Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

15

Если бы залы Эрмитажа вдруг сошли с ума…

О. Мандельштам. Разговор с Данте

Ника пила утренний чай – с цветами магнолии и апельсина.

Потом она оделась и вышла на улицу: ей нужно было заглянуть в «Розу мира» – магазин духовно-околодуховной литературы, который циник Мармеладов обзывал иногда «Рожей мира». Далеко идти не пришлось – сто метров по Садовой и под арку во двор.

Ее с порога окутал флер улётно-медитативных мелодий и курящихся индийских благовоний. Отметив новых мальчиков-консультантов, менявшихся тут почему-то очень часто, Лосовская миновала разделы религиозной, психовыживательной и астрологической литературы и устремилась в дальний зал магазина.

Здесь располагалось скромное вегетарианское кафе и поблескивала всевозможными амулетами, талисманами, четками и прочими магическими игрушками экзотическая витрина. В маленькой нише разноцветной шеренгой висели совершенно натуральные индийские платки по смешной после дефолта девяносто восьмого года цене.

Сюда Нику привела не только извечная женская любовь к красивым тканям, но и еще одна – вполне конкретная – причина. Сегодня вечером Лосовская собиралась в гости к двоюродному брату с женой. Поэтому она неспешно, с удовольствием, перебирала расписные платки, представляя себя на шумном базаре под палящим индийским солнцем. Вдруг кто-то очень невежливо постучал сзади по ее плечу и произнес голосом Семена Мармеладова:

– Чем затовариваемся, гражданочка?

Вздрогнувшая Ника мгновенно вернулась из жаркого Индостана в осенний Петербург. Сёмка был до чертиков доволен произведенным эффектом.

– Гад ползучий, – прошипела Ника. – Напугал меня до полусмерти. Швырнул прямо с небес на землю!

– Ах извини, Ева дорогая! Ты себе покрывалце выбираешь, чтобы на Землю голой не спускаться? – заёрничал Семен, пошло намекая на библейскую легенду о совращении Змием первой в мире женщины. – Между прочим, Никуша, я тебя уже целый час повсюду разыскиваю. Хорошо хоть сюда заглянуть догадался. Давай-ка посидим с тобой, побеседуем, – он обвел взглядом пустовавшие столики экзотического кафе.

Напрасно Ника пыталась убедить приятеля в том, что ей надо торопиться в библиотеку из-за очередного срочного реферата, заказанного очередным нерадивым студентом, а потом мчаться к двоюродному брату на другой конец города. Уверенным жестом Мармеладов потащил ее к деревянным столикам и, отодвинув стул, усадил за один из них.

– Я сейчас!..

Через минуту он вернулся с дымящимся чаем и парой внушительных плюшек.

– Райских яблочек в ассортименте нет, но взамен этого я поведаю тебе содержание второй серии музейного ужастика.

– Неужели опять кто-то среди шедевров отъехал к праотцам? – ахнула Ника.

Но, верный своим пакостным традициям, Семен начал рассказ лишь после того, как доел необъятную плюшку до последней крошки и основательно истомил свою нетерпеливую слушательницу.

– Мне, Никуша, опять странное дело подкинули. В общем, сегодня в одном музее был еще один фарс разыгран.

– Что, опять там же? – Ника затаила дыхание.

– Да нет, – поморщился Мармеладов. – На этот раз все произошло в музее зарубежного искусства. Черт его знает почему, но там прошлой ночью на плановую проверку музейных залов отправился один охранник, хотя по правилам он должен был делать это вместе с электриком и пожарным. Так вот, вошел он в зал номер двести пятьдесят четыре и остолбенел…

– А что это за зал такой? – бесцеремонно прервала его рассказ Ника.

– Не задавай глупых вопросов, женщина. Всему свое время, – успокоил ее Мармеладов. – Ну так вот… Войдя в зал номер двести пятьдесят четыре, он остолбенел…

Сёмкин рассказ заставил Нику забыть о спешке.

…Старинные музейные стулья, обтянутые багровым плюшем, были отодвинуты со своих привычных мест у окна в середину зала и составлены в аккуратный ряд – наподобие дивана. На этом импровизированном диване возлежала на боку почти обнаженная дама. Помимо тусклой лампочки над дверью в соседний зал, даму озарял зловеще-синеватый свет от фонарика, прицепленного к ближайшему подоконнику.

Согнутой левой рукой дама опиралась на маленькую подушечку на сиденье стула, правую же руку она вытянула призывным жестом вперед и вверх. Ее пухлые запястья обвивали браслеты, ювелирные украшения блестели и на убранных в замысловатую прическу волосах.

Мощный бюст дамы был погружен в цветастый бюстгальтер явно советского образца. Необъятные бедра терялись в теплых, с начесом, панталонах. Дама была немолодой. И – совершенно мертвой. Глаза ее, несмотря на громкий окрик охранника, не открылись. А потом ошарашенный охранник разглядел, что правая рука дамы подвешена тесемочкой к гвоздику, вбитому в спинку одного из антикварных стульев!..

Когда парень пришел в себя, он, не решаясь приблизиться к трупу, вызвал по рации своих коллег. Самый старший и опытный из прибежавших деловито дотронулся до ледяной женской ноги и подтвердил летальный диагноз. Он же вызвал милицию, включил верхний свет и, поглядев на даму, присвистнул:

– Ох ты! Да ведь это же наша уборщица Анастасия Степановна!

А потом перевел взгляд на живописное полотно напротив и только и смог, что вымолвить изумленное: «Ба-а-а…»

На знаменитой картине была изображена обнаженная полная женщина, лежащая в такой же позе, что и труп. Только украшения на ее руках и в прическе были более изысканными, глаза светились ожиданием любви, а на розовых щечках играла теплая улыбка. Да и расшитые домашние туфельки, скинутые у роскошного ложа, несколько отличались от стоптанной рабочей обувки, стоявшей возле ложа уборщицы Анастасии Степановны.

Остолбенение работников охраны внезапно прервал громкий всхрап. Рука Анастасии задергалась в тесемочной петле, желая вырваться на свободу…

Затем уборщица приоткрыла мутные глаза и непонимающе взглянула на толпу мужиков, беззастенчиво уставившихся на ее дебелые телеса. «Холодно», – еле слышно просипела Анастасия и стала неловко сползать со своего ложа. Самый сердобольный из охранников поспешил накинуть на ее голые плечи свою форменную куртку и повел восставшую из мертвых уборщицу в подсобное помещение.

Прибывшие вскоре милицейские оперативники не обнаружили в зале, где произошло ЧП, ничего примечательного. Снимать отпечатки пальцев со спинок музейных стульев, на которых только что почивала Анастасия Степановна, было делом совершенно бессмысленным. За день их касались сотни посетителей музея.

Правда, оставалась надежда обнаружить «пальчики» злоумышленника на фонарике, прикрепленном к подоконнику: к нему-то уж наверняка никто, кроме него, не прикасался. Но увы! Фонарь был чист. Манипуляции с ним производились, очевидно, в перчатках.

Но, по большому счету, никто из оперативно-следственной бригады особенно не расстроился: все-таки в музейном зале не произошло ни убийства, ни кражи какого-нибудь бесценного шедевра…

Уборщицу Анастасию Степановну одели и отвезли в больницу, так как чувствовала она себя не лучшим образом. На все вопросы о случившемся заплетавшимся языком она выдавала один и тот же партизанский ответ: «Не помню, не знаю…»

А когда Мармеладов связался с врачом, обследовавшим Анастасию Степановну, он узнал, что в ее организме обнаружено высокое содержание алкоголя и клофелина. К тому же, у потерпевшей начисто отшибло память на события последних суток. Сейчас она приходила в себя и к вечеру должна была возвратиться из больницы домой…

Закончив отчитываться перед притихшей подругой, Семен Мармеладов отошел к стойке кафе – взять еще по чашечке чая. Им обоим было искренне жаль пожилую уборщицу Анастасию, попавшую в такую идиотскую ситуацию.

– А ты сам-то с ней разговаривал после того, как сна пришла в себя? – спросила Ника.

– Нет еще, – отозвался Мармеладов. – Пусть окончательно очухается, завтра к ней наведаюсь. Кстати, я ведь тебе не дорассказал, чем закончились мои поиски истинного местопроживания Петра Петровича Карасикова. Мало того, что наша компьютерная база данных выдала адрес, где он не жил уже больше года. Когда я поехал по новому адресу, который мне выписала из «листка убытия» паспортистка тамошней жилконторы, то не обнаружил указанной квартиры вообще. Ясно, что эти данные – липовые, и квартирный маклер при расселении коммуналки просто выкинул Карасикова на улицу. Где он прозябал после этого – неизвестно. Возможно, просто бомжевал: патологоанатом тоже склоняется к этой мысли. Я вот что думаю, Никуша: похоже, в нашем городе объявился серийный музейный маньяк. Он весьма оригинален по части своих… инсталляций, но совсем неоригинален в использовании клофелина – наверное, насмотрелся или начитался популярных детективов. Каким образом он заманил Карасикова и Анастасию Степановну в свои дурацкие шоу – неясно. И самое непонятное во всем этом: каким путем он забирается по ночам в оснащенные сигнализацией музеи и как из них никем не замеченный выбирается? Может быть, это какой-нибудь могучий экстрасенс, а?

– Ну, насчет последнего ты, по-моему, загнул, – кисло улыбнулась Ника. – Может, это атмосфера эзотерического магазина на тебя подействовала одуряюще? Здесь ведь каждый посетитель мнит себя сверхчеловеком или колдуном…

16

 
Кто ходит в гости по утрам,
Тот поступает мудро…
 

А. Милн – Б. Заходер

Вечером того же дня Ника галопом неслась из библиотеки домой. Потому как опаздывала на день рождения к двоюродному брату.

Выросли они с ним в разных городах и начали общаться не так уж давно. После окончания средней школы Клим Лосовский приехал из далекой провинции в Питер. Здесь он закончил филфак университета и преподавал теперь немецкий на курсах иностранных языков с выпендрежным названием «Реноме».

Несколько месяцев назад Клим женился. Он очень хотел заманить к себе на свадьбу Нику пусть и не родную, но все же сестру. Но она отдыхала тогда с подругами в бирюзовой палатке серии «Тортилла» на берегу Черного моря.

За промелькнувшие после бракосочетания месяцы Ника так и не удосужилась, несмотря на регулярные приглашения, побывать в гостях у молодоженов. Но проигнорировать последний телефонный звонок не смогла: двоюродный братец сообщил о своем приближающемся двадцатипятилетии как об архиважном для всего здравомыслящего человечества юбилее, отказаться от празднования которого способен только совсем уж безмозглый кретин.

Заскочив домой на десять минут, Ника быстренько облачилась в подходящую для такого случая нарядную блузку, неизменные брюки (гостевой вариант) и легко, почти незаметно, подкрасилась. Трясясь в метро, она четко определила свое предгостевое настроение как «саркастически-тревожное». Ника живо представила классические приметы стереотипа под названием «неравный брак» – ведь именно этот вариант супружества ей предстояло увидеть через какие-нибудь сорок минут…

Юная жена Клима с трудом закончила школу-восьмилетку, потом не смогла осилить ПТУ (тьфу ты, сейчас же это лицеем называют!) и устроилась продавщицей в табачный киоск в том самом доме, где родилась и прожила все свои семнадцать лет. В Никиной голове непроизвольно проигрывался следующий сценарий.

Она звонит в дверь квартиры, в которой сейчас временно обретается Клим с супругой и ее родителями. На пороге появляется существо по имени Катя – со славной, но аляповато разодетой фигуркой и с милым, но чересчур ярко размалеванным личиком. Золотой кулончик на девичьей груди имеет форму пухлого сердечка.

Катя сочтет медитативную индийскую музыку на аудиокассете, которую Ника собирается подарить брату, занудной, а индийский платок, который Ника презентует ей самой, «невзрачным и каким-то старушечьим».

В квартире наверняка будет пахнуть колбасой и водкой. В широкой, как кастрюля, хрустальной вазе на телевизоре Ника увидит искусственные цветы, а дверь туалета будет обозначена пластиковым изображением малыша со спущенными трусами.

Катины родители не успеют до прихода гостей переодеться в «парадную» одежду. Глава семейства встретит их в обвисших на коленках трико, а его половина – в застиранном, старом халате. Они будут сердиться, если мало выпьешь за именинника… Да, они могут быть добры и сердечны, но к концу застолья Ника ужасно устанет от их разговоров об инфляции и безработице…

И вот всё агрессивнее становятся их недовольные постперестроечной жизнью голоса. Глава семейства не прочь побуянить «под занавес» и курит вонючий «Беломор» прямо за праздничным столом…

Ника вышла из метро и натянула капюшон куртки на лицо чуть ли не до подбородка, дабы мокрый снег не испортил ее деликатный макияж. С трудом вычислила нужный дом и подъезд. Нырнув в лифт, долго решала, какую кнопку нажать – цифры на всех были аккуратно замазаны белой масляной краской.

Посчитав для верности два раза, она нажала на тринадцатый этаж. Там, куда доставил ее лифт, требуемой квартиры не оказалось. Она поняла, что просчиталась, и поднялась выше.

Звонок. Дверь открывается. На пороге стоит изящно одетая девушка с милым, совсем чуть больше интеллигентской нормы подкрашенным личиком. И на ее груди нет никакой цепочки с кулончиком в виде пухлого сердечка! Кате нравится музыка на выбранной Никой аудиокассете и, надев свой элегантный плащ, она демонстрирует гостям, как подходит к нему только что подаренный индийский платок.

В квартире нет искусственных цветов в хрустальных вазах-лоханках. Катин папа пьет умеренно, в основном молчит, а свою «Золотую Яву» курит на лестничной площадке…

* * *

За столом слева от Ники сидел брат. Но не ее брат, а брат жены брата. Он напоминал средних размеров шкаф и назойливо пытался «закадрить» свою соседку – то есть Нику. Заметив, что она «манкирует» спиртными напитками и пьет только квас, он возмутился:

– Ты чего не пьешь? Больная, что ли?

– Ну, как сказать… – замялась Ника. Не делиться же соображениями о возможной собственной беременности? Она пока что не осилила очередь в поликлинике, а аптечные тесты разных производителей показывали разные результаты.

– Ты в какой фирме трудишься?

– Ни в какой.

– А что заканчивала – училище или институт?

– Да ничего я не закончила…

– Понятно, – вздохнул Катин брат. – Послушай, если ты водку не уважаешь, так на том конце стола вино стоит. Давай я тебе плесну…

– Спасибо, не надо. Я мартини люблю и темное пиво, а их здесь нет, – слукавила Ника.

– Ну, оригиналка! – рассмеялся ее навязчивый ухажер. – Так не бывает. Кто любит мартини, тот пиво не уважает. А кто пьет пиво, тем более темное, тот не любит мартини. Финтишь ты, что ли?

– Нет, правда… В последнее время я вообще ничего не пью…

– В монашки, что ли, подалась? Или в секту какую записалась?

Ника рассмеялась. За последние дни ее уже называли и Пенелопой, и Евой. Только монахини и сектантки в ассортименте не хватало…

От обязательно последующего – она это чувствовала! – приглашения на медленный танец Ника заранее решила откреститься вежливым: «Извините, у меня что-то голова кружится…»

А голова у нее кружилась и в самом деле. Почему-то квас всегда пьянил ее не меньше пива. Но, конечно же, не только поэтому она не желала сливаться в танцевальных объятьях с докучливым соседом.

Во-первых, он ей просто не нравился. Во-вторых и в-третьих, он был одет в деловой костюм, белую рубашку со строгим галстуком и от него пахло парфюмом. Таких мужчин Ника не воспринимала как Мужчин. Они не пробуждали в ее душе никакого вдохновения. Ей нравились молодые люди в свободных, мягких одеждах, от которых пахло не парфюмом, а солнцем, свежестью и мечтой. Такие, как ее Вовка…

– Пойдем, потанцуем, – сосед по-хозяйски потянул Нику за плечо.

– Извините, у меня что-то голова кружится, – пробормотала она.

И тут ухажер вознегодовал! Он даже пристукнул кулаком по столу, отчего вилка с кусочками оливье выпрыгнула из тарелки прямо на его дорогие черные брюки с идеально отглаженной «стрелочкой».

– Да что ты из себя строишь?! Перед кем выпендриваешься?! Водку она, видите ли, презирает, танцует и разговоры разговаривает, похоже, только с избранными. А кого ты этими избранными считаешь? Мужа, что ли, своего придурошного, который живет не пойми как и не пойми где? Мне брат твой, именинник, про него рассказывал… Ты сама-то по каким принципам существуешь? Можешь мне конкретно объяснить? Выложи свое кредо, если оно, конечно, у тебя имеется!

– Да пошел бы ты со своим кредо куда подальше, – себе под нос пробормотала Ника и ретировалась на кухню, чтобы окончательно не завестись и не наговорить чего не следовало.

* * *

На кухне царила уютная тишина. Веселенькие шторы на окнах удачно сочетались с разноцветным чайником со свистком, стоявшим на газовой плите.

На табуретке у батареи сидела маленькая черноволосая девушка. Когда она подносила сигарету к своему кукольно-крохотному рту, невозможно было не удивиться узким кистям ее рук с неправдоподобно длинными наманикюренными пальцами.

– Решили отдохнуть от громкой музыки и танцулек? – приветливо встретила она Нику.

– Да. А еще – от своего соседа… Ой, мои любимые сигареты! – воскликнула Лосовская, заметив на кухонном столике распечатанную пачку «Парламент лайтс». – Можно я возьму?

– Конечно, берите, – ответила черноволосая, протягивая Нике зажигалку.

Они познакомились. Миниатюрную брюнетку звали Кирой и работала она экскурсоводом в том самом музее зарубежного искусства, где произошел недавний инцидент с уборщицей Анастасией Степановной.

«Этого не может быть! Это уж слишком!» – изумилась такому совпадению Ника. Правда, на самом-то деле она была уверена, что в жизни возможно всё и невозможного просто не бывает… Ее потянувшаяся к зажигалке рука остановилась на полпути: она вспомнила о своем невыясненном состоянии и отложила сигарету в сторону, как можно более очаровательно улыбнувшись удивленной Кире.

Поболтав о том о сем, девушки решили, что час уже поздний и им надо торопиться на метро. Прощаясь с хозяевами, Кира охотно выпила «на посошок». Ника отказалась, сказав что ей «уже достаточно».

17

В шумном платье муаровом вы такая эстетная…

И. Северянин

Ника Лосовская и Кира Ампирова успели забежать в метро перед самым его закрытием. Изящной наманикюренной ручкой Кира достала из специального кармашка своей элегантной сумочки проездную карточку и миновала метрошные турникеты с достоинством королевы, направляющейся к лимузину. Ника с трудом отыскала где-то на дне рюкзачка последний жетон и чуть в коварном турникете не застряла.

Принятая «на посошок» рюмка сделала свое дело: сдержанная Кира вдруг стала безумно болтливой. Пока девушки добирались до станции «Гостиный Двор», где им предстояло разъехаться в разные стороны, Ника многое узнала о жизни очередного теоретика изобразительного искусства, встретившегося на ее пути.

Как и ожидала новоявленная сыщица, разговор коснулся ЧП, недавно произошедшего в музее, где трудилась ее новая знакомая.

– Представьте, уборщица – совершенно «ню»[4]4
  Обнаженная натура (от фр.).


[Закрыть] и декорированная украшениями из «Золотой кладовой»! – щебетала Кира.

На всякий случай, Ника решила не афишировать свою осведомленность о музейном инциденте. Ей стало ясно, что никакой новой и ценной информации от Киры она не получит.

Тогда ее новая знакомая перешла к рассказам о своей личной жизни. Она сообщила, что необычная внешность досталась ей от прадедушки. Он был настоящим турецким подданным, но в свое время перебрался в Россию, а точнее – в российскую Удмуртию.

Там, в Удмуртии, Кира и выросла. А в семнадцать лет приехала в Ленинград, где через год выскочила замуж за подававшего надежды рок-музыканта. Он очень любил ее, правда, через год супружеской жизни сильно запил. Разводиться Кира не спешила, потому как поступила в институт, а собственного жилья в городе не имела. Приходилось терпеть.

Правда, в последнее время всё это стало неважным: Кира встретила свою настоящую любовь…

Зовут его Влад. Он умен, образован, слушает только классическую музыку и пьет лишь по большим праздникам. Он романтичный, эстетичный, прекрасно разбирается в живописи и увлекается индийской йогой. Но, несмотря на все эти замечательные достоинства, жизнь его складывалась непросто.

Папочка Влада, узнав, что его сын-студент занимается таким «непотребством», как йога, повесил на холодильнике в кухне замок, дабы «свихнувшийся» отпрыск не залезал туда без спросу, и тем самым выжил его из родного дома. Пришлось Владу переселиться к бабушке, которая вскоре умерла, оставив ему неблагоустроенную квартирку в центре Питера.

– …Когда мы летом едем с ним за город в разных вагонах электрички…

– А почему в разных? – удивилась Ника.

– Я очень боюсь случайно встретить свою свекровь, – призналась Кира. – А вдруг она расскажет моему законному супругу и он выгонит меня из дому? Где я жить-то буду?

– Так значит, нужно развестись с ним и снова выйти замуж, за Влада, – предложила Ника. – С милым рай и в шалаше, не то что в квартире в центре Питера, пусть и неблагоустроенной…

– Если бы всё было так просто! – Кира прикусила губу. – Стоило мне на месяц уехать к маме, как Влад умудрился жениться…

– Неужели? – стандартно удивилась Лосовская.

– Да! И его жена толстая и конопатая!

На это Ника уже вообще не нашлась, что ответить. Только вспомнила веснушки, возникающие весной на носу ее мужа Вовки и исчезающие зимой. Они ей так нравились!..