Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

8

 
И перед этим солнцем отступая,
Поняв, что с ним соперничать нельзя…
 

В. Набоков

Одинокий пожилой моряк уже не первый день сидел на раскаленном песке под безжалостным голым солнцем. Налево, направо, позади и впереди простиралась только пустыня. Названия пустыни он до сих пор не узнал, но разных эпитетов для нее придумал массу. Вода закончилась. Миражам моряк не верил и даже прикрыл лицо бескозыркой, чтобы не видеть глупых и призрачных соблазнов.

Он решил, что если станет в следующей жизни главнокомандующим военно-морским флотом, то первым делом издаст три приказа:

1. Затопить все пустыни морями.

2. Перепрофилировать швейную промышленность на выпуск бескозырок исключительно белого цвета, так как именно этот цвет наиболее эффективно отражает солнце.

3. Изменить дизайн бескозырок, добавив к ним огромный козырек в качестве необходимейшей детали для защиты лица от ненавистного и еще раз ненавистного солнца.

Рядом с барханом, к которому безуспешно пытался прислониться обессиленный моряк, расположились на плоском песчаном пятачке придуманные им самим солнечные часы. Отметками часовых делений служили двенадцать черных бескозырок, аккуратно разложенных на песке по кругу. Неяркую тень, заменявшую часовую стрелку, отбрасывала на эти отметки одноразовая пластмассовая вилка, воткнутая в центр песчаного циферблата. Циферблат получился большим, а вилкина тень – крошечной, поэтому определять точное время было трудновато. Да и зачем?

«Где сейчас их хозяева? – думал моряк, глядя на бескозырки. – Понятия не имею… И не представляю – хорошо ли в раю… Но здесь всё же точно лучше, чем в аду: никакая сволочь конкретно над тобой не измывается, валяешься себе и потихонечку уплываешь…»

Видавший виды моряк был закоренелым оптимистом. Вот и сейчас он совсем по-детски улыбнулся внезапно налетевшему легкому ветерку, обвеявшему его запекшиеся губы и воспаленное красное лицо. Приятный ветерок, однако, начал быстро превращаться в крайне неприятный смерч. Часовые отметки – бескозырки – взмыли с положенных им мест вверх и закружились над головой моряка в траурном хороводе. На их околышах торжественно поблескивали «крабы» – венки позолоченных листьев, обрамлявших серпасто-молоткастый герб.

Снизу было видно, как багровеют пришитые внутри бескозырок полоски плюша. Длинные черные ленточки с желтыми якорьками на концах то разлетались по воздуху в разные стороны, как пустынные змейки, то сплетались друг с другом в причудливо-печальные погребальные арабески…

9

 
Слава вам, идущие обедать миллионы!
 

В. Маяковский

Проснувшись поутру, Ника обнаружила себя в постели в одной-единственной спальной пижамке, расшитой желтыми цыплятками и лазоревыми незабудками. Одеяла и грелки были свалены бесформенной кучей на полу у кровати.

– Неужели?! – подпрыгнула Ника и бросилась к батарее под окном спальни – в предвосхищении начавшегося отопительного сезона.

Предчувствия ее не обманули. Раскаленный дореволюционный чугун возвещал о приходе новой жизни – нормальной хотя бы в температурном плане.

Через полчаса довольная и умытая девушка сидела всё в той же пижамке, но уже с чашечкой чая, перед телевизором и поглядывала на жизнь разных стран в передаче «Клуб путешественников». Среди прочих промелькнул кадр с извивисто скользящей по пустынным пескам гадюкой.

Ника машинально взяла с расписного подноса еще один бутерброд с маслом и медом. Она пыталась удержать внутренним взором зловеще-черную змеиную ленточку на фоне ослепительно-белых барханов. На душу снизошла тоска от ясно всплывшего из памяти ночного сна: погибающий в раскаленной пустыне пожилой моряк… прощальный танец черных бескозырок…

Поразмышляв какое-то время, она набрала номер рабочего телефона Семена Мармеладова. На месте его не оказалось. Перезвонила на мобильник.

– Сёма, с добрым утречком, это я! По-моему, не стоит вам ворошить мореходные архивы из-за музейного трупа. Вряд ли он служил когда-нибудь во флоте.

– Почему ты так решила? – удивился Семен.

– Ну… Ты сказал, что внутри его бескозырки была подшита полоска плюша. Для чего, по-твоему, такое делают?

– Не знаю… – пробормотал Никин собеседник. – Наверное, чтоб крепче на голове сидела и от ветра не слетала.

– Не совсем так, Сёма. У нас раньше в доме жил бывший морской капитан. Его все просто Степанычем звали. Перебравшись со своего любимого корабля на пенсию, он благополучно спился. Черти регулярно его с балкона на улицу выманивали, и однажды он не устоял перед их приглашением… В общем, нет больше Степаныча. Но я вспомнила: он рассказывал, что молодые матросики обшивают иногда изнутри околыши бескозырок какой-нибудь толстой тканью. Для форсу – чтобы бескозырки лихо красовались точно на макушке, а не проваливались до плеч, словно шапки-ушанки. А у музейного трупа голова была очень большая, ты сам ее вчера с тыквой сравнивал. Значит, ему эта обшивка была без надобности. Стандартная бескозырка и так бы у него строго на макушке сидела, потому как ниже на череп просто не налезала. Проверь это, ладно?

– То есть ты, Никуша, намекаешь на то, что этот мужик мог бескозырку у кого-нибудь тиснуть? Или ему чужую, после того как он сам отключился, кто-то на башку напялил? – заинтересовался Мармеладов. – Хорошо, я подумаю и вечерком тебе перезвоню…

Семен объявился часа через четыре.

– Ну что, вернемся к нашим барабанам? – скаламбурил он по привычке. – Молодец, Лосовская! Умница ты моя – то есть, увы, не моя… Посмотрели мы еще раз повнимательнее на наряд покойничка. Тельняшка размера на три больше, чем надо бы. А бескозырка, наоборот, с чьей-то посторонней головы гораздо меньшего калибра. Так что, скорее всего, ты права, зайка: к морским волкам покойничек отношения не имеет… Ну, а по поводу брошки, – продолжал Мармеладов, – прошвырнулся я, следуя твоему совету, по художественным салонам. Везде говорят одно и то же: что перестали сейчас такие поделки брать на реализацию и, соответственно, продавать. В салоне «Искусство» очень миленькая приемщица – представляешь: натуральная блондинка с та-а-кими дивными формами! – припомнила похожие брошки и перелистала-не-поленилась – благодаря, конечно, моему бешеному обаянию! – квитанции за прошлый год. Выяснилось, что тогда три человека сдавали именно такие броши. Я фамилии и адреса на всякий случай выписал и проверил – ничего особенного за этими субъектами не числится.

– Ты можешь назвать мне их фамилии? – спросила Ника.

– О, это совсем нетрудно! – засмеялся Сёмка. – Представь себе, все они относятся к семейству пернатых: госпожа Альбатросова, госпожа Трясогузкина и господин Курочкин. Могу их инициалы тебе назвать. Но, честно говоря, мне кажется, что это направление совсем бесперспективное…

* * *

Завершая приготовление куриного супчика, Ника вдруг спохватилась: ведь она с утра мечтала о миндальном бланманже. Тогда при чем же тут этот супчик? После минутного размышления все стало ясно: «Альбатросова, Трясогузкина, Курочкин». Боже, до чего же легковнушаемо ее подсознание! Ну, да ладно. Курица на обед – это ведь не так уж и плохо, тем более в отсутствие мужа-вегетарианца.

– Курочкин, Курочкин, как тебя звать? Курочкин, Курочкин, как величать? – дурашливо распевала Ника, водружая тарелку с супом на обеденный стол. И внезапно вздрогнула – да так, что куриные крылышки едва не вылетели из супчика на пол – Ёжкин кот! А ведь супруга моей бывшей однокурсницы Любы Левкасовой зовут Славкой Курочкиным!

Она вспомнила разговор с Любой за столиком музейного кафе – в тот день, когда на экспозиции Айвазовского произошло сразу два невероятных эксцесса:

– …Между прочим, ты знакома с моим избранником. Хотя тебя он вряд ли помнит, – игриво-надменно говорила тогда Люба.

– Ну, не томи! Кто же он?

– Это тот самый мальчик, которого я приводила к нам в Академию художеств на лекции по живописи. Вообще-то образование у него техническое, но он всегда увлекался изобразительным искусством. А теперь, вот уже несколько лет, он занимается арт-бизнесом: ездит раз в две недели в Москву на выставку народных промыслов в Измайловском парке. Закупает там оптом матрешек, расписные брошки, шкатулки с подносами разные и потом сдает в питерские художественные салоны – иностранные туристы их хорошо покупают. Ну, иногда конечно и наши соотечественники кое-что берут, особенно перед праздниками…

После несколько хаотичных, но усердных поисков Ника обнаружила визитку Любы Левкасовой, которую та вручила приятельнице при расставании.

К телефону подошла немолодая женщина. «Наверное, мать Любы», – подумала Ника и попросила позвать Любиного мужа.

– Курочкина, что ли? – ехидно уточнила ее собеседница, произнося фамилию зятя как почти неприличную. – Его нет дома. Передать что-нибудь, когда вернется?

– Ну-у… – замялась Ника. – Передайте, пожалуйста, что ему звонили из налоговой инспекции. Ему нужно срочно получить ИНН[1]1
  Идентификационный номер налогоплательщика.


[Закрыть].

– Конечно, передам! – как-то странно воодушевилась Левкасова-старшая. – Обязательно передам! Спасибо вам, девушка, что боретесь с нетрудовыми доходами. А то много у нас таких развелось!

– Каких – «таких»? – несколько ошарашенно поинтересовалась Ника.

– А вот таких! – ответствовала Любина мама. – Торгашей-спекулянтов, которые обогащаются за счет продажи великого русского искусства за рубеж!

Положив трубку, Лосовская подумала немного и пришла к следующим весомым выводам.

Во-первых, брошки, похожие на ту, что украшала грудь бесславно почившего «моряка», сдавал в салон «Искусство» Любин муж. С мармеладовскими данными сходились его инициалы, а также род занятий, сообщенный Любой в недавней задушевной беседе и подтвержденный Любиной мамочкой.

Во-вторых, как выяснилось, эта самая мамочка не очень-то привечает новоявленного родственничка вкупе с его простецкой фамилией – возможно потому, что последняя, в отличие от благородной фамилии Левкасовых[2]2
  Левкас – белый меловой грунт, применявшийся в русской средневековой живописи.


[Закрыть], не имеет никакого отношения к высокому миру искусства.

В-третьих, решила Ника, надо выяснить: нет ли случайно среди «пальчиков», обнаруженных на злополучной брошке, Славиковых?

Но вот как это сделать, не объясняя до поры ничего Семену Мармеладову? Ввязывать Любу Левкасову в эту подозрительную историю без серьезных оснований Нике не хотелось.

Можно, конечно, просто напроситься к Левкасовым-Курочкиным в гости и там внимательно присмотреться… Ника вспомнила, как бодренько рассказывала Люба о своей чудесной семейной жизни. И замечательных отношениях Славика с доброжелательной и терпимой тещей. Нет, все-таки идти в гости к Любе ей почему-то совсем не улыбалось. Пожалуй, с этим она повременит.

А не попробовать ли ей взглянуть на эту семейку со стороны – до поры себя не афишируя?..

10

 
Белой женщиной мёртвой из гипса
Наземь падает навзничь зима…
 

Б. Пастернак

Наконец-то Ника переборола свою лень и собралась вымыть в квартире окна, но от этого занятия ее спас очередной телефонный звонок. В трубке зазвучал робкий юный голосок:

– Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, вы пишете рефераты по гуманитарным дисциплинам?

– Пишу, – согласилась Лосовская.

– А по изобразительному искусству тоже пишете?

– Тоже.

– А творчество Айвазовского можете осветить на десяти-пятнадцати страницах? И желательно – к завтрашнему дню.

– Попробую. В каком институте вы учитесь? – спросила Ника, удивленная подозрительно массовым интересом к живописцу, уже и без того успевшему ее заинтриговать за последние дни.

– В «кульке». Ну, то есть в Академии культуры. На заочном.

– Хорошо, оставьте, пожалуйста, свой номер телефона. Я вам позвоню.

Порывшись в книжном шкафу, Ника отыскала лишь одну брошюрку, посвященную художнику, который понадобился богатому, глупому или чрезмерно занятому студенту Академии культуры. Тоненькой монографии, написанной идеологически-дубовым искусствоведческим языком хрущевских времен, было явно маловато.

«Так ведь в этом году исполнилось сто лет со дня смерти Айвазовского, – несколько запоздало сообразила Лосовская. – И выставка с незапланированным криминалом была наверняка к этой дате приурочена. А я-то, как сомнамбула по ней бродила, на моря-океаны любовалась. Не удосужилась даже какие-нибудь рекламные проспекты полистать. Вот что значит недоучившийся искусствовед, то есть – я…»

По пути в библиотеку Ника забуксовала на мосту через Фонтанку. Ей пришлось даже зажать ладонями уши – настолько свирепым и ледяным был сегодняшний ветер.

«Пора зимнюю куртку с капюшоном надевать, СОС пришел», – мрачно констатировала Лосовская. Так она именовала петербургский сезон, длящийся примерно семь месяцев – с октября по апрель. Во время Семимесячника Отчаянной Серости голубое небо и солнце над Питером можно было увидеть разве что с неимоверного счастья или с такого же перепоя.

Каждую осень в преддверии этого душегубного сезона Ника театрально произносила перед мужем один и тот же заунывный монолог:

– Ну почему люди – не медведи?! Почему не залегают они на зиму в спячку, чтобы радостно выползти из норы на свет с приходом солнечной весны?

– Глядя на тебя, – парировал Вовчик, – я не стал бы торопиться с подобными заявлениями. Тебя ведь зимой вытащить на улицу так же тяжело, как летом загнать домой. До косолапого, милая, тебе не так уж и далеко!

* * *

В библиотеке на Измайловском проспекте Ника завернула сначала в абонементный отдел. Не найдя на стеллажах по изобразительному искусству никакой литературы об Айвазовском, она заглянула в раздел «Психология» – просто так, из любопытства: не появилось ли там чего-нибудь новенького, забавного.

Забавное она действительно нашла. В подразделе «Измененные состояния психики» среди трудов о всяких разных психопатиях стояла книжица некоего В. Бойко под названием «Если ты мать и жена». Вряд ли автор предполагал, что его творение попадет именно в этот раздел. Ника задумалась, но решила до поры в сие пособие не углубляться и переместилась в читальный зал.

Здесь было по-прежнему уютно, но к привычному интерьеру прибавилось несколько новомодных искусственных растений в горшках. В последние годы они заполонили в Питере буквально все учреждения, вероятно, с целью сделать последние менее официозными. Ника, поклонница живой природы, ужасно их не любила.

Листая красочные альбомы и скучноватые талмуды «по Айвазовскому», девушка выяснила, что великий маринист, звавшийся когда-то Ованесом Гайвазовским, был на диво работоспособен. В юности он самостоятельно научился играть на скрипке, уже в двадцать семь лет добился европейского признания как художник, а живописных произведений создал за всю свою жизнь около шести тысяч!

Не относившаяся к трудоголикам Ника невольно отвлеклась от созерцания иллюстраций из-за вдруг охватившего ее бухгалтерского зуда. «Так, – с азартом вычисляла она, – если предположить, что мэтр занимался живописью лет шестьдесят, то получается, что он выдавал по шедевру каждые три дня. Даже в мир иной отошел, стоя у мольберта и с палитрой в руке. Круто! Когда же он, бедный, расслаблялся? Ах да, вот тут дальше написано, что он очень быстро орудовал кистью – на иную картину затрачивал иногда всего несколько часов. Так что оставалось время и для отдыха… Вот это мужик!»

Пробегая глазами текст очередной монографии, она затаила дыхание над одной из страниц. Любопытный факт! Оказывается, покровитель юного Айвазовского – император Николай Первый – порой лично подрисовывал к старинным пейзажным полотнам отдельные фигуры или даже целые группы пехотинцев и кавалеристов, поскольку очень любил батальную живопись. И никто, конечно, не смел ему сказать, что такая любовь выглядит несколько странно.

Фантазия Ники разыгралась не на шутку. А вдруг недавнюю фигушку на картине намалевал тип, претендующий на родство с династией Романовых? Или какой-нибудь безбашенный параноик, возомнивший себя самим императором? Этому вполне мог поспособствовать и недавний ажиотаж вокруг захоронения в Петропавловском соборе Петербурга останков последней царской семьи, извлеченных из екатеринбургской земли…

Вполне вероятно, что мазила, сложивший пальцы Божьего Духа в многозначительный кукиш, читал о живописных проказах российского самодержца. Не случайно же он выбрал из всего музея именно экспозицию Айвазовского! И странно, что Люба Левкасова не упомянула при Нике о художественных проделках Николая Первого. Ведь она-то, как профессиональный искусствовед, работающий в музее русского искусства, об этом наверняка знает.

Накропав за несколько часов заказанный реферат, Лосовская совсем одеревенела и почти не чувствовала собственных ног. Причина тому была одна – библиотека, как и большинство государственных заведений, начинала отапливаться в самом конце длиннющей очереди замерзающих.

* * *

На обратном пути девушка вновь преодолевала невыносимо продувной мост через Фонтанку. Навстречу попались два морячка-курсанта, совсем молоденьких и красноносых от холода. Новенькие бескозырки на их стриженых затылках испытывали реальную угрозу стать унесенными ветром. Один курсант рукой прижимал свой убор к голове, а другой попросту завязал ленточки бескозырки под подбородком.

Ника вздрогнула: именно так были завязаны ленточки у безвременно скончавшегося почитателя Айвазовского!

На перекрестке у «филипповской» булочной она свернула по Садовой улице налево. Напротив собора Николы Морского (ну никуда ей от темы моря не деться!), буквально в пяти минутах от ее родного дома, находился комиссионный магазинчик весьма специфического профиля. Она как-то зашла туда и удивилась, обнаружив на прилавках разнообразные воинские причиндалы: ордена, нашивки, каски, походные металлические фляжки, бинокли…

Ника ускорила шаг, надеясь, что за последнее время магазинчик не превратился, как это случалось сплошь и рядом, в какое-нибудь кафе, казино или контору ритуальных услуг.

Это где-то здесь… Ага, магазин туристического снаряжения (здесь они с Вовкой выбирали походную палатку), кафе «Коломна», кафе «Лапландия», мебельный салон… Вот наконец и то, что требуется.

Она зашла в маленькое, тускло освещенное помещение и огляделась. К военным атрибутам добавились вполне мирные вещи: подержанные советские грампластинки, старая кофеварка, самовары, утюги и аппарат для измерения кровяного давления, лежавший рядом с учебным микроскопом.

Хмурая матрона за прилавком не горела желанием болтать с потенциальной покупательницей. На вопрос Ники, бывают ли в продаже бескозырки, она вяло ответила, что работает в магазине всего неделю и за этот срок никаких бескозырок не было. Потом, по просьбе Лосовской, она неохотно поплелась в подсобку – за товароведом и приемщиком товара в одном лице.

Когда продавщица ушла, Ника быстро потерла руками щеки и попыталась согреть ладошкой нос, надеясь, что щеки порозовеют, а замерзший нос, наоборот, станет менее красным. Ей хотелось предстать перед таинственным товароведом очень даже симпатичной особой, которой будет просто грех не выложить сразу всю нужную информацию.

Товаровед оказался мрачным и косматым типом неопределенного возраста. Беседовал он с Лосовской не переставая жевать жвачку, однако весьма доброжелательно. Судя по всему, Никин расчет оправдался, а ее активно используемая улыбка и ямочки на щеках привели к тому, что вскоре жвачный тип начал с нею откровенно заигрывать, нелепо ухмыляясь к месту и не к месту. В общем, ей повезло. Выяснилось, что в этом году в магазине действительно месяца три пылилась «бэушная» матросская бескозырка с пришитой по изнанке околыша полоской бордового плюша, но недавно ее купили. Что было на лицевой стороне околыша? Ну, это название успело основательно намозолить глаза новоявленному Никиному ухажеру: там было написано «Северный флот».

Не помнит ли он покупателя бескозырки? Да, видел его мельком. Одет тот был по нынешней молодежной моде: черная кожаная куртка, черные джинсы, черные ботинки, черная шапочка… Прямо-таки ожившая иллюстрация к страшилке, которой дети любят пугать друг друга в зловещей ночной темноте. Только черного-пречерного гроба на колесиках, бодренько въезжающего в черную-пречерную комнату, не хватало!

«Правда, шапочка на голове у покупателя была не чисто черная, – вдруг добавил, задумавшись, товаровед. – На ней был красными нитками вышит квадрат, а внутри квадрата – круг, не помню уж какого цвета…»

Ника рассыпалась в благодарностях – особенно ей понравилось, что косматый тип не стал интересоваться причинами ее любопытства, – и поспешила к выходу. Она ужасно гордилась своей удачей – ведь приметы магазинной бескозырки полностью совпадали с описанием той, что была на потерпевшем! Она уже стояла на пороге магазинчика, когда товаровед ее окликнул:

– Это была девушка!

– В смысле? – Ника, уже взявшаяся за ручку двери, повернулась в сторону прилавка.

– Бескозырку приобрела девушка, весьма привлекательная. Но с вами ей, конечно, не сравниться…