Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

11

 
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси…
 

Б. Пастернак

В этот октябрьский вечер Ника провела целый час – с 21.00 до 22.00 – под проливным дождем, сидя на высокой старой сосне. Она панически боялась высоты и поэтому считала, что ей крупно повезло: те, за кем она собиралась наблюдать, жили в девятиэтажном доме, но всего лишь на пятом этаже.

Доехав за полтора трамвайно-автобусных часа до места будущей дислокации и кое-как одолев требуемую высоту, Лосовская устроилась на дереве почти напротив нужного этажа.

Окна, в которых Ника предполагала лицезреть интересующих ее личностей, были достаточно ярко освещены и – опять удача! – не зашторены. В одном из них даже приоткрыта форточка. К сожалению, зрение Лосовской еще со студенческих времен не соответствовало идеалу, поэтому она достала из рюкзачка маленький беленький театральный бинокль, специально позаимствованный у родной тети, занимавшей скромную должность в Александринском драматическом театре.

Ника старательно наводила резкость на оптическом устройстве, повидавшем великое множество сценических страстей. Наверное, биноклю впервые предоставилась возможность покинуть родные театральные стены и взглянуть на так называемую реальную жизнь.

Когда девушке удалось добиться четкой видимости, по ее лицу потекли струйки внезапно начавшегося дождя.

– Я так и знала! – по-старушечьи проворчала Ника, опять полезла в рюкзак и вынула из него очаровательный зонтик, сшитый из сегментов красной, желтой и голубой ткани и украшенный веселенькой оборочкой в цветочек.

Тут же выяснилось, что держать одной рукой бинокль, а другой зонтик не очень-то удобно. Ведь для страховки нужно было еще и цепляться за мокрый сосновый ствол! Вдобавок ко всему, зонтик мощно надувался при каждом порыве ветра, угрожая превратиться в парашют и унести свою хозяйку. Ника вспомнила, как в детстве лихо прыгала с крыши трансформаторной будки с раскрытым маминым зонтом над головой. Сейчас повторять эту забаву ей ну абсолютно не хотелось.

Через некоторое время сыщице-самоучке все же удалось сосредоточиться на предмете наблюдения – окнах напротив. А за ними явно разгорался скандал. Укоряюще-интеллигентные восклицания («Господи, ну сколько можно лгать?» – женский голос) перешли в отчетливо доносившийся до ушей Лосовской ор («Скотина!! Бабник!!!» – тот же голос).

До драки дело, к счастью, не дошло. За апогеем женских криков последовала напряженная, монументальная тишина. Но смысл подслушанной и подсмотренной сцены был уже и так ясен Лосовской: в семейной жизни наступил полнейший облом. Правда, разглядеть новоявленной сыщице удалось не так уж много, все-таки она сидела на сосне несколько ниже, чем требовалось, и перед окулярами бинокля в основном маячили лишь ярко-рыжие кудри, украшавшие чью-то мужскую голову.

Взволнованная Ника уже приготовилась покинуть свое зрительское место, но в этот момент исполнительница главной женской роли подошла к окну, еще шире распахнула форточку и, закурив, нервно стряхнула пепел чуть ли не на голову скрючившейся в развилке сосновых веток шпионки.

Ника замерла. В своей желтой курточке и красных джинсах, с ярким зонтом в оборочку и белым биноклем прославленной Александринки она была близка к провалу. Мало того, что свет из окон падал прямо на нее. Вдобавок к этому, ее эффектно выделяла на фоне вечерней мглы удачная подсветка снизу – от ближайшего фонаря.

Лосовской показалось, что молодая женщина за окном смотрит прямо на нее. Сыщица остолбенела от ужаса, а потом, судорожно вздохнув, снова подняла бинокль к глазам и уставилась на свою старую знакомую Любу Левкасову – драматическая женская роль исполнялась именно ею. Ника отчаянно надеялась, что лицо за биноклем все же не так узнаваемо, как «голое» лицо. Приятельницы внимательно и отнюдь не дружелюбно созерцали друг друга в упор. В Никиной голове вертелась строчка из советской лирической песни Валерия Ободзинского «Эти глаза напротив…».

Докурив сигарету, Люба метнула ее в дерево, громко хлопнула форточкой и рывком задернула плотную штору.

Окурок попал в аккурат на мокрую ткань Никиного зонта и гневно зашипел. Ника чуть было не полетела кубарем со своего наблюдательного пункта. Вцепившись в сосновую ветку, она встряхнула пострадавший зонтик и собралась слезать на землю, но руки после пережитого стресса предательски тряслись. Узнала ее Люба или нет?

Она решила подождать еще немного, чтобы успокоиться. Направила бинокль на незашторенное окно, соседнее с тем, у которого только что стояла Люба. За окном была кухня. На кухне за обеденным столом сидела, подперев рукой голову, пожилая женщина. Форточка кухонного окна была открыта, и до Ники донесся хорошо поставленный мужской голос:

– Вот, к примеру, тельняшка. Наши исследования показали, что ее поперечные полосы излучают сильную положительную энергию, которая одновременно подпитывает владельца тельняшки и распространяется на всех, кто находится рядом. Именно этим можно объяснить теплое отношение большинства людей к морякам…

Окончательно обалдевшая Лосовская не сразу догадалась, что источником мужского голоса служит стоящий перед женщиной радиоприемник.

– Это надо же! – Женщина за столом покачала головой. – А что же я-то его все время пилю? – И, обращаясь к кому-то, пока еще невидимому, громко спросила: – Ты не знаешь, куда подевалась Славкина тельняшка? Ни на нем, ни в корзине с грязным бельем не вижу ее уже который день…

– Не знаю, мама, – раздраженно ответила Люба Левкасова, появляясь в окулярах бинокля. – Наверное, в своей холостяцкой берлоге оставил, когда ночевал там последний раз.

– Не нравятся мне эти его ночевки! – тоже начала закипать Любина мама. – И чтиво его не нравится. Ну, что это такое – «Exquisite Corpse»[3]3
  Литературный сборник, издаваемый в США.


[Закрыть]?!

Продемонстрировав отличное английское произношение, она взяла с холодильника яркий журнал и гневно потрясла им перед дочерью:

– Ты хоть понимаешь, как это переводится? «Изысканный труп», прости, Господи! Что за некрофильское название! Лучше бы твой охламон Библию почитал, а то ведь только для форсу крестится.

Диалог матери с дочерью был также самым внимательным образом прослушан Никой, после чего она убрала бинокль, сложила зонтик и стала, наконец, сползать с сосны. Эта процедура заняла у нее едва ли не час – спуски всегда давались Лосовской тяжелее, чем восхождения.

* * *

Вернувшись домой и сбросив промокшую одежду, Ника по телефону обрадовала студента «Кулька» и улеглась в постель, дабы при уютном свете настенной лампы проверить реферат об Айвазовском на предмет наличия или отсутствия грамматических и прочих ошибок.

Повествование о жизни художника, обожавшего воду, пробудило в девушке ностальгическую грусть. Черное море… Белый пароход…

Погасив свет, она долго наблюдала свою любимицу Луну в обрамлении полуциркульного оконного проема и представляла себе лунные дорожки на морской глади, которые так замечательно изображал Айвазовский. Вспоминала крымские ночные прогулки с друзьями, шелест подлунного моря и свое желание подольше не возвращаться в промозглые северные края… А какие дивные морские панорамы Барселоны, Лиссабона, Стамбула есть у Айвазовского. Увидеть бы всё это воочию, а не только на картинах!

На пороге сна сами собой всплыли хрестоматийные строчки:

 
Серебром холодной зари
Озаряется небосвод,
Меж Стамбулом и Скутари
Пробирается пароход…
 

Засыпая, Ника блаженно улыбалась:

 
И плывем мы древним путем
Перелетных веселых птиц,
Наяву, не во сне плывем
К золотой стране небылиц…
 

12

 
Я странствую по городу родному,
по улицам таинственно-широким…
 

В. Набоков

Телефонный номер, который раз за разом набирал следователь Семен Мармеладов, отзывался неизменными короткими гудками. Семен звонил в коммунальную квартиру, где был прописан Петр Петрович Карасиков – а именно так звали электрика, в последнюю ночь своей жизни любовавшегося пейзажами Айвазовского. Фамилию бывшего сотрудника припомнила та же «кадровичка», которая ранее опознала его по фотографии. После этого узнать адрес Карасикова было минутным делом.

«Наведаюсь-ка туда сам – это ведь совсем близко», – вздохнул Семен.

Уже через пять минут он шагал в требуемом направлении, пытаясь воротником куртки защитить уши от злющего северного ветра и чертыхаясь про себя: «И чего я, дурак протокольный, официальной зимы дожидаюсь, чтобы шапку надеть?»

Активно рефлексируя по поводу собственной косности, Семен добрался до угла улицы Восстания и Невского проспекта. Там, на ремонтируемом доме напротив станции метро, уже целый год красовалась гигантская реклама в виде красной кружки свежезаваренного, с восхитительной пенкой кофе. «Вот бы отхлебнуть сейчас! Но не растворимого, а настоящего, смолотого в домашней кофемолке», – размечтался Мармеладов.

Свернув на Восстания, он отметил, как изменился начальный отрезок этой улицы. Появились новые дорогие магазины, и на их фоне обветшалые здания поблизости стали казаться прямо-таки неприличными трущобами.

Миновав салон «Интим», Мармеладов подумал, что по природной скромности ни разу не осмелился зайти в подобное заведение. Может быть, посетить салон под прикрытием служебного расследования? Снять, например, с продавцов свидетельские показания по какому-нибудь мифическому инциденту…

Искомый подъезд сиял, в отличие от своих ближайших соседей, лакированным бизнес-понтом. Так, понятно: судя по вывеске, сюда вселилась одна из новоиспеченных риэлтерских фирм.

Поднявшись на лифте до четвертого этажа и найдя там нужную квартиру, Семен озадачился. Еще один сюрприз! Вход в заурядную коммуналку защищал пуленепробиваемый металл. Причем не ширпотребовского «гаражного» образца, а выкованный явно по спецзаказу – с многочисленными фигурными филенками и замысловатым рельефным узором.

Над роскошной дверью висела камера видеонаблюдения. «Ни фига себе! – изумился следователь. – Да здесь, похоже, не рядовые граждане с рядовыми алкоголиками тусуются, а коммуна юных бизнесменов-неформалов обустроилась…»

Он нажал кнопку звонка и насладился электронным исполнением фрагмента сороковой симфонии Моцарта. Нажал еще раз – звонок выдал «Осень» из «Времен года» Вивальди. «Интересно, а летом эта шарманка наигрывает «Лето» из тех же «Времен года» или осенняя тематика у нее круглогодична?» – задумался обалдевший Семен.

Наконец, безо всяких «кто там?», дверь распахнулась. Яркая милашка с серебристо-пепельной прической – вероятно, ровесница Мармеладова – встретила его какой-то блуждающей улыбкой. Она сразу же сообщила Семену, что квартиру эту ее муж купил около года назад, а имя Петра Петровича Карасикова она слышит впервые в жизни.

Мармеладов оглядел доступную обзору часть теперь уже частных, как выяснилось, апартаментов. Их хозяйка, догадываясь, что разговор не закончен, пригласила его в огромную гостиную.

Присев за вытянутый в овал дубовый стол на двенадцать персон, дамочка приподняла стоявший на столе бокал и, кивнув на бутылку розового мартини, предложила гостю присоединиться.

– Нет, спасибо, – Мармеладов уже понял, почему хозяйка безбоязненно отворила ему входную дверь и отчего такой странной была ее улыбка.

– У вас что, синдром жён новых русских? Не работаете, скучаете и томитесь в золотой клетке от недостатка мужского внимания?

Семен безошибочно чувствовал, когда с собеседником можно было говорить таким тоном, без риска обидеть или попасть впросак.

– А вот и не угадали, товарищ следователь! – встрепенулась его визави, представившаяся как Мария Асламазян. – Супруг у меня и не новый, и не русский. Он армянин, работает в ателье модельером. Просто отец ему солидное наследство оставил. И я дома не рассиживаю, работаю, как все. Вчера вот, правда, немного простыла и решила по этому поводу отгул взять – полечиться народными средствами.

– Так кто же от простуды мартини лечится?! Для этого водка с перцем существует! – взвился от негодования Мармеладов.

– Не люблю я водку – ни с перцем, ни без перца, извините, – почему-то начала оправдываться Мария Асламазян. – А мужу прямо сейчас на работу позвоню. У него в записной книжке должны быть координаты того агента по недвижимости, что нам эту квартиру подыскал.

Она потянулась к телефонному аппарату, и Семен сообразил, почему не мог полдня соединиться с госпожой Асламазян. Трубка телефона была сдвинута с предназначенного ей места – наверное, в результате не слишком точных телодвижений хозяйки.

Вызвонив мужа, она несколько путанно объяснила ему ситуацию и через минуту что-то записала дорогой паркеровской ручкой в лежавший на столе блокнот.

Блокнот привлек внимание Мармеладова – его добротную обложку украшал необычный рисунок: в большой круг был вписан квадрат, в этот квадрат заключен круг поменьше, затем шел квадрат еще меньше и так далее. Круг, квадрат, круг, квадрат… Рисунок завораживал взгляд, затягивая его в своеобразный туннель, сужавшийся, в конце концов, до точки. Этот же рисунок красовался и в левом верхнем углу листа, который Мария вырвала из блокнота и подала слегка загипнотизированному Семену.

Тот очнулся и сразу же попытался связаться с риэлтером, помогавшим чете Асламазян. Но анонимный тенор на другом конце провода разочаровал Мармеладова сообщением, что таковой здесь больше не проживает. Тогда Семен набрал номер агентства по недвижимости, в котором маклер числился, по крайней мере, год назад. Нежно вибрирующий девичий голосок доложил, что риэлтерская фирма давно ликвидирована и офис теперь занимает ООО «Всерослег».

– Девушка, милая! Объясните мне, пожалуйста, как расшифровывается название вашей конторы? – не удержался от вопроса дотошный Мармеладов и даже на мгновение размечтался о высокооплачиваемой альтернативной работе. – Неужто «Всероссийские легавые»?!

– Нет, что вы! Всё гораздо проще и приличнее: «Всесторонняя российская легализация».

– А что вы легализуете, если это, конечно, не слишком интимный вопрос? – заинтересовался Семен.

– Абсолютно все! Многоженство, многомужество, освобождение от воинской повинности, провоз экзотических животных из-за границы и за границу… Можем легализовать конкретно вас – под новым именем и, конечно, с новой биографией.

– Да меня пока и старая устраивает, – пробормотал Семен, положил трубку на место и поднялся из-за стола. Прощаясь с Марией Асламазян, он пожелал ей скорейшего выздоровления и настоятельно посоветовал не пускать в квартиру незнакомцев.

Теперь ему предстояло навестить паспортный отдел местной жилконторы. Там-то уж наверняка должны быть сведения о том, куда выписался товарищ Карасиков.

* * *

Жилконтору Мармеладов разыскал быстро. После роскошных хором четы Асламазян интерьер заштатного госбюджетного учреждения неприятно поразил его своей убогостью.

Востребованная Семеном паспортистка оказалась безнадежно дряхлой, подслеповатой и почти глухой. После получасовых поисков в картотеке она авторитетно заявила притомившемуся следователю:

– Нету. Акуловы у нас не значатся.

– Да мне не Акулов нужен, а Карасиков.

– И Карасёвых тоже нету, – безапелляционно выдала старушка еще через полчаса.

– Господи!!! КАРАСИКОВ мне нужен! КАРАСИКОВ ПЕТР ПЕТРОВИЧ! – возопил Семен, изнемогший от столь явной профнепригодности паспортистки.

– Вот вам Карасиков Петр Иванович, тридцатого года рождения. Выбыл по адресу, который я на этом листочке написала.

– Не Иванович, а Петрович, – обреченно выдохнул Мармеладов.

– Ну, да – Петрович, всё я правильно сказала. Что это вы, гражданин, такой нервный? Совсем молодежь из ума выжила!

13

 
Тебе примерещился город,
Весь залитый светом дневным…
 

К. Вагинов

Семен бестолково топтался перед обшарпанной пятиэтажкой на прегрязнющей улице с гордым названием Хрустальная. Квартира 31 в табличке с перечнем номеров не значилась.

Белобрысый мальчуган лет десяти меланхолично отколупывал штукатурку с и без того облупившейся стены. На вопрос Мармеладова белобрысый ответил, что «без понятия», где тут какая квартира, поскольку сам он живет на соседней улице.

– А экстерьер зачем портишь? – укоризненно проговорил Семен.

– У нас я уже всё ободрал, – важно промолвил юный балбес и продолжил свое занятие.

Обход дома Мармеладов начал с «парадной» лестницы. Несмотря на кодовый замок, полутемные лестничные площадки были завалены мусором и весьма специфически благоухали. Не обнаружив квартиры с интересующим его номером, Семен перешел к ознакомлению с «черной» лестницей. Не в пример «парадной», она была ярко освещена и чисто убрана. Последней на пятом этаже значилась квартира под номером 30, выше располагался только чердак.

На всякий случай Семен наведался и туда. Чердачное помещение было открыто, но не хранило следов проживания бомжей – ни человеческих, ни кошачьих. Мармеладов приблизился к маленькому полукруглому окошку под самой крышей: вечернее небо быстро меняло окраску с хмуро-голубоватой на отчаянно-синюю. Засмотревшись, Семен вдруг отчетливо понял, что не хочет возвращаться домой. Не хочет слушать в оставшееся до сна время иронические замечания жены по поводу очередного свитера, связанного его, Сёмкиной, мамой.

Он, наконец, признался себе в том, что мечтает засыпать и просыпаться в блаженном одиночестве. После работы слушать не голос вечно недовольной Стеллы, а какую-нибудь тихую музыку. А по выходным – ходить на блины к Нике Лосовской и обсуждать с ней что-нибудь действительно важное или болтать о всякой ерунде, но так, чтобы им обоим было интересно…

14

Думать – не развлечение, а обязанность…

Братья Стругацкие

Ника Лосовская уже второй час подряд думала о Любе Левкасовой. Когда-то они вместе учились в Академии художеств.

После двух лет, проведенных на юрфаке, Ника начала подозревать, что не желает всю оставшуюся жизнь заниматься юриспруденцией, и ее потянуло к светлому миру искусства.

С Любой она познакомилась во время вступительных экзаменов на искусствоведческий факультет. На экзамене по истории искусств девушки сидели в учебной аудитории рядышком и, переглядываясь, хихикали над уморительными репликами нелепо одетой абитуриентки из Минска.

На вопросы экзаменаторов она отвечала примерно так:

– В каком году были написаны «Бурлаки на Волге» Репина? Да, вы знаете, потрясающая картина! Я буквально рыдала, когда стояла перед нею и смотрела на этих униженных и обездоленных рабов подневольного труда. Репин был гениальным художником, безусловно гениальным!

– Кто такая была боярыня Морозова? Ой, вы знаете, я была просто потрясена мастерством Сурикова, когда разглядывала репродукцию этой картины в школьном учебнике! Ведь этот юродивый, который в нижнем правом углу, он сидит по-турецки, в одних лохмотьях и совсем без обуви, прямо на снегу!

При этом девушка возбужденно размахивала руками, вдохновенно розовела и даже иногда подпрыгивала на месте.

…Ника Лосовская в очередной раз разочаровалась в выбранной ею специальности, когда поняла, что критиковать чье-то искусство при собственной бесталанности ей стыдно. После того, как она покинула монументально-холодные стены Академии, ее приятельские отношения с Любой Левкасовой быстро сошли на нет – так уж получилось… Но она и представить себе не могла, что когда-нибудь будет подозревать Любу в преступлении!

А согласно Никиной версии идиотское злодейство в зале Айвазовского совершила именно она, причем с таким расчетом, чтобы все подозрения пали на ее неверного мужа Славку. Ведь если сыщики всерьез возьмутся за дело, то они обязательно выйдут на Славу Курочкина!

Логика Никиных рассуждений была, на ее взгляд, безукоризненной. Поскольку убийца Карасикова работал в перчатках или после совершения злодеяния тщательно вытер с музейного ведра свои «пальчики», то он уж точно не стал бы оставлять их на брошке, приколотой к тельняшке несчастного. Значит, он использовал эту брошку специально, чтобы подставить того, чьи отпечатки на ней сохранились.

Ника не сомневалась, что «пальчики» Курочкина на брошке есть. Ведь наверняка эта злополучная брошка – одна из тех, что Любин муж закупал в Москве, но не смог сдать в художественный салон из-за дефекта, о котором упомянул Мармеладов. Вставить в преступный сценарий дефективную Славкину брошь мог только очень обозленный на него человек, располагающий к тому же более или менее свободным доступом в музей. Итак, Люба Левкасова идеально подходила на роль преступницы… К тому же, других кандидатов на эту роль у Ники не было, а она уважала знаменитый принцип «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое».

Левкасова надеялась, рассуждала ее бывшая сокурсница, что благодаря брошке с мужниными отпечатками подозрение падет на него. А потом милиция отдаст на экспертизу тельняшку и выяснит, что тельняшка тоже Славкина – на ткани наверняка сохранились какие-нибудь волоски, микрочастицы кожи… Ведь куда еще, мысленно вопрошала Ника, могла деться тельняшка, которая служила Курочкину привычной домашней одеждой и о пропаже которой так сокрушалась Любина мама?

Мотивы Любиного поступка были ясны – Ника запомнила, как Левкасова обзывала Славку лгуном и бабником в тот дождливый вечер, который сама Ника провела на сосне. Значит, это элементарная бабская месть. Значит, ревность и гнев могут иногда найти и вот такой выход!

Интересно, как отнесется к ее логическим рассуждениям Мармеладов? Скорее всего, сморщит свой узкий нос и пухлые эфиопские губы, потом одарит Нику язвительной ухмылкой и сообщит, что поговорка «шерше ля фам» актуальна далеко не всегда.

На этот случай у Ники имелись контрдоводы, Мармеладову пока не известные. Он ведь не в курсе, что точно такую же бескозырку, как была на почившем Карасикове, почти перед самой его смертью купила в комиссионном магазине именно девушка. И не ведает, что эта же самая девушка (то есть Люба) умеет рисовать – на первых двух курсах Академии художеств студентам-искусствоведам преподавали, помимо теории, еще и основы практического рисунка. Значит, подозреваемая вполне могла изобразить кукиш на полотне Айвазовского.

А вот умеет ли рисовать Славка Курочкин?