Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

21

Сюрреализм – это козни дьявола против искусства и человечества…

Из трудов советских искусствоведов

А сама Ника в это время писала мужу Вовке – о том, что ее надежды на пополнение семейства, увы, не оправдались… Закончив послание многочисленными «целую» и пририсовав внизу смешную рожицу с капающими из глаз огромными слезинками – так она изобразила свою тоску по Вовке, – Лосовская собралась на почту, чтобы отправить письмо и заодно прогуляться.

Ноги вывели ее к Инженерному замку и тому кусочку реки Фонтанки, где она всегда останавливалась, непременно перегибаясь через парапет – чтобы полюбоваться памятником Чижику-Пыжику. Тому самому, из знаменитой песенки:

 
Чижик-Пыжик, где ты был?
На Фонтанке водку пил!
 

Этот крохотный памятник умилял всех, в том числе и любителей цветных металлов, которые время от времени умыкали его в неизвестном направлении. Но всегда находился меценат, готовый раскошелиться на новую копию.

Сейчас очередному Чижику было, наверное, не сладко – ветер, холод… А птичьему затылочку вообще круглогодично доставалось по полной программе: туристы и просто прохожие придумали бросать Чижику монетки. Большой удачей считалось, когда монетка не падала в воду, а ложилась точнехонько на миниатюрную квадратную площадку, служившую пташке постаментом.

Ника вспомнила, как прошлым летом они гуляли здесь с Вовкой. На набережной толклись мальчишки с длинной веревкой. На одном конце веревки был привязан круглый магнит. С его помощью ушлая ребятня доставала денежки не только с постамента, но даже и со дна Фонтанки!

От реки веяло холодом. Ника помахала Чижику рукой и продолжила променад.

Летний сад без лебедей, с упрятанными в стоячие дощатые гробики статуями… Марсово поле с неутомимым Вечным огнем… Прибавив шагу, Лосовская вышла по Садовой к Невскому и направилась к магазину «Маска», в который она любила заходить, чтобы погреться и просто поглазеть. Справа от входа располагался отдел, оправдывающий имя магазина. Здесь продавали балетные туфли, театральный грим, всяческие блёстки, перышки и прочую мишуру для украшения театральных костюмов.

Второй отдел был букинистическим. Помимо художественной литературы и словарей здесь лежали и стояли многочисленные книги «по искусству».

Подходя к прилавку, Ника случайно задела локтем маленькую брюнетку, изучавшую со своим спутником толстый альбом под названием «Сюрреализм». Брюнетка возмущенно обернулась, но тут же радостно воскликнула:

– Ника! Вот так встреча!

То была искусствоведка Кира Ампирова, с которой Ника познакомилась на дне рождения у двоюродного брата.

– Как я рада тебя видеть! – щебетала Кира. – Вот, кстати, познакомься, – она взяла под руку своего спутника. – Это тот самый Влад, о котором я тебе рассказывала. Он теперь увлекается сюрреализмом.

«А еще он увлекается двумя женщинами сразу», – растерянно подумала Лосовская. Лицо она могла бы и не узнать, но ярко-рыжие кудри, украшавшие голову Влада, узнала совершенно точно: ведь столько времени она любовалась ими, сидя на сосне под дождем и ветром!

Итак, другом Киры Ампировой оказался законный муж Любы Левкасовой! Что ж, значит, не напрасными были Любины подозрения и крики в тот бурный вечерок…

Для жены этот рыжий тип был Славкой, а для любовницы – Владом. Правда, этому есть простое объяснение: Курочкина зовут Владиславом, так что его можно называть и так, и этак. «Вот он – один из возможных участников музейно-криминальных дел! – подумала сыщица-любительница. – Если, конечно, именно он купил в Москве ту злополучную брошку…»

Со студенческих времен, когда Курочкин забегал в Академию к Любе, он мало изменился. Однако сам он Нику не узнал. Возможно, как утверждала Левкасова, он тогда ее просто не запомнил. «Ну и слава Богу!» – решила девушка.

Тем временем Влад, он же Славка, расплатился за альбом и потянул Киру к выходу. Лосовская среагировала оперативно:

– Кира, Влад, а не могли бы вы одолжить мне ваш альбомчик? Буквально на два дня! У меня как раз заказ на курсовую работу по сюрреализму, а хороших книг по этой теме днем с огнем не сыщешь! Да и очереди в библиотеках ужасные, просто километровые – студенческая сессия на носу…

Лицо Курочкина напряглось от такой наглости, но Кира решительно выхватила альбом из его рук и протянула Нике.

– На, пользуйся! Уж на такой-то срок можно, правда, Влад? Ты пока что-нибудь другое почитаешь.

Курочкину не оставалось ничего, как мрачно кивнуть.

* * *

Не снимая, как и прочие читатели, верхней одежды, Ника сидела в библиотечном зале и хитренько ухмылялась, чрезвычайно собой довольная:

«Какая я все-таки сообразительная! Этот альбомчик пригодится мне не только для курсовой. Я его Мармеладову на дактилоскопическую экспертизу отдам: на такой замечательно-лакированной суперобложке должны остаться очень качественные «пальчики». Интересно, совпадут ли они с теми, что были на брошке, пристегнутой к тельняшке Петра Петровича Карасикова?»

Потом она углубилась в критические исследования по сюрреализму. В советские времена, когда и был выпущен купленный Курочкиным альбом, это направление искусства принято было ругать, так как в почете был просто реализм, а не какой-то там непонятный сюр. Бегло просматриваемые Никой книжные проклятия в адрес сюрреализма нарастали по экспоненте:

– …зараженное нигилизмом и человеконенавистничеством течение…

– …занимается эстетизацией безобразного, вносит в человеческую душу сумятицу, калечит ее…

– …стремится увлечь зрителя в бездну темного безумия, глумления и издевательства надо всем живым…

«А ведь эти веселенькие характеристики описывают того маньяка, который измывался над Карасиковым, попортил картину Айвазовского, а потом «обесчестил» музейную уборщицу Анастасию. Очень даже вероятно, что этот тип обожает сюрреализм», – задумалась Ника, разглядывая изображение Моны Лизы с усами и Венеру Милосскую с ящичками, выдвигающимися прямо из ее торса.

Лосовская не была согласна с охаиванием «сюрного» искусства – временами оно ей очень даже нравилось. Недоучившаяся искусствоведка считала, что оно замечательно отражает психику человека в минуты суровых жизненных встрясок. А сам человек в представлении творцов сюра – это безнадежно одинокое, испуганное и порочное существо, которое потворствует своим порокам и заморочкам. Вот и музейный маньяк им тоже потворствует…

Взгляд девушки выхватил из текста несколько занимательных строчек. Свои вечера-собрания сюрживописцы называли «снами наяву». Они увлекались известной детской игрой, когда каждый участник пишет на листке бумаги какое-нибудь слово, потом сворачивает листок, чтобы скрыть написанное, и передает соседу, а тот приписывает ниже что-то своё. Таким образом, пройдя по кругу, листок обретает целую фразу. Эту игру сюрреалисты назвали «Изысканный труп», потому что однажды сложилась следующая, очень понравившаяся им фраза: «Изысканный труп хлебнет молодого вина».

Нике внезапно стало жарко. Нет, коммунальные службы Питера не взялись вдруг за дело. И у девушки не поднялась температура от подхваченной в библиотеке простуды. Просто она сложила вместе два потрясающих факта.

Ведь Любина мама ругала Славкин журнал, который назывался именно так – «Изысканный Труп»! А еще во фразе, забавлявшей когда-то художников, Ника отметила словосочетание «молодое вино». Она знала от Мармеладова, что в обоих музейных происшествиях фигурировало молодое домашнее вино – оно было обнаружено в шкалике из-под рябиновой настойки, подложенном в карман уборщицы Анастасии, и, при вскрытии, в желудке бедного Карасикова! И это могло означать, что преступник был фанатично одержим сюрреализмом и сюрреалистами – настолько, что следовал причудам своих кумиров буквально. И, вполне возможно, этим фанатом был Владислав Курочкин, купивший сегодня альбом!

А значит, Никина версия о преступнице Левкасовой, якобы из мести подставляющей своего мужа, может рассыпаться на глазах, как прах кремированного индуса над священным Гангом!..

Правда, есть еще Кира Ампирова… У этой особы, похоже, не все в порядке с психикой. Тогда, в метро, Ника заметила на ее запястье давний, но заметный шрам и подумала, что это след от попытки самоубийства. Кира, конечно, ревнует Курочкина к его законной жене. Ведь она с такой горечью и завистью сообщила Нике, что «ее» Влад ездил с Любой в свадебное путешествие в Вену…

Итак, подозреваются все! Любая из дам могла совершить преступление из ревности, желая отомстить Курочкину. Кроме того, преступником мог оказаться сам Курочкин.

Однако, поразмыслив еще немного, Лосовская решила, что Курочкин конечно же гад, но точно не дебил. А если он не дебил, то почему, стерев отпечатки пальцев с ведра, оставил их на брошке? И какие, собственно, у него были мотивы, чтобы устраивать эти жуткие представления? Или он ненормальный?..

…За соседним библиотечным столиком противно шмыгала носом какая-то пожилая тетка, не подозревающая о существовании носовых платков. Она шумно листала подшивки газет и то и дело подносила их близко к глазам. Сзади безостановочно болтали и хихикали девчонки-школьницы, наевшиеся на обед чеснока.

Ника поняла, что ненавидит общественные читальные залы, и начала мечтать о собственной библиотеке в уютном, тихом и жарко натопленном особнячке…

22

 
Пытливый гость не может угадать
Связь между вещью и владельцем вещи…
 

В. Набоков

– Ну почему все женщины такие идиотки? – возмущалась телефонная трубка.

Задохнувшись от праведного негодования, Ника заорала сама:

– Слушай, ты, мармелад просроченный! Что ты вопишь, как сопляк прыщавый? Почему вместо того, чтоб объяснить по-человечески в чем дело, ты беснуешься, как крыса в подвале, прошедшем внеплановую санобработку?!

Телефон умолк. Ника заподозрила, что нокаутированный Сёмка достает сейчас из письменного стола зеркальце, чтобы убедиться в полном отсутствии каких бы то ни было прыщей на своем узком, гладкосмуглом лице. По понятным причинам Мармеладов с детства был болезненно неравнодушен к своей внешности.

Наконец, раздался его более или менее нормальный голос. А поскольку на такое словесное паскудство он осмелился в разговоре с Никой впервые, то теперь нужно было восстанавливать реноме и в ее, и в собственных глазах.

– А как я еще могу с тобой разговаривать, если у тебя хватает ума запросто якшаться с преступниками да еще их сомнительные книжонки почитывать?

До сего дня Ника считала Семена почти что интеллигентным человеком, но теперь сильно в этом засомневалась.

– С какими это преступниками я якшаюсь? – для начала спросила она.

– С тем, кто оставил свои «пальчики» на брошке! Те же самые отпечатки обнаружены на книге, которую ты мне вчера подсунула! Теперь почти стопроцентно ясно, что отпечатки – мужские… Кто тебе, наивная ротозейка, дал этот альбом?! Имя, фамилия, адрес и особые приметы!

«Так я тебе сразу всё и выложила! – возмутилась про себя Ника. – А через час-другой Владислав Курочкин окажется в кутузке: ты, Мармеладов, на расправу быстрый…»

– Знаешь что, Семен, – безапелляционным тоном заявила она, – у меня есть еще ряд сомнений по поводу виновности этого человека, так что я пока не намерена афишировать его координаты.

Мармеладов молчал, и Ника решила, что он язык проглотил от возмущения. Когда Сёмка наконец заговорил, в его голосе звучала нешуточная угроза.

– Вот что, гражданка Лосовская. Даю вам ровно сутки на явку с повинной. Вы сознательно укрываете возможного преступника! – Он опять помолчал, а потом добавил, уже совсем другим тоном: – Давай, Никуша, я у тебя в квартире пока поживу. Защищу, если что. А то когда еще твой Вовка вернется…

Не услышав в этом предложении никаких корыстных происков, Ника улыбнулась и сердце ее защемило от столь очевидного мармеладовского человеколюбия. Вот они какие – эти русские эфиопы!..

Отказавшись от защиты, она попрощалась с Сёмкой и стала размышлять о том, как ей реабилитировать в ментовских глазах Курочкина: все-таки она отвергала его в качестве подозреваемого. Можно, конечно, предположить, что, покоряя сердца сразу двух музейных сотрудниц, он преследовал одну единственную цель – проникать с их помощью в музеи в нерабочее время и готовить там свои перформансы. Но Ника не верила, что мелкий коммерсант Курочкин способен на такой полёт фантазии.

Нет, она по-прежнему усматривала в обеих музейных историях проявление знаменитого женского коварства. Которое совершенно не желал принимать во внимание Мармеладов, рассуждавший примерно так:

– Ну ты сама посуди, Никуша. Разве какая-то деваха способна на это? Ведь это даже физически тяжело! Как, по-твоему, она доволокла отключившуюся уборщицу от подсобки до зала? Анастасия Степановна, между прочим, не Дюймовочка, а пауэрлифтинг – не самый популярный вид женского спорта. Не-е-т, тут определенно задействованы мужские мозги и мужские руки…

23

 
Счастье, шаг твой благосклонный
Не всегда проходит мимо…
 

Н. Гумилев

Леонида Сергеевича Мельпоменова разбудил звук сильного, прямо-таки театрального, дверного хлопка и рокот легковой машины. Леонид Сергеевич (впрочем, так его звали только в России, а здесь, в Австрии, он был, несмотря на свои семьдесят, просто Леонидом) выглянул в окно и увидел удаляющийся «хвост» красного «опеля».

Куда так рано умчалась его внучка, можно было лишь гадать. Выпендрежница еще та. Недавно решила, поддавшись моде, сменить на своей машине номерной знак на буквенный и сменила-таки. Заплатила за это тысячу шиллингов, то есть около семидесяти долларов. Теперь вместо привычных цифр автомобильный зад украшала горделивая надпись: «PRIMA».

Да, внучка – действительно прима. Всегда старалась и старается быть первой – в школе, а теперь в университете. В выходные она гостила у него и вот, почему-то уехала не попрощавшись. Это на нее не похоже. Леонид Сергеевич взглянул на циферблат каминных часов и обомлел: уже десять! Теперь понятно, почему она перед дорогой не чмокнула его, как всегда, в щечку. Выходит, внучка, как и ее дедуля-пенсионер, жутко проспала! И это при ее-то пунктуальности! Как же так получилось? Вроде и спать вчера улеглись не поздно…

Спустившись на первый этаж небольшого коттеджа, расположенного в курортном городке Бадене неподалеку от австрийской столицы, Мельпоменов улыбнулся: его супруга уже сидела в гостиной перед телевизором и наблюдала повтор развлекательной передачи, над которой они накануне долго смеялись вместе.

Участница игры, уверенно подбиравшаяся сквозь череду каверзных вопросов к заветному выигрышу, погорела на самом простом, на взгляд Леонида, вопросе. В переводе с немецкого вопрос звучал следующим образом: в какой стране благодарят друг друга словом «спасибо»?

Участница из четырех предложенных вариантов сразу отмела Турцию с Испанией и теперь колебалась между Таиландом и Россией. Выбрав в конце концов Таиланд, она выбыла из игры.

Просмотрев еще раз этот забавный эпизод, Леонид сказал поцеловавшей его жене русское «спасибо» и выслушал в ответ немецкое «пожалуйста, милый». Жена Леонида довольно терпимо изъяснялась по-русски, но все же этот язык был ей чужим: она родилась и всю жизнь прожила в Австрии.

А советская часть жизни Леонида Сергеевича Мельпоменова закончилась уже давно, в семидесятых, и как-то разом. Умерла от запущенного аппендицита первая жена, ушла в молчаливую депрессию пятнадцатилетняя дочь. А самого Мельпоменова уволили с должности главного технолога полиграфического комбината, выгнали из партии и записали, по каким-то совершенно смехотворным причинам, в диссиденты.

Леонид Сергеевич эмигрировал в Австрию, и здесь ему сказочно повезло: благодаря любви к музыке Вольфганга Амадея Моцарта, он встретил свою Амалию…

Взгляд Мельпоменова скользнул по стене над телевизором. Кроме четырех фотографий одного и того же раскидистого дуба в разные времена года, здесь в рамочке под стеклом красовалась денежная купюра достоинством в пять тысяч шиллингов. На ней – лирический памятник Моцарту на одноименной площади в Вене. Эту купюру в рамочке подарила Леониду Сергеевичу и Амалии на жемчужную свадьбу любимая внучка – та, что сегодня проспала и уехала в университет, не простившись с дедом.

Итак, тридцать лет назад Леонид с дочерью-подростком приехал в Вену. Он носился по городу в поисках работы и однажды, в перерыве между двумя интервью, оказался на той самой площади Моцарта, украшенной бронзовыми героями оперы «Волшебная флейта». Принц Тамино играл на очень длинной флейте, а принцесса Памина обнимала его, и изгиб ее бедра был удивительно женственным.

Леониду очень понравился памятник. А еще ему понравилась женщина, примерно его ровесница, изучавшая табличку позади скульптурного постамента. Почувствовав спиной его пристальный взгляд, она обернулась, и Леонид остолбенел. Именно такие глаза он любил почти двадцать лет своего внезапно оборвавшегося супружества. Темно-серые, чувственные и умные… Ну, и немного хулиганские…

Леонид и Амалия как-то очень быстро и естественно познакомились и пошли выгуливать ее рыжего спаниеля в садик у церкви Св. Карла. По дороге Амалия рассказала, что ее родители живут под Веной, что она незамужем и, увы, бездетна.

Через несколько месяцев они поженились. Леонид начал работать по прежней специальности – на полиграфическом комбинате, которым управлял его тесть. Спустя какое-то время тесть отправился на пенсию, и Леонид унаследовал его пост… А теперь он, уже сам став пенсионером, тоже передал управление комбинатом зятю. На заслуженном отдыхе он собирался заняться небольшим цветочным садом возле дома, и, конечно же, мечтал попутешествовать по свету.

Через полчаса Леонид Мельпоменов сидел в уютном трамвае, разложив перед собой на столике свежую газету, и предвкушал приятную сорокаминутную поездку по знакомым и милым сердцу местам. Вскоре замелькали поля и перелески, аккуратные поселки и церкви. Встречались, правда, и промышленные комплексы, но они как-то умудрялись не уродовать окружающий пейзаж – возможно, благодаря своей разнообразной и жизнерадостной раскраске.

И вот, наконец, Вена. Выйдя из трамвая, Леонид Сергеевич пешком свернул на Ренёсльгассе. Там жила когда-то Амалия. Она попросила мужа заехать в ее старую квартиру и забрать оттуда металлическое распятие. Она много раз напоминала о распятии внучке, которая недавно поселилась здесь. Но девушка проявляла пунктуальность, только когда это было нужно лично ей…

«Давненько я тут не бывал», – подумал Леонид Сергеевич, открывая маленьким ключиком дверь подъезда. Его взгляд скользнул по табличке с перечнем жильцов, прикрепленной рядом с домофоном. «Опять братья славяне мансардный этаж оккупировали», – улыбнулся он, отметив в списке фамилий строчку безо всякой фамилии, но зато с именем «Петруша»…

Из почтового ящика на первом этаже он достал охапку рекламных проспектов и хотел сразу же выбросить их в мусорный контейнер во внутреннем дворике. Но, уловив вдруг какой-то очень приятный запах, вытащил из пачки конвертов один и вскрыл его. В конверте лежала открытка, рекламирующая новую марку духов. От открытки пахло жасмином. Надо будет отвезти жене – она так любит жасмин…

Нажав на кнопку лифта, он кинул взор по лестнице вверх. Там роскошно кустились на подоконнике лестничного окна кактусы, которые чрезвычайно уважала здешняя домоправительница.

В лифте Леонид Сергеевич машинально рассматривал себя в настенном квадратном зеркале.

– Господи! – не удержался он от восклицания. На одной из щек, старательно выбритых сегодня утром, осталась лужайка нескошенной щетины. Пора заказывать новые очки…

В квартире он сразу же прошел в ванную. Снова, теперь уже в круглом зеркальце под светильником с лампочкой в двести ватт, обозрел левую щеку. Ну, вылитый бездомный – из тех, что обитают летом в парке у Южного вокзала…

В апартаментах внучки был беспорядок. На журнальном столике в гостиной сгрудились немытые тарелки от трапезы неизвестного срока давности. С телевизора пикантно свешивались прозрачные кружевные трусики. В туалете прямо на унитазе лежал дорогой альбом под названием «Сюрреализм»…

«Надеюсь, он не заменяет ей крышку унитаза», – пожалел Леонид собственноручно подаренный внучке альбом. Он помыл посуду и прибрался в комнате. Потом снял распятие со стены в прихожей и, аккуратно упаковав его, опять побрел на трамвайную остановку. Сегодня была годовщина смерти его тещи, матери Амалии, а сама Амалия умудрилась на днях подвернуть ногу. Так что конечным пунктом одинокого путешествия Леонида было Центральное кладбище, где покоилась теща.

По чисто выметенным кладбищенским аллеям деловито сновали экскурсии и отдельные туристы с фотоаппаратами. Как всегда, казалось, что среди них преобладают японцы, во всяком случае, на скамеечке, куда присел отдохнуть Леонид, валялся путеводитель по Вене именно на японском языке. Он был разодран на отдельные странички, меланхолично слетавшие на землю при каждом порыве ветра.

Леонид полюбовался старинными надгробиями и «композиторской» полянкой, где дружно полеживали Бетховен, Штраус и Шуберт и стоял памятник Моцарту – хотя сам автор «Реквиема» покоился в другом месте. Потом подошел к более современному надгробью. Имя усопшего на нем отсутствовало. «Видимо, покойник был неформалом», – подумал Мельпоменов, с изумлением глядя на памятник.

На каменную плиту падал, мучительно изгибаясь, металлический обнаженный мужчина. Одна из его мускулистых ног заканчивалась в аккурат на колене, а у другой не хватало всего лишь ступни. В изголовье могилы, там, где обычно ставят какую-нибудь светло-печальную скульптуру, действительно располагалась мраморная композиция. Упитанная голая тётенька без головы, но в туфлях с высокими каблуками, страстно обнималась с безголовым же скелетом. Причем они не просто обнимались, а занимались, если можно так выразиться, «любовью»…

Отойдя от многозначительного памятника, Леонид остановился у тещиной могилы, увенчанной простым католическим крестом.

В одной из его металлических развилок серебрилась паутина. Сквозь нее умиротворенно просвечивало заходящее за горизонт декабрьское солнце. Леонид невольно залюбовался увиденным, но вспомнил, что теща уважала чистоту и строгий порядок. Он смёл романтичное паучье кружево, положил рядом с крестом новый зеленый венок и зажег свечу в четырехгранной стеклянной лампадке.

На обратном пути он снова разглядывал нарядные венские улицы под веселый перезвон мобильных телефонов. Развлекалась новомодным средством связи в основном, конечно, молодежь. Телефонные трубки пиликали из карманов курточек и брюк, из дамских сумочек и спортивных рюкзачков…

Внезапно затренькало где-то совсем близко – как показалось Леониду, чуть ли не на его собственной груди. И тогда он вспомнил, что утром, перед самым отъездом, Амалия положила ему мобильник во внутренний карман пальто. Вынув черную трубку и нажав кнопку, он услышал незнакомый голос и чистейшую русскую речь:

– Здравствуйте! Это Леонид Сергеевич Мельпоменов? С вами говорит капитан милиции Семен Семенович Мармеладов из Санкт-Петербурга. Мы только что звонили по ряду вопросов на вашу фабрику, но там нам посоветовали связаться лично с вами…

– Здравствуйте, – удивленно отозвался Леонид. – А в чем дело?

– Скажите, пожалуйста, на вашей фабрике выпускаются блокноты с графической композицией в виде вписанных друг в друга квадратов и кругов?

Леонида охватило некоторое беспокойство, но отвечать он начал очень обстоятельно:

– Да, такие блокноты мы начали выпускать в этом году. Наш дизайнер предложил использовать для них два варианта рисунков из древней тибетской пещеры. Квадрат и круг символизируют в них очень многое: материю и дух, земное и небесное, женское и мужское… То, что они вписаны друг в друга и составляют единую композицию, означает их естественную связь и плодотворный союз взаимодополняющих качеств…

– Спасибо, – сказал Мармеладов. – Тогда, если позволите, еще один вопрос. У вас есть родственники и знакомые в Санкт-Петербурге?

– Да, есть. В Ленинграде, – Леонид употребил название города, к которому когда-то привык, – живет моя чуть ли не пятиюродная сестра, Елена Васильевна Мельпоменова, со своей взрослой дочерью Юленькой. Недавно я был у них в гостях.

– Скажите, пожалуйста, Леонид Сергеевич, – продолжил расспросы капитан, – а не привозили ли вы своим питерским родственникам эти самые блокноты?

С памятью у Леонида Мельпоменова было пока все в порядке.

– Да, конечно, – мгновенно «признался» он. – Что касается нашей полиграфической продукции, особенно новой, то я всегда беру ее с собой, куда бы ни отправлялся. И, знаете, по тому, какой вариант блокнота выбирает человек, я сразу могу кое-что о нем рассказать. Рисунок, где задает тон квадрат, предпочитают люди упрямые и суровые, с угловатым характером и не очень-то гибкой психикой. Ну а композиция, начинающаяся с круга, нравится более гармоничным и жизнерадостным натурам – с легким складом ума и светлыми устремлениями души…

– Какой же рисунок предпочла ваша племянница Юля? – поинтересовался Мармеладов.

– Она, к сожалению, выбрала квадрат. Но я этому не удивился. Девочка очень недовольна своей жизнью. Говорит, что все у нее наперекосяк…

– Последний вопрос, – сказал Семен. – Вы помогали вашим родственникам материально? Я имею в виду: дарили ли вы им валюту?

– Да, я оставил им некоторую сумму, – пробормотал Мельпоменов. – И еще несколько мелких монет – ну, в качестве сувениров, что ли… Но, кажется, теперь у вас это не запрещено?

– Разумеется, не запрещено! – успокоил его Мармеладов, распрощался и повесил трубку.