Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

На какое-то время Нике Лосовской необходимо было стать очень экономной: в ее сезонной работе наступил перерыв, и тут же она получила это письмо.

Два дня назад она вынула его из почтового ящика и, только взглянув на конверт, разволновалась. Послание из далекого сибирского городка, где жила любимая Никина бабуля, было надписано чужой незнакомой рукой.

Девушка нервно вскрыла конверт и достала листок бумаги в клеточку, вырванный из школьной тетрадки. Ее бабушка никогда бы себе такого не позволила. Она любила большие белоснежные листы и, несмотря на возраст, писала изящным летящим почерком. А здесь некрасиво корявились по клеточкам буквы, явно выведенные рукой, к письму не привыкшей.

Содержание послания тоже не располагало к веселью.

Здравствуй Никачка! Не знаю помнишь ли ты меня. Это тетя Муза, саседка твоей бабушки Любови Эмильевны этажом ниже. Она папрасила меня написать тебе это письмо, сама то не может попала в больницу с инфарктом а Илюша-сирота теперь у меня живет. Сичас ей палучше но еще очень слабая, ручку в руке трудно держать и писать. А я к ней хожу по-соседски с кефирчиком морсиком пиражками. И друзья к ней тоже ходют не забывают но лучше бы кто из родных приехал, паухаживал за ней апасля больницы. У меня внуки малые, я не смогу много для нее делать. А ей помощь нужна будет.

На данный момент в российском отечестве у заболевшей бабушки была в наличии всего лишь одна близкая родственница – внучка Ника. Двое детей Любови Эмильевны находились за границей: сын-физик работал по контракту в Германии, а дочь – скрипачка в театре оперетты и по совместительству Никина мама – гастролировала в знойном Египте. Муж Ники тоже в очередной раз укатил – в любимом восточном направлении.

А вот у нее самой на ближайшие месяцы не предвиделось никакой работы и никаких особо важных дел. Последние два года она сочиняла курсовики и рефераты для небедных студентов, но сейчас летняя сессия уже закончилась, а вместе с ней прекратились и телефонные звонки со срочными и несрочными заказами от студентов и их озабоченных мам.

Ника сидела на кухне своей квартиры и лихорадочно курила. Вообще-то покуривала она редко: только в большой радости, с большого горя и в минуты душевной смуты.

«Ну, хорошо, – размышляла она. – Денег до октября, когда опять начнутся звонки, мне хватит, хотя ехать в Сибирь, к черту на кулички, я могу себе позволить только в поезде и исключительно плацкартой. Но вот куда девать котов? (У Ники жили две кошки, которых она всегда называла «котами», – ей казалось, что это звучит гораздо выразительнее.)

Предложить бы подружке Лене здесь с ними потусоваться, так она с муженьком в Индию умотала. Наташка с Лешкой на резиновой лодке по Ладожскому озеру рассекают. А прочие друзья-приятели безвылазно на дачах под Питером окопались. Приятно, конечно, что народ в городе не квасится, а активно по планете снуёт-перемещается. Но котам-то моим привычный дом нужен! Они переездов терпеть не могут. Даже заболевают от этого, хвостатые-полосатые. Попробую-ка я Зосе звякнуть – может, хоть она до сих пор в нашем мегаполисе парится, не охваченная поголовным туризмом?»

На другом конце телефонного провода растянулось томное женское «Да-а-а…»

– Зося, привет, это Ника. Неужели ты в такую чудную погоду киснешь дома?

– Привет, Никуша! Да, представь себе, к великому сожалению. Но вот уж про тебя-то я была уверена, что ты с Вовкой в заграничный вояж отправилась. У вас же вроде интересы общие?

– Да… Только так уж получилось. Знаешь, у меня с бабушкой неприятность, так что нужно к ней в Сибирь съездить. Ты случайно не хочешь пожить у меня и, заодно, с моими котами понянчиться?

В телефонной трубке на минуту-две воцарилось молчание. Подруга явно взвешивала все «за» и «против».

– А знаешь, Ника, пожалуй, хочу, – ответил наконец рассудительный Зосин голос. – Я ведь жутко устала всю жизнь с мамашей моей под одной крышей существовать. То по одному поводу полаемся, то по другому. Пора нам отдохнуть друг от друга. Так что я согласна.

– Здорово! – возликовала Ника. – Ты тогда вещички собирай и ко мне вечерком подгребай. А я помчусь за билетом на поезд.

Уже через полчаса после этого разговора она подходила к Нотр-Дам де Казан, как запросто называют французы Казанский собор, расположенный в центре Петербурга. Неподалеку от него находятся кассы предварительной продажи железнодорожных билетов.

«Жаль, что прямой поезд из Питера несколько лет назад отменили, – озабоченно думала девушка. – Придется мучиться с пересадкой. Возьму сейчас билет от Москвы до места на завтрашний день, а билет на Москву сегодня вечером на вокзале куплю».

В очереди долго маяться не пришлось. Но Нике очень не понравилось то, что она увидела, уже отойдя от кассы, в своем билете: шестое июля, шестой вагон, шестое место. Лосовская не относилась к людям, страшащимся числа «666» как зловещего знака грядущего Апокалипсиса, однако шестерки часто одаривали ее по жизни разнообразно-неприятными сюрпризами. Но не менять же билет по такой несерьезной причине!

Слегка расстроенная, она покинула здание касс и, свернув мимо универмага «Гостиный Двор» на Садовую улицу, потопала по ней домой – в ту часть Садовой, которая звалась когда-то Коломной и была воспета Пушкиным в «Медном всаднике».

Добравшись быстрым шагом до Сенной площади, Ника притормозила. Всё здесь было как всегда. Ларьки, куда устремлялся небогатый народ со всего города, чтобы купить продуктов подешевле. Толчея возле небольшого здания с колоннами, которое Лосовская прозвала «гадюшником», потому что внутри него действительно водились гады: там обитала выставка рептилий и змей. И надо всем этим привычным безобразием, размягченным летней жарой, плыл голос Сары Брайтман, уже второй год почитаемый местными продавцами аудиокассет. Лирическое сопрано пело под мелодию Альбинони о мимолетности жизни, безвозвратности времени и обещало разлученным влюбленным встречу в раю…

Дослушав последние аккорды, Ника встряхнула головой и решительно направилась к ларьку с кошачье-собачьей едой, где купила целый пакет недорогого корма «Лапка». Потом в ларьке, торговавшем парфюмерией, выбрала в подарок бабушке ее любимый крем «Пани Валевска» в баночке синего стекла и поспешила дальше.

Проходя мимо дома на углу площади, Лосовская взглянула на витрины с мраморными домашними фонтанчиками и вспомнила о розовом окуне. Развернулась и зашла в знаменитый когда-то «Океан», ныне совсем обмельчавший. Почти всё бывшее помещение огромного рыбного магазина и его парадный вход оккупировал универмаг импортной сантехники, а сам «Океан» со скудным набором рыбёшек на полупустых прилавках доживал век в виде маленького отдельчика со входом со стороны канала Грибоедова.

Притащившись наконец домой, Ника сразу же – без передышки – взялась за укладывание дорожной сумки, хотя до появления Зоси оставалось еще немало времени. Просто Лосовская знала свою способность собираться мучительно долго, создавая реальную угрозу опоздания, даже если и собиралась она всего-то на дачу к подружке на выходные.

С сожалением отложив несколько книг, как всегда не влезающих в багаж, Ника закончила сборы. Потом она смолола кофе на электрической кофемолке и несколько раз мечтательно вдохнула восхитительный аромат. Устроилась с чашкой свежесваренного кофе со сливками у кухонного окна и уже без суетных мыслей стала наблюдать за голубиным толковищем на карнизе дома напротив.

Вскоре раздался звонок. В дверном глазке слегка плыла по горизонтали и без того растянутая в улыбке физиономия. Лосовская распахнула дверь. Перед ней предстала роскошная молодая блондинка с фигурой Мэрилин Монро и потрясающими карими глазами на вдохновенно-скорбном (несмотря на улыбку) лице. То была Зося. За ее дивными плечиками возвышался Эверестом станковый туристский рюкзак. У изящных ног красовалась пара больших чемоданов.

– Это все твое? – удивилась Ника, мгновенно потеряв привычное стеснение за свою, как ей всегда казалось, неприлично большую дорожную сумку.

– Ага, – засмеялась Зося, – я к тебе с приданым. Может, теперь я наконец-то подыщу себе кого-нибудь. На всякий случай все наряды прихватила.

Кассирше магазина стройматериалов, несмотря на яркую внешность, никак не удавалось выйти замуж.

Наливая гостье кофе, Ника думала: «Дай ей Бог и вправду обрести личное счастье на моих квадратных метрах. Тогда и волки будут сыты, и овцы целы». Под сытыми волками она подразумевала своих «котов», а под уцелевшими овцами – Зосю, готовую, судя по ее настрою, пуститься во все тяжкие.

Девушки поболтали о том о сем, и, взглянув в очередной раз на настенные часы, Лосовская произнесла суровое «Пора!». Она заранее решила не обременять приятельницу никакими наказами, поскольку та была исключительно хозяйственной особой. Ника ни на минуту не сомневалась, что передает жилище в надежные руки. Полы и посуда будут радовать глаз чистотой, цветы на окнах не засохнут, а коты, подлые, даже не заметят, что их хозяйка отсутствует.

– А кисок-то чем кормить? – вдруг забеспокоилась Зося, когда Ника уже застегивала босоножки в прихожей.

– Ах да! Я же, разиня, тебя не проинструктировала, – спохватилась Ника. – Большой и толстой – Просто Марии – давай сухой корм. А маленькой и тощенькой – Луизе-Фернанде – вари по утрам манную кашку – она любит на сухом молоке и с сахаром, в обед вынимай из морозилки фарш из куриных желудков, а на ужин предлагай розового окуня.

Глава 4

В вагоне очень нескорого поезда «Москва – Чита» заметно потемнело. Солнце неотвратимо скатывалось с небес за бесконечную уральскую степь.

Разместившимся в Никином отсеке украинским хлопцам за долгую дорогу надоело всё: игра в карты, анекдоты, воспоминания о прошлогодней рубке леса в сибирской тайге и перемывание костей невестам, женам и тещам.

Этот вечер они коротали с купленным на предыдущей станции пивом и напористо уговаривали одинокую соседку присоединиться к застолью. Выпив за компанию половину пластмассового стаканчика, Ника захмелела. Она сидела на нижней полке и расслабленно созерцала стремительно убегавший сумрачный пейзаж сквозь собственное отражение в стекле.

Рядом притулился один из соседей-лесорубов, явно симпатизировавший ей с самого первого дня поездки. Его характерной формы глаза, встречающиеся только на Западной Украине и в Польше, напомнили Нике друга ее юности, давнюю любовь.

Молодой лесоруб, неправильно истолковав Никину ностальгию, нежно взял девушку за руку и предложил провести романтическую ночь вдвоем на верхней полке.

Ника не относилась к тем благовоспитанным девицам, которые в подобных ситуациях начинают обморочно ахать, театрально возмущаться и бормотать, что они «совсем не такие». Она просто миролюбиво произнесла: «Знаешь, у меня есть муж. И я, мальчик, лет на десять тебя старше».

Возрастную разницу Лосовская приплела не случайно – знала, что в западно-украинской провинции относятся к ней гораздо трепетнее, чем в больших российских городах. Когда-то несостоявшийся Никин жених предупредил ее перед знакомством со своей украинской мамой, чтобы девушка ни в коем случае не признавалась, что старше его – о, ужас! – на целый год.

Лицо лесоруба, не убиравшего своей руки с Никиной, стало обиженно-удивленным:

– Так мне уже двадцать в этом году стукнуло! – гордо заявил он.

– Ну, вот видишь, мой прогноз почти оправдался.

– Не может быть, ты настолько старой не выглядишь!

Пришлось Лосовской, которую до сих пор незнакомые пожилые люди на улице называли девочкой, доставать из сумочки паспорт и уже документально усмирять ухажера. К счастью, это сработало.

* * *

На следующий день прибыли в Красноярск, и Никин вагон опустел почти наполовину. Прощаясь с девушкой, лесорубы предупредили ее, что здесь в поезд иногда садятся освободившиеся из зоны зэки. И вот они появились… Трое, угрюмых, недомашних… Да уж, дорога у Ники явно не задалась!

Один из бывших заключенных подсел к оробевшей девушке и ласково пробормотал: «Ты меня не бойся, у меня незаконченное высшее образование. Будешь меня держаться – эти двое тебя не обидят. В общем, защищу если что».

«Приехали!» – ахнула про себя Лосовская и даже не нашлась, что сказать в ответ.

– А чего это ты от меня всё отодвигаешься? Брезгуешь что ли? – поинтересовался недообразованный зэк.

– Да нет, – вежливо пролепетала Ника. – Я просто вообще никогда слишком близко с малознакомыми людьми не сажусь.

– А ты не понимаешь, что это задевает людей и оскорбляет даже? Народ ведь начинает думать, что ты шибко гордая, раз нос воротишь и от дружеского общения отказываешься, – нравоучительно сообщил попутчик. – Ну да ладно, живи, оставлю тебя в покое. Хотя жаль, конечно, что не хочешь со мной в тамбур прогуляться, чтобы у нас с тобой всё было «в ёлочку». Мне ведь тяжело, когда рядом молодая и симпатичная, а ножки у нее так обтянуты…

Ника пристыженно насупилась и начала прятать ноги в стареньких спортивных брючках подальше от тоскующего мужского взора. «Какое счастье, что у меня нет таких шикарных форм, как у Зоси, – тихо радовалась она. – А вот Мэрилин Монро, бедной, вообще было бы от него не отделаться. Хотя вряд ли она когда-нибудь путешествовала по Сибири плацкартой и в подобной компании».

К Никиному удивлению оставшиеся сутки промелькнули достаточно спокойно. Освободившиеся зэки ушли в другой вагон, где ехали их товарищи по зоне…

И вот уже девушка лихо спрыгивает с вагонной лесенки-подножки на низкую платформу. Почему-то здесь, в городе с населением почти в треть миллиона человек, поезд, часами прозябавший на забытых богом полустанках, останавливался всего на три минуты. Как тут справлялись с посадкой и высадкой люди постарше Ники оставалось загадкой.

Лосовская вышла на площадь перед вокзалом и стала дожидаться автобуса. В центре площади, лицом к городу и задом к ожидающей транспорта толпе, стояла скульптура, изображавшая молодого человека в фартуке сталевара на эротично обнаженном торсе и с залихватским чубчиком на голове. На ладони привокзальный юноша держал первый в мире искусственный спутник Земли с обломанными антеннами, и казалось, что он только что собственными руками создал это чудо и собирается метнуть его прямо в космос. Юноша явно приходился родным братом садово-парковым девушкам с веслами, но Нике он чем-то нравился: возможно тем, как доверчиво он устремлен к звездам…

Показался нужный автобус. Через пару минут Лосовская уже проезжала мимо бетонкой плиты, загораживавшей проезд в своеобразные парадные городские ворота. «Воротами» здесь именовали два одинаковых дома с колоннами, стоявшие по обеим сторонам дороги. Один из них был сейчас полуразрушен.

Ника знала, что на первом этаже этого дома располагалась редакция самой популярной и старой городской газеты, называвшейся когда-то «Пять минут до коммунизма», а потом переименованной просто в «Минутку». Бабушка писала, что в прошлом году однажды ночью в здании произошел взрыв, от которого погиб редакционный сторож. Жильцов – а дом был жилым – расселили, но сам дом пока восстановить не удалось, хотя на носу был первый крупный юбилей города – его пятидесятилетие.

Ангарск – а именно сюда почти пять дней добиралась из Питера Лосовская – носил неофициальный титул «города, рожденного победой» – победой над фашистской Германией. После войны оборудование одного из крупных немецких заводов было перевезено на берег далекой реки Ангары, и здесь, среди тайги, началось строительство нового промышленного города. Так вышло, что в детстве Ника несколько лет прожила у своей сибирской бабушки и Ангарск, наравне с Питером, стал для нее родным.

Вообще-то бабуля была коренной ленинградкой, но перебралась в эти края уже очень давно. По пути до ее дома Ника с грустью разглядывала из окна автобуса знакомые места, соболезнуя облезшим зданиям, которые встречались даже на центральных улицах. «Сейчас на полчаса в ванну залезу, – мечтала девушка. – Потом в магазин слетаю и с корзинкой вкусностей, как Красная Шапочка, заявлюсь в больничную палату. То-то охов и ахов будет! Как бы бабуле от радости опять с сердцем плохо не стало… Надо было мне, растяпе недогадливой, позвонить перед отъездом кому-нибудь из ее знакомых, чтобы ее предупредили-подготовили. И чего это вдруг с ней инфаркт случился? Она ведь о сердце всегда только в переносном смысле упоминала – когда сердечные переживания описывала. Ни с того, ни с сего инфарктов, по-моему, не бывает. Так что же могло довести бабулю до такой беды?»

Глава 5

Добравшись до знакомого светло-зеленого дома, Ника застыла у железной двери подъезда, выкрашенной голубой краской. Во-первых, девушку смутила явная несочетаемость зеленого и голубого. Во-вторых, новая железная дверь, сменившая привычную деревянную, была наглухо закрыта. Кодовый замок, домофон и прочие приметы цивилизации отсутствовали, но при более внимательном осмотре обнаружилась дырочка для ключа. На счастье Ники, вскоре к подъезду подрулил на самокате мальчишка лет десяти и, задрав голову, истошно заорал: «Ма-а-ма-а!!!» Высунувшаяся из окна мама привычно метнула на асфальт ключ, и Лосовская едва успела отскочить в сторону, потому что он летел ей прямо на голову. Минуту спустя она вслед за мальчишкой проникла в прохладное нутро подъезда.

Позвонив в квартиру соседки Музы Ивановны, сообщившей в Питер о бабушкиной болезни, Ника прислушалась, но не услышала ни приближающихся шаркающих шагов, ни криков и смеха многочисленных Музиных внучат. Постучала кулаком – тот же результат. «То ли они на даче, то ли в квартире у бабули цветы на окнах поливают», – предположила девушка.

Она позвонила в другую дверь – с веселым номером «55». За дверью раздался мягкий шелест домашних тапочек по линолеумному полу. Ника приготовилась увидеть простое лицо тети Музы, апельсиновый перманент мелкими барашками на ее голове, старенький халатик с недостающими пуговицами и шлепанцы с вечными дырками на больших пальцах.

Шаги замерли возле самой двери. Наверное, тетя Муза разглядывает нежданную гостью в глазок и не узнает ее.

– Тетя Муза, это я – Ника Лосовская! – закричала девушка.

– А это я, – удивленно произнес слегка растерянный интеллигентный голос. – Извини, очки надеть забыла, а глазок так искажает лица, что и не узнать тебя, девочка…

Дверь в просторную «сталинскую» квартиру наконец распахнулась. Перед Никой стояла слегка похудевшая и побледневшая, но не растерявшая дружелюбного достоинства дама с красиво зачесанными серебристыми волосами. И как всегда, она была очень хороша в изящных домашних брючках, светлой блузке и элегантных мягких туфельках. Любовь Эмильевна раскрыла объятья потерявшей дар речи внучке. Взвизгнув от радости, Ника бросилась ее целовать.

– Как здорово! – говорила Ника через некоторое время. – А я думала, что ты еще в больнице. Признавайся, Ба, – именно так она с детства называла любимую бабушку, – тебя уже выписали домой как совсем здоровенькую или ты сама сбежала?

– Ну-у, – уклончиво протянула Любовь Эмильевна, – совсем-не-совсем, а валяться там мне точно надоело. Да и Илюша без меня сильно скучала. Исхудала малышка от беспризорной жизни…

– А почему ее не слышно? Она ведь раньше всегда гостей встречала.

– Пойди на балкон, взгляни. Только тихо дверь туда открывай, не испугай бедную крошку. Она сейчас такая ранимая после пережитого!

Ника осторожно протиснулась в балконную дверь и привычно умилилась. На полосатом напольном коврике лежало коротенькое, но очень увесистое бревнышко – белое с круглыми черными пятнами. Бревнышко мирно похрапывало. Возле Никиных ног свернулся крохотным колечком спящий хвостик. Французская бульдожка Илюша, несмотря на свое мужское имя – девочка, безмятежно и сладко почивала на свежем воздухе. Почувствовав Никин взгляд, она приподняла круглую большеухую голову с забавным приплюснутым носиком и огромными глазищами, приветливо фыркнула и бросилась на гостью с бурными приветствиями, едва не сбив ее с ног.

– Привет, собакевич! Как поживаешь? – ласково пропела совершенно растаявшая от родственных чувств Ника. Илюша лизнула Никину щёку и широко улыбнулась: все семь Илюшиных лет жизнь поворачивалась к ней только мягкой и вкусной своей стороной. Пришлось, правда, недавно немного потосковать… У тети Музы почему-то никто не кормил ее мясом, свежими огурцами и клубникой, да и спать на Музиной кровати, положив голову на подушку, не позволялось. Зато теперь вернувшаяся хозяйка холит ее и лелеет с утроенной силой. Похоже, что и эта девушка со смутно знакомым запахом ее без внимания и ласки не оставит. Замечательно все-таки жить на свете!

Ника угадала примерное содержание Илюшкиных мыслей и подмигнула бульдожке:

– Повезло тебе, псинка. Сумела ты счастливый лотерейный билет вытянуть!

Пока девушка лобзалась с Илюшкой, бабушка наполнила для нее ванну.

– Иди, поплавай с дороги, а я пока что-нибудь вкусненькое приготовлю.

Сомлев от теплой воды в чистенькой и уютной ванной, Ника едва услышала сквозь подступающую дремоту бабулин голос:

– Ты доехала-то как? Попутчики в купе нормальные были? – спрашивала Любовь Эмильевна через дверь.

– Да, Ба, хорошо. Три тихие женщины. Одна всю дорогу мужу свитер вязала, другая детективчики почитывала, а третья кроссворды разгадывала. Я и тебе, Ба, их штук пятьдесят привезла, все газеты и журналы дома искромсала!

Второй – после Илюши – страстью Любови Эмильевны были кроссворды. Она покупала их целыми сборниками и щелкала как семечки за два-три дня. Никина бабушка знала всё на свете: где обитают племена кукуруку, собо и урхобо, чем отличаются уакари от мирикини, в каком городе жил инициатор Хремонидовой войны и даже кто такой бинтуронг.

Мысли разнежившейся девушки потекли по нехитрому руслу самопохваливания. Она удовлетворенно улыбнулась: ее характер несомненно в последнее время улучшился. Года три назад она непременно бы расписала бабуле свои дорожные неприятности во всех подробностях. Да еще прибегла бы для пущей красочности к увесистым гиперболам. А теперь, отвечая на бабушкин вопрос, девушка в первую очередь заботилась о ее сердце, ради которого не грех было и приврать.

Ника повалялась еще минут десять в янтарного цвета воде – бабуля добавила в нее отвар каких-то душистых и полезных трав. Вновь услышав шаги за дверью ванной, девушка крикнула:

– Ба, я сейчас проезжала мимо разрушенного здания, где была редакция «Минутки». Ты мне так толком и не объяснила в письме: что все-таки там случилось?

– Там произошел взрыв, – отозвалась Любовь Эмильевна.

– А почему? Газета была слишком правдолюбивая или кто-то из жителей боеприпасы в подвале складировал?

– Я точно не знаю, Никуся… Потом в самой «Минутке» писали, что там газовые трубы неисправными были. Работники санэпидемстанции об этом во всякие высшие инстанции сообщали, но власти, как водится, реагировать не торопились. Вот газ, видимо, и взорвался… Да ну тебя, болтушка, у меня сейчас на кухне все подгорит!

Вытершись после ванны махровым синим полотенцем и облачившись в такой же халат, Ника опять оторвала от дела хлопотавшую у плиты Любовь Эмильевну:

– Ты где такой чудненький ванный комплект отхватила?

– Это мне мой друг на день рождения подарил… В прошлом году.

– Интересно, а что он тебе нынче презентует? Такой ведь юбилей намечается – семидесятилетие!

После этого вопроса Любовь Эмильевна как-то странно замолчала.

– Ба, ты не расстраивайся, пожалуйста, – суетливо пробормотала Ника, заметив реакцию на свою отменную бестактность. – Больше шестидесяти тебе ведь точно никто не даст.

– Не в этом дело, Никуся… Ничего мне теперь Боренька не подарит. Он умер месяц назад.

Любовь Эмильевна механически наполнила чем-то глубокую тарелку, поставила ее перед внучкой на стол, а сама села напротив с остановившимися вдруг глазами.

– Ой, Ба, извини… – окончательно смутилась потерявшая аппетит Ника. – А что с ним случилось?

– Никто ничего толком не знает. После взрыва… – Пытаясь справиться с подступившими слезами, Любовь Эмильевна недоговорила.

– Так он из того дома, где редакция была? – тихо спросила девушка.

Ее бабушка уже не сдерживала слез:

– Нет, он жил совсем в другом месте. В своем собственном маленьком домике.

– Господи, Ба, извини, но я ничего не понимаю… Его дом тоже взорвался? У вас в Ангарске мода на домашние фейерверки завелась, что ли? – сморозила внезапно поглупевшая девушка.

– Не знаю, внучка, – грустно качнув головой, повторила Любовь Эмильевна. – Следователь у меня дотошно выспросил всё, что я о жизни Бориса знала. О его друзьях, врагах, родственниках… Но мне-то он, следователь, ничего не поведал. Раз я потерпевшему и не родня и не жена – значит, не стоит на меня время тратить.

– А он был женат, Ба?

– Да, давно уже. Он ведь всю жизнь преподавателем литературы в интернате для детей-сирот проработал. Жена его день и ночь пилила за низкую зарплату и немужскую профессию. И очень уж ее раздражало, что Борис любил на работе задерживаться. А он учеников после уроков то в музей водил, то в лес. Нередко и к себе домой всей толпой приглашал. После таких гостей супруга по три дня его не кормила, компенсировала то, что его ученики съели.

– И он это терпел? – тихо спросила Ника.

– Да, Никуша. Он не решался на развод из-за маленького сына. А когда понял, что не может больше существовать с женой под одной крышей, она сама его бросила… Отдыхала летом на курорте в Судаке и познакомилась там с отставным полковником. Женщина-то она, судя по фотографиям, была видная: черноглазая яркая брюнетка, лицо властное… Наверное, полковнику захотелось, чтобы кто-то им самим покомандовал. В общем, через пару месяцев после этого курортного романа она перебралась с сыном на Дальний Восток. С тех пор Борис жил один. А я с ним год назад познакомилась. Сначала мы просто дружили – очень много общих интересов оказалось. А потом… – Любовь Эмильевна запнулась, но тут же преодолела смущение. – Потом, Никуша, мы полюбили друг друга. И начали подумывать о совместном житье-бытье.

– И тут… он погиб? – взволнованно спросила Ника.

– Нет, Никуша, судьба нам еще много счастья подарила, – сквозь все еще стоявшие в глазах слезы улыбнулась Любовь Эмильевна. – Дело в другом… Внезапно объявился взрослый сын Бориса, Георгий, и всё тогда покатилось кувырком…

Ника машинально жевала, не сводя глаз со все еще красивого бабулиного лица. А Любовь Эмильевна всё говорила и говорила…

* * *

Сын Бориса хотел какое-то время пожить у родного отца. Он поссорился с отчимом, а мать, по словам Георгия, совсем его загрызла.

Вырос Георгий каким-то непутевым. Учился в университете, но был отчислен из-за постоянных прогулов. Потом стал работать где придется, но чаще сидел на шее отчима, доводя привыкшего к строгой дисциплине полковника до настоящей ярости.

Бабушкин друг – Борис Сергеевич Романов – понял, что новый муж его бывшей жены просто выгнал тунеядца-пасынка из дому, и, конечно же, приютил Георгия, надеясь, что вскоре сын встанет на ноги.

Через две недели Георгий сказал отцу:

– Слушай, батя, по-моему, для таких неумех, как я, здесь выгоднее всего шить меховые шапки. Начну с них, а потом на что-то и посолиднее смогу раскрутиться.

Борис Сергеевич намерений сына не одобрил. Он был поклонником французской актрисы Бриджит Бардо, активно защищавшей зверюшек от истребления на меховые шубы и шапки. Сам он всю жизнь носил вязаные шапочки, опровергая распространенный миф о невозможности пережить сибирскую зиму не прикрывая голову чьей-то теплой и пушистой шкуркой. Но несмотря на такие гринписовские убеждения Романов-старший не стал препятствовать сыну, понадеявшись, что вскоре он найдет что-нибудь «более достойное».

Шефом по шапкам у Романова-младшего стал приятель его детства – они дружили до отъезда Георгия с матерью на Дальний Восток. И тогда и сейчас этого парня звали Шпырем – кличкой, произведенной от его фамилии Шпырин.

Первое время всё у Георгия шло нормально. Сначала он шил шапки и подклады к ним собственными руками, а позже подрядил для этого дела трех девушек, сам же стал разъезжать по другим городам в поисках оптовых покупателей. У Романова-младшего завелись деньги, и он даже начал помогать отцу.

В тот день, когда домой к Георгию заявился Шпырин с просьбой подержать у себя недолгое время партию дорогих шапок, ничто не предвещало неприятностей. Просто шеф Георгия собирался с молодой женой в Таиланд и боялся оставлять товар в своей квартире, не слишком доверяя сигнализации.

– Твой старикан наверняка целые дни дома кемарит, вот пусть и постережет, – уговаривал он приятеля.

Конечно, Георгий согласился. Когда Борис Сергеевич вернулся домой после очередной прогулки с Любовью Эмильевной, то не поверил своим глазам. Одна из двух комнат квартиры была полностью заставлена коробками. Кроме огромной партии шапок, здесь нашли приют и дорогие комплекты видеоаппаратуры, которые Гошин шеф тоже ухитрился под шумок сюда притащить.

– Гоша, почему же ты со мной не посоветовался? – растерянно возмущался Борис Сергеевич. – У нас ведь на входной двери замок совсем хлипкий!

Сын только отмахнулся: «Если уж вору понадобится дверь взломать, его никакой замок не остановит. Да ты, папаня, не нервничай. Никому и в голову не придет, что у нас в квартире такие дорогие вещи могут храниться. Так что оно и лучше, что дверь старенькая да бедненькая. Зато лишнего внимания не привлекает».

Накануне возвращения Шпырина Георгий ушел по своим «шапочным» делам, а Борис Сергеевич отправился за хлебом в булочную. Он долго томился в очереди в кассу, потом так же долго ждал отлучившуюся куда-то продавщицу… Поднимаясь наконец на свой третий этаж с аккуратно завернутым в полиэтиленовый пакет батоном, пожилой учитель уговаривал сам себя: «Ну что это я так разнервничался? Никакие грабители не могут за полчаса столько добра вынести…»

Войдя в квартиру и убедившись, что все коробки на месте, Борис Сергеевич облегченно вздохнул. Допивая полуденный чай, услышал нетерпеливый звонок в дверь. «Опять Гошка ключи дома забыл. Трезвонит, сорванец, как в детстве!» – проворчал он, перед тем как открыть дверь. Но это был не сын. Одинокая молодящаяся соседка по лестничной площадке, несколько раз извинившись, попросила Бориса Сергеевича повесить на стену купленное сегодня утром зеркало.

Благовоспитанный Романов-старший отказать ей, конечно, не мог. Если его о чем-то просили, он никому и никогда не отказывал. За десять минут он ввинтил шурупы в капитальную стену и закрепил на них новое зеркало. Выслушав на прощание кучу похвал своим золотым рукам и, как выразилась соседка, «галантности истинного кавалера», Борис Сергеевич вернулся к себе. Он собирался позвонить Любови Эмильевне и пригласить ее съездить за город.