Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

5

 
И почему ему на ум
Всё мысль о море лезет?
 

Б. Пастернак

После ухода Мармеладова Ника Лосовская повалялась какое-то время под пушистым пледом на диване. Потом обреченно поняла, что копание во вчерашних впечатлениях вряд ли принесет реальную пользу ее другу-следователю.

Память у нее была своеобразной. Этакая антикварная лавка, где хранились в очень причудливых хитросплетениях зрительно-слуховые переживания, коллекции стереокартинок, стереозвуков и вообще неклассифицируемые вещи. Ника принадлежала к той породе людей, которым легче последовательно описать цветовую гамму всех наслоений краски на облупленной деревянной веранде в «детсадике» ее детства, чем запомнить имя героя какого-нибудь моноспектакля, внимательно просмотренного час назад.

Но всё это отнюдь не означало, что Ника перманентно витала в сладких абстрактно-художественных облаках. Когда была на то нужда и большая заинтересованность, она становилась очень даже трезвым и практичным аналитиком.

Немало воды утекло с тех пор, как Семен Мармеладов пересел со студенческой скамьи в кресло следователя уголовного розыска. И все это время он находил в лице Ники Лосовской не только преданную подругу, но и разумного советчика. А уж каким накалом обладала ее извечная страсть к тайнам! Приобщенная Семеном к разгадыванию какого-нибудь необычного преступления, она становилась настоящей внештатной ищейкой – теряя покой и сон и забрасывая свою собственную работу.

Вот и сейчас девушка ощутила где-то в темечке признаки зарождающегося сыскного вдохновения. Она отодвинула облепивших её кошек и решительно спрыгнула с уютной «обломовки» (так они с мужем Вовкой называли обычный диван, на котором расслаблялись телом, душой и умом).

Наскоро пообедав, Ника сменила несуразный домашний наряд на более цивильный и направила стопы опять всё к тому же музею. Но на этот раз не для любования живописными шедеврами, а для отыскания зацепки, ведущей хоть к какой-то гипотезе – по минимуму, или для «взятия следа» – по максимуму.

На улице было гораздо теплее, чем в квартире – такое нередко случается осенью. Ника повторила вчерашний пеший маршрут. Она обожала длинные прогулки и до сих пор верила, что какая-нибудь дорожка приведет ее в тридевятое царство, полное садов с волшебными яблонями и коврами-самолетами…

Сегодняшнее путешествие приятными сюрпризами не одарило. Сад на пути к музею по-прежнему был только один – Юсуповский. Но и он выглядел грустным и заметно полысевшим из-за наполовину облетевшей за ночь листвы.

Уже на пороге музея Ника переключилась с мечтательно-элегических настроений на деловой лад. Она прокрутила в уме рассказ Мармеладова о скончавшемся субъекте в тельняшке и почему-то вспомнила старый анекдот:

– Запомни, – поучает бабушка внучку, – у каждой женщины в жизни должна быть лишь одна большая любовь.

– А кто был твоей единственной любовью, бабуля?

– Моряки!

* * *

Внутри музея ничто не выдавало недавнего аврала. Посетители чинно делились друг с другом впечатлениями от высокого искусства, экскурсоводы привычно объясняли экскурсантам, чем хороша та или иная картина, а старушки-сиделки следили за тем, чтобы эти картины не лапали руками все кому не лень.

Раздеваясь в гардеробе, Ника старалась не созерцать себя в тамошних зеркалах. Их подсветка была настолько неудачной, что не только подчеркивала имевшиеся недостатки физиономии, но и предательски творила новые, хотя дурнушкой Нику никто и никогда не называл.

Возобновлять знакомство с выставкой Айвазовского было, по правде говоря, не очень-то приятно. Казалось, что над всем этим музейным залом кто-то цинично надругался – как и над неопознанным полураздетым мужчиной. А может, он самолично и вполне добровольно организовал зловеще-тошнотворную ночную мизансцену?

Не совсем уверенно Ника присела на злополучный диван, на котором, судя по рассказам Мармеладова, восседал ранним утром мужик в тельняшке. Потом заставила себя откинуться на спинку – чтобы войти в образ и адекватно соответствовать положению тела потерпевшего. При этом она слегка задела плечом притулившуюся тут же светловолосую девушку со смутно знакомым профилем.

«Вот ведь, бедная, сидит на таком, можно сказать, опоганенном месте и ничегошеньки себе не подозревает, – посочувствовала ей Ника. – Наверное, туристка из какого-нибудь Балаганска или Олёкминска. Захотела приобщиться к питерской культуре, а тут ей такой прием устроили! Хотя вряд ли она ощущает, что здесь произошла пусть и не совсем кровавая, но все же драма. Кстати, о крови…»

Ника вспомнила молодого и симпатичного мужчину-экскурсовода с прической-хвостиком. Он очень обстоятельно рассказывал вчера группе приезжих экскурсантов об особенностях изображенных Айвазовским военных кораблей. В частности о том, что их палубы в девятнадцатом столетии покрывали красной краской, дабы неотмытая до конца кровь после жестоких сражений была на этих самых палубах не слишком заметна.

Затем Ника вспомнила другого посетителя выставки, доверительно сообщившего ей, что он – старый морской волк. Ника не слишком-то вслушивалась в его комментарии к моделям судов, выставленным на экспозиции, пока ее внимание не привлек один макет – в стеклянную кубическую витрину был помещен круглый черный тазик.

– Это броненосец-«поповка», – пояснил «морской волк».

– А я-то думала, что это иллюстрация к известному английскому стишку, – съехидничала девушка и продекламировала:

 
Три мудреца в одном тазу
Пустились по морю в грозу.
Будь попрочнее этот таз —
Длиннее был бы мой рассказ.
 

Моряк-пенсионер улыбнулся:

– Не вы единственная этому кораблю удивляетесь. Во второй половине девятнадцатого века он стал технической сенсацией, вокруг которой было много споров и невежественных насмешек. Даже поэт Некрасов в одном стихотворении прошелся по нему игриво и легкомысленно. А ведь на самом деле этот необычный круглый броненосец был очень удобен, хотя и не совсем прост в управлении. Его спроектировал адмирал-кораблестроитель Попов. В честь него-то кораблик и назвали «поповкой». Милая девушка, а может, нам в кафе прогуляться? – неожиданно предложил «морской волк». – Я бы вам и о технических данных «поповки» рассказал, и еще о чем-нибудь не менее занимательном…

«…Нет, – печально подытожила Ника. – Ничего ценного не дает прогулка по волнам моей памяти. Придется огорчить Мармеладова».

Она решительно покончила с бесплодными воспоминаниями и стала, как и ее соседка по дивану, разглядывать картину, висевшую прямо напротив. Это был «Всемирный потоп», одна из многочисленных художественных версий библейского сюжета. На полотне Айвазовского метались, охваченные паникой и смертельным ужасом, женщины и мужчины, дети и старики, слоны, мамонты, бегемоты…

«Ох, – расстроилась Лосовская, – всё смешалось: кони, люди…»

Краем глаза она отметила, что девушка, сидевшая рядом, слегка повернула голову. Не чуждая стадного инстинкта, Ника сделала то же самое и перевела взгляд немного левее «Потопа». Настроение ее тут же трансформировались от обреченно-апокалиптического к возвышенно-патетическому, что соответствовало одному уже только названию следующего полотна – «Сотворение мира».

– Вначале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою, – пробормотала себе под нос Никина соседка.

«Кого-то мне напоминает этот тихий интеллигентный голосок», – рассеянно отметила Лосовская, созерцая носящийся над бурными водами Божий Дух в образе благовидного старца, и вдруг…

– О Боже! – невольно вырвалось из ее уст, и глаза девушки округлились, потому что ее разум отказывался верить тому, что они увидели.

– О Боже! – услышала она секунду спустя взволнованный повтор собственного восклицания. Но это прозвучало не эхо, а голос всё той же соседки.

Обе девушки разом вскочили с дивана и бросились к картине. Они буквально столкнулись лбами, пытаясь рассмотреть один и тот же фрагмент живописного холста. А потом взглянули друг на друга.

– Люба!

– Ника!

– А я тебя не узнала!

– Еще бы! – вздохнула Люба Левкасова (это была именно она). – Раньше я была стройной брюнеткой с косой, а теперь стала крашеной стриженой блондинкой с лишними килограммами.

– Ты специально на выставку пришла? – спросила Ника.

– Нет, я здесь работаю – с тех пор, как Академию художеств закончила. А ты как живешь? Совсем куда-то запропала…

– В двух словах не расскажешь. Пойдем в музейное кафе – поболтаем!

– Давай! – охотно согласилась Люба. – Ой! А с этим безобразием-то как быть? Ты подожди меня, а я к шефу сбегаю – озабочу его, бедного, еще одним сюрпризом. Он, наверное, уже успел после утренней встряски расслабиться – так пусть взбодрится и бдит дальше!

6

 
Не высказать ясней,
Что в самом деле
Мир создан был без цели…
 

И. Бродский

Ника устроилась за круглым белым столиком в углу полупустого кафе и мысленно вернулась к тому, что Люба Левкасова назвала «безобразием». Да уж!..

Девушка восстановила в памяти увиденное и, не удержавшись от сильных эмоций, расхохоталась вслух. Ее смех привлек внимание восседавшей поблизости дамы с прилизанными в занудно-канцелярский пучок волосами. По всему облику дамы, по ее удивленно-укоризненному взгляду, Ника определила, что она принадлежит к тому типу «правильных» людей, с которыми до одури скучно. Если бы эта чопорная дама узнала о сенсационной модернизации картины «Сотворение мира», то наверняка была бы шокирована и оскорблена. По крайней мере – точно бы не веселилась…

Но почему же Ника не заметила этого раньше?..

Ведь еще вчера седовласый старец, изображавший на картине Айвазовского Божий Дух, покровительственно распростирал свою длань над сотворяемой Землей. А сегодня он, наверное, встал не с той ноги – и поэтому его пальцы сложились в незатейливую композицию, известную любому русскому человеку под названием «кукиш».

«Хорошо, что чересчур ревностных христиан сегодня на выставке не было, – снова усмехнулась Ника, – а то бы наверняка обвинили дирекцию музея в санкционировании разгула сатанистов…»

Воображенный девушкой музейный скандал прервала появившаяся перед ее очами Любовь Левкасова. Она предложила выпить за встречу шведского пива. Приятельницы накупили бутербродов с ветчиной и аппетитным сыром в крупную дырочку и принялись уплетать их, при этом оживленно беседуя.

По словам Любы, от ее сообщения шефа чуть кондратий не хватил! Зал Айвазовского срочно закрыли, картину уволокли и фигушку уже рассмотрели специалисты по реставрации. Вердикт прозвучал быстро и был достаточно утешительным. Крамольный кукиш написан в течение последних двадцати четырех часов, тонким и легко удаляемым слоем темперы.

– Как ты думаешь, это кощунство связано с сегодняшним фатальным происшествием? – спросила Люба, задумчиво надкусывая бутерброд.

– Да уж наверняка. Если в один и тот же день, на одном и том же месте, находят сомнительный полутруп и свежеотредактированного Божьего Духа, то вполне логично предположить, что у них один и тот же творец…

Когда с пивом и бутербродами было покончено, девушки решили выпить чаю с кремовыми пирожными. И разговор потек в другую сторону.

– Хватит на сегодня потрясений! – решительно объявила Люба. – Ты лучше о себе расскажи. Замужем? Дети есть?

– Детей нет. Замужем. Но по-прежнему – Лосовская. У нас в роду на мальчиков дефицит, надо же кому-то фамилию сохранять! Сегодня утром меня обозвали соломенной вдовой, представляешь? – вспомнила Ника. – Муженек мой в неустанных поисках носится по всему свету, а я в основном дома околачиваюсь.

– А чего он ищет-то: золота или зрелищ? – заинтересовалась Люба.

– Зрелищ – само собой, но это не главное. Ему хочется для себя настоящего авторитета найти, который вывел бы его на нужную дорогу…

– Матерь Божья! – изумилась Никина собеседница. – Ему дома, что ли, авторитетов мало? Он, наверное, бизнес затеял и ему надежная крыша нужна?

Ника поперхнулась чаем.

– Нет, Любаша, – сообщила она, отсмеявшись. – Он духовных авторитетов разыскивает. А золото его интересует лишь как философская метафора, как самый ценный продукт алхимической работы устремленной ввысь души.

– А, ну тогда понятно, – отозвалась Люба. – И где же он успел побывать?

– Да много где, – вздохнула Ника. – Сначала полгода обретался в Белоруссии, в православном мужском монастыре. Потом три месяца рыскал в латиноамериканских прериях – охотился за знаменитым тамошним магом. А теперь улетел в Тибет: живет там послушником в буддийском храме.

– Ну и ну, – обалдело промямлила Левкасова. – А чем же ты, Пенелопа, на фоне этакой экзотики развлекаешься?

Ника решила не утомлять приятельницу грустными рассказами о поисках интересной и достойно оплачиваемой работы и слукавила:

– Картины орловской гладью вышиваю. – Она и в самом деле иногда этим занималась.

– Что же это за гладь такая? Меня в средней школе только традиционному «кресту» на уроках труда обучали.

– Не-е-т, «крестики» и прочая мелочь, где счет на миллиметры идет, не для меня, – скромно потупила взор Лосовская. – Я по натуре монументалистка, размах люблю, чувство полета. Меня же Никой зовут, ты забыла? Орловская гладь – это техника для больших настенных панно. Там каждый стежок по десять-двадцать сантиметров в длину – хоть корабельным канатом орудуй вместо шелковых ниточек…

– Веселая у вас семейка, – пробормотала Люба и, взглянув на свои ручные часики, озабоченно и нервно сморщила лоб. – Ой, меня уже давно экскурсанты ждут из города Николаева!

– Передавай привет моим землякам! – обрадовалась Ника.

– А ты разве родом оттуда?

– И оттуда тоже…

7

И твоя голова всегда в ответе за то,

Куда сядет твой зад.

Из песни группы «Наутилус Помпилиус»

Разглядывая по пути домой бесконечные витрины универмага «Гостиный Двор», Ника приостановилась у одной. За стеклом вальяжно расположилась весьма странная дама. Скорее всего, это была неопытная ассистентка иллюзиониста Кио, не сумевшая дождаться, пока мэтр под гром оваций соединит ее распиленное тело. Потому что на черном кубе сидела, эффектно положив нога на ногу, только нижняя половина дамы, обутая в красные модельные туфельки и одетая в пышную тюлевую мини-юбку того же цвета. Выше юбки, на круглом спиле многострадального женского торса (то есть в районе бывшей талии) разместился еще один черный куб, поменьше, а уже на нём стояли чудесные бордовые сапожки. Композицию с расчлененкой обрамлял ласковый призыв: «Побалуйте Ваши ноги!»

То ли этот сюрреалистический кошмар, то ли просто обилие впечатлений сегодняшнего дня были причиной, но на углу Гороховой улицы Ника внезапно почувствовала себя… как-то не так. Ей вдруг очень захотелось куда-нибудь присесть или прилечь, а еще лучше – ненадолго потерять сознание и очнуться, уже в полном здравии, на родном диванчике-обломовке.

Откуда взялись эти тошнота и головокружение? Неужели отравилась в музее? А может быть… может быть, она беременна?

Ника очень удивилась – но не возможной своей беременности, а таким вот ее проявлениям. Беременные героини мыльных сериалов, традиционно грохающиеся в обмороки, всегда вызывали у нее чисто женское «Не верю!» Неужто пришла пора поверить? Нет и еще раз нет! Даже если она в интересном положении и у нее токсикоз, то это не физический, а эмоциональный токсикоз – ведь до всей музейной суматохи она уйму времени провела в добровольном домашнем затворничестве. Так что немудрено было и отравиться сегодняшней суровой прозой.

Кое-как доковыляв до Сенной площади, Ника забралась в готовый отъехать трамвай, чтобы хоть немного сократить путь к вожделенной «обломовке». В вагоне она скромно пристроилась прямо у дверей и наблюдала, как трамвай мучительно долго огибает заставленную огромными железяками и обнесенную бетонным забором часть площади.

Коварно подкравшийся сзади пожилой кондуктор предложил Нике оплатить проезд.

– Да мне всего одну остановку! – попыталась она отказаться от его услуг.

– Одну остановку ты и пешком пройти можешь, – по-змеиному зашипел кондуктор.

– Не могу. Тошнит меня, дяденька, – заканючила Ника.

– А меня тошнит от таких, как ты! – заорал взбесившийся кондуктор.

Лосовская мужественно промолчала в ответ, благо, трамвай подползал уже к ее остановке. Она ощущала равнодушие, совершенно не свойственное ей в подобных перебранках.

* * *

Температура в квартире по-прежнему позволяла хранить скоропортящиеся продукты без холодильника. Быстро окоченев, девушка залезла в горячую ванну, и постепенно прозрачная ласковая вода примирила ее с жизнью: тошнота начала проходить. Лежа в ванне, Ника бездумно разглядывала свою стройную фигурку, погружаясь в томную и влажную полудрему…

И тут зазвонил телефон.

«А вдруг Вовка устал биться лбом о священный пол буддийского дацана?!» – вздрогнула Ника. Не одеваясь она выскочила из ванной комнаты, молниеносно схватила телефонный аппарат, стоявший на столике в прихожей, лихо запрыгнула с ним обратно в воду и заорала в трубку:

– Да!!!

– Никуша, это я, – проворковал до боли знакомый баритон. – Чем занимаешься?

Ника разочарованно помолчала некоторое время, а потом недовольно буркнула:

– Лежу в ванне, товарищ следователь! Мечтаю о потерянном рае и о покинувшем меня муже.

– Женщина, – назидательно промурлыкал Семен Мармеладов, – если твой Адам потерялся, подумай о ком-нибудь другом. Мне вот, например, сейчас очень хорошо думается о тебе – такой розовенькой, свежепомытой…

– Брось болтать, Семен, я же не в твоем формате: не пухленькая, не блондинка и лифчик пятый номер не ношу, – расхолодила его Ника. – Предоставь-ка лучше свои последние музейно-ментовские новости.

– Ладно, дорогая, – продолжил Сёмка всё тем же игривым тоном, как будто беседовал с нею по видеотелефону, не отключая изображения заманчиво обнаженной купальщицы.

Краткий отчет Мармеладова был следующим. Мужчину в тельняшке с трудом опознала сотрудница музейного отдела кадров – по фотографии, сделанной уже после его смерти. Оказывается, лет десять-пятнадцать назад он недолгое время трудился в музее электриком, но его фамилию пожилая кадровичка припомнить не смогла. Архивные же данные за тот период сгорели – причем, совсем недавно и при весьма таинственных обстоятельствах.

– А вы выяснили, отчего все-таки этот электрик отошел в мир иной? – спросила Ника, открывая горячую воду в своем неумолимо остывающем резервуаре.

– По заключению экспертизы смерть наступила от передозировки клофелина, обильно запитого водкой и каким-то домашним вином.

– А клофелин, насколько я знаю, принимают от повышенного давления?

– Да. Но проверив состояние сердца и кровеносных сосудов умершего, патологоанатом уверенно заявил, что гипертонией он не страдал. Скорее даже, у него было пониженное давление. Так что клофелин он мог принять либо в суицидных целях, либо благодаря заинтересованному в том постороннему лицу.

– Семен, я встретила в музее знакомую, – подала голос Ника. – Она там работает и слышала от коллег, что ведро, в котором держал ноги несчастный, было заполнено не водой, а водкой. Это правда?

– Правда, Никуша. То, что мы сначала приняли за «аш два о», на самом деле оказалось дешевой водкой. Да, еще… Я забыл тебе рассказать, что на бескозырке, украшавшей макушку этого мужика, имеется надпись «Северный флот». Мне кажется, стоит это направление разведать. Возможно, мужик служил когда-то на судне данного флота. Что же касается новенькой дамской брошки, пришпиленной к потрепанной тельняшке, то на ней есть «пальчики», и наш труп не имеет к ним никакого отношения. Мы на всякий случай проверили, в дактилоскопическом банке они отсутствуют. На полотне Айвазовского с кукишем «пальчиков» вообще превеликое множество, но ты ведь знаешь, что многим экскурсантам иногда хочется потрогать понравившуюся картину. Живуч древний инстинкт, хоть и пытаются его пресекать бабушки-сиделки, радеющие за сохранение музейного добра! Ну, а насчет ведра, где «согревал» ноги наш моряк, – продолжал докладывать Мармеладов, – то на нем никаких следов нет. Возможно, преступник специально стер с него следы. Это говорит о том, что моряк все-таки не в одиночестве картинами любовался. Самому-то ему зачем было ведро протирать? Так что, скорее всего, перед нами не суицид…

– Опиши мне, пожалуйста, брошку с тельняшки – повыразительнее и поподробнее, – попросила Ника.

Мармеладов тяжко вздохнул:

– Ну что я тебе, как истинный мужчина, могу о ней сказать? Квадратная, сделана из дерева. В качестве крепления использована обыкновенная булавка – ты когда-то меня просветила, что такие булавки называются английскими. С обеих сторон брошка покрыта черным лаком. На лицевой стороне – картинка: русские сани, а в них он и она – то ли с дебильными, то ли с похмельными физиономиями. Перед санями – упряжка желтых и красных лошадок, которые больше похожи на очумевших бегемотов с гривами. На одной лошадке лак поврежден. На оборотной стороне брошки написано золотистой краской «Россия» и чуть пониже – «А. Вовк». У тебя, Никуша, как у представительницы женского пола, разбирающегося в этой дребедени, есть какие-нибудь комментарии?

– Конечно, есть, – солидным тоном многоопытного эксперта произнесла Ника. – Я уверена, что Вовк – это не знаменитая телеведущая Ангелина Вовк. И не специалист по картам Таро Алексей Вовк. Кроме того, мне кажется, что эта брошка вряд ли принадлежала женщине. Я думаю, что тут замешан мужчина. И, возможно, заграница…

– Окстись, лапонька, – засмеялся Семен. – Какая заграница? Речь идет о дешевой брошке, а не о яйцах Фаберже!

– Ты же меня не дослушал! – возмутилась Ника. – Я хотела тебе объяснить, что большинство женщин, выбирая брошь, скорее предпочтут овальную или круглую, чем квадратную. Да и кого может привлечь эта лубочная «Тройка»? Если брошка принадлежала женщине, то какой-то, мягко говоря, странной. Гораздо вероятнее, что эта штука предназначалась в подарок туристу-иностранцу или была им куплена. Ты, Семен, пройдись по Невскому, по художественным салонам. Посмотри, где такие поделки продают. Может, это что-нибудь и даст.

Некоторое время Сёмка молчал.

– Ты еще не знаешь самого интересного, – заговорил он снова.

Ника насторожилась.

– Представляешь, охрана, дежурившая в ту ночь в музее, не заметила ничего подозрительного! Все было тихо и спокойно. Как всегда. Сигнализация в полном порядке, но она не сработала. Чудеса! По крайней мере один человек – а я думаю, что он был не один, – проник ночью в музей, провел там черт знает сколько времени, почти умер, и никто ничего не заметил!!!

Попрощавшись с Мармеладовым, Ника вылезла из ванны. Обласкала себя французским кремом и залюбовалась собственным отражением в ярко освещенном круглом зеркале, закрепленном в квадратной раме. Никины друзья (и ее несравненный Вовка) считали, что она похожа на знаменитую итальянскую актрису Орнеллу Мутти, укрощавшую в кино строптивого Челентано… При муже Лосовская всегда соблюдала политес: в бигудях не шлялась и лицом не блестела. Но сейчас можно было и расслабиться. Все равно никто ее не видит, а кошаки не в счет… Она лукаво подмигнула себе, зазеркальной, и отправилась спать, отметив, что круглое зеркало в квадратной раме напоминает ей макет круглого корабля-«поповки» в кубической витрине на выставке Айвазовского.

В постели было тепло, а местами даже жарко. Там уже целый час лежали под горой одеял две горячие резиновые грелки и парочка разомлевших кошек. А кошачья температура, как известно, тридцать восемь – тридцать девять градусов по Цельсию.

Ника нырнула в нагретое логово и подумала, что надо бы купить нормальный калорифер, единый проездной билет на все виды общественного транспорта и побольше хорошего кофе для гостей – чтобы никогда не кончался.