня). Потом счастливые любовники уединились на кухне, смеялись, варили душистую гречневую кашу…

Он ни разу не проведал меня. Долгие-долгие часы я пролежала с головной болью, неукротимой тошнотой и тазиком под кроватью. Лишь одно воспоминание всплывало вновь и вновь в моем воспаленном мозгу.

Когда-то мы ездили с Владиславом на книжную ярмарку. Накупив кучу книг по так называемому духовному развитию, он с улыбкой указал мне на пособие «Как победить соперницу» и посоветовал его приобрести. Я засмеялась и сразу же забыла об этом. Светофор моих иллюзий отчаянно мигал красным глазом, а мне все было нипочем!..

Под вечер я вернулась к себе домой. Миновали сутки, двое, трое… Сначала я стала маленькой девочкой, которую мама бросила в чужой стране на произвол судьбы. Потом превратилась в человека, зачем-то уцелевшего после ядерного взрыва и оставшегося на обожженной планете в безнадежном одиночестве. Раньше я думала, что так теряют любимых. Горячо любимых. Но не тех, к кому испытывают всего лишь привязанность – пусть даже и сильную.

…Через четыре дня, тянувшихся словно четыре года, я не выдержала и позвонила ему – как бы с того света. Сказала, что все хорошо и мы остаемся друзьями. Он не пробовал утешить меня – ни тогда, ни позже. Говорил о какой-то ерунде и сожалел о нелюбви людей друг к другу вообще и к нему, никем непонимаемому, в частности. И он был прав. Моя нелюбовь к нему была уже не только отсутствием любви, но и началом искренней ненависти…

30

Опьяняет душу человескую не одно вино. Опьяняют еще и страсти.

Из речи адвоката Ф.Н. Плевако

Она лежала в яростно продуваемой, тускло освещенной трубе. По одной из щербатых стен деловито пробегал таракан. Сил, чтобы поднять руку и прихлопнуть его чем-нибудь, не было. Зато вспомнилась народная мудрость о том, что лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

Ага! Значит, она все-таки жива и даже хочет есть, а это уже обнадеживает.

– Дочка, может тебе кашки принести? Сама-то ты, похоже, в столовую не собираешься… Я тебе свою тарелку-ложку одолжу. Родственников твоих еще не разыскали, а общественной посуды тут нету, надоть со своей ложиться.

– А какая, бабуля, кашка?

– Перловая, деточка, перловая. Правда, прохладная, прям как это твое койко-место…

Ника Лосовская приподняла голову с тощей и комковатой подушки, оглядела окружающий интерьер и сделала неутешительный вывод. Она не просто попала в какую-то заштатную больничку. Вдобавок к этому она лежит в узком проходном коридоре со сквозняками и тараканами. Крысы, видимо, нагрянут ночью. Потом как-то разом вспомнилось вчерашнее: ощущение слежки, драка в темном подъезде, страх, боль и, наконец, избавление от страха и сознания вообще…

Наверное, она сломала руку, падая со ступенек. Запястье правой руки было загипсовано и ныло-ныло-ныло, а голова пылала и плавилась… Чувство растерянности, неизбежное для таких случаев, было явственным. Она совсем одна: Вовка далеко, мама, как всегда, странствует со своим театром. Никто ее не ищет и никому, видимо, Ника Лосовская не нужна.

Над ней склонилась смуглая физиономия. Угольно-курчавые волосы, озабоченные черные глаза… «Ну вылитый эфиоп», – подумалось полусонной и одуревшей от таблеток Нике. Внезапно этот эфиоп полез к ней с объятьями и поцелуями – слава богу, только в щечку.

– Наконец-то я тебя нашел, – смущенно и виновато пробормотал Сёмка Мармеладов, который, к счастью, был эфиопом только наполовину.

Уже через полчаса Ника сменила кровать с прогибавшейся до пола панцирной сеткой на вполне приличное ложе в чистенькой и светлой палате. Благодаря стараниям Мармеладова, она полеживала на свежайшем белье и уплетала фруктовый торт, закусывая его конфетами «Красный мак» фабрики «Волжанка». На фантиках было написано: «Конфеты с пралиновыми корпусами».

– Как здорово, Ника, что твой собственный корпус практически цел, – посмеялся вместе с нею Семен. – Могла ведь запросто парочку ребер сломать, да и шею впридачу… И хорошо, что я перед больницей в кондитерскую заскочил – вспомнил твою любимую поговорку: «Друзья познаются в еде». А на душе-то у тебя как, милая?

При слове «милая» Ника, конечно, всплакнула – и от пережитого потрясения, и от благодарности к заботливому и преданному Мармеладову, который всю ночь искал ее по больницам и моргам.

– Всё нормально, Сёма, только как-то неожиданно и больно…

Потом Ника рассказала Мармеладову обо всем, что произошло с ней накануне вечером.

– Ох, как хорошо, что я ту фотку из сумки в кабинете не выложил, – обрадовался он. – Посмотри внимательно, не она ли фотографом в ателье работает?

Ника взглянула на заурядно-молодое женское лицо с не по годам глубокой складкой над переносицей.

– Да, это она. Но я не уверена, что именно она следила за мной и потом напала на меня в подъезде. Может, мне вообще вся эта слежка примерещилась, а злодейское покушение совершил какой-нибудь дебильный подросток. Я не ощутила запаха духов или еще чего-нибудь дамского – настолько была ошеломлена.

Семен протянул Нике ее рюкзачок:

– Проверь-ка, всё ли на месте.

– Как ни странно, да, – улыбнулась она, порывшись в рюкзачке. – Ключи, кошелек, книжки и даже пакет молока. Наверное, уже скисло.

– Ну, уж если молоко на месте, – подмигнул Сёмка, – значит твое имущество этому агрессору точно было без надобности. А вот ты лично чем-то о-очень его обозлила. И я думаю, что агрессором была именно она, Юлия Мельпоменова, фотосалон которой ты посетила. Похоже, у нее было веское желание избавиться от тебя раз и навсегда…

– Но почему? – изумилась Лосовская.

– Я сильно подозреваю, Никуша, что в фотоателье ты сболтнула – случайно или намеренно – чего не следовало. Разнервничавшись, она опрокинула штатив, отправила тебя в другое ателье, а сама устроила слежку с последующим членовредительством твоей не в меру разговорчивой персоны…

Ника молча проглотила мармеладовские предположения и поинтересовалась биографией преступной Юлии:

– А кто она вообще такая?

Семен обстоятельно пересказал свою беседу с Леонидом Сергеевичем Мельпоменовым и признался, что, после того как Мельпоменов упомянул свою питерскую племянницу, ему, Мармеладову, впервые подумалось, что «женская» версия в музейном деле может оказаться верной. К тому же, музейные перформансы явно отдавали сумасшедшинкой, а Юлия, по утверждению Мельпоменова, была весьма неуравновешенной особой с неудавшейся личной жизнью. И тогда Семен решил, подобно Нике Лосовской, опереться на легкомысленный девиз: «Используй то, что под рукою».

Начал он с продукции фабрики Мельпоменова. В Петербурге ему были известны две владелицы блокнотов с тибетским рисунком – Мария Асламазян и Юлия Мельпоменова. Но у Марии был «круглый» вариант рисунка, а у Юлии – «квадратный», то есть именно тот, что красовался на листе, выпавшем из бюстгальтера уборщицы Анастасии Степановны.

Итак, Семен добыл фотографию Юлии и через некоторое время получил сведения о том, что она состоит на учете в психоневрологическом диспансере, хоть и была признана на очередной медкомиссии трудоспособным и социально адекватным членом общества.

– А потом выяснилось следующее, – наклонившись к Нике, Мармеладов поправил на ней одеяло. – Юлия Мельпоменова была давно знакома с погибшим Карасиковым, так как раньше он жил с нею в одном доме и даже в одном подъезде. Я поговорил с жильцами, и они сообщили, что, выехав из этого дома после расселения своей коммуналки, Карасиков частенько наведывался туда и обходил все квартиры подъезда подряд, чтобы выпросить у кого-нибудь денег на бутылку. Потом я показал фотографию Юлии потерпевшей Анастасии Степановне, – продолжал Семен, – и та вспомнила, что недавно фотографировалась в ее мастерской на удостоверение ленинградского блокадника. И еще один факт – тоже интересный. Диспетчер железнодорожных касс по моей просьбе отыскал корешок билета до Москвы, приобретенного Юлией Мельпоменовой. И представь, она гостила в нашей славной столице как раз в ту ночь, когда пострадала «Девочка на шаре»!

– Ты молодец, Сёмка! – воскликнула Ника и даже приподнялась на кровати.

– Лежи, лежи, – испуганно остановил ее Мармеладов. – На самом деле это не я молодец, а ты… Вот только одного я не могу уразуметь, Никуша. Чьи же это мужские «пальчики» остались и на «музейной» брошке, и на альбоме по сюрреализму, который ты мне подсунула?

Тут уж Нике пришлось расколоться и выложить Мармеладову всё, что она разузнала о Владиславе Курочкине, о его жене Любе Левкасовой и любовнице Кире Ампировой. Неужели Юля была еще одной пассией этого Дон-Жуана и специально подставляла Курочкина, используя его вещи – тельняшку и брошку с «пальчиками»?! К тому же, во время свадебного путешествия по Австрии Курочкин вполне мог купить точно такой же блокнот с тибетским рисунком, как и тот, что достался Юлии от дяди. И тогда, чтобы усугубить улики против Владислава, девушка положила в бюстгальтер уборщицы лист, вырванный из его блокнота… Но и этого ей показалось мало. Коварная Юлия решила поехать в Москву именно в тот день, когда туда должен был отправиться за очередной партией фольклорного товара сам Курочкин. В таком случае уж точно все подозрения пали бы на него. Но она не могла предугадать, что Владислав сдаст свой железнодорожный билет, проведет эти сутки в Питере и даже побывает в магазине «Маска», где его вместе с Кирой Ампировой встретит Ника…

– Ты знаешь, Семен, – задумчиво сказала Лосовская, – похоже, что эта компашка – Курочкин и все его бабы – буквально помешалась на изобразительном искусстве. Как минимум двое из них задвинуты на сюрреализме. К тому же, трое сами умеют рисовать. Я только одного не понимаю: сколько среди них чокнутых и умеет ли рисовать сам Владислав?

– Ну, это я узнаю в самое ближайшее время, – пообещал Мармеладов. – И выясню, была ли Юля Мельпоменова номером третьим в курочкинском гареме.