Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

31

 
Я – часть себя. И страшно и пустынно.
Я от себя свой образ отделил…
 

К. Вагинов

Поезд в метро несмотря на поздний час был переполнен. Я стояла, прислонившись к двери, ведущей в соседний вагон. Рассеянно наблюдала сквозь эту дверь за многолюдным, но безмолвным «аквариумом» отделенного от меня стеклом и железом пространства.

Иногда я прислушивалась к разговору двух своих соседок. Одна из девушек – с очень умным видом – сидела. Другая стояла рядом, вожделея, как и все, о свободном местечке. Мне же жутко хотелось лечь и свернуться калачиком. Солнечное сплетение было сжато спазмами отчаянья и гнева, как и все предыдущие месяцы. При каждом вздохе казалось, что какая-то змеюка вытягивает из меня последние крохи моей тающей жизненной силы…

Девушки продолжали беседовать. Я поняла, что сидевшая училась на психфаке университета. Сейчас она демонстрировала усвоенные знания:

– Могу тебя прямо сию секунду протестировать. Если хочешь, конечно. В арсенале практикующего психолога есть такой нехитрый опыт. Он наливает полстакана «аш два о» и спрашивает пациента: «Что вы видите перед собой?» Что бы ты, Люсьен, ему ответила?

«Передо мной стакан, который до половины заполнили водой», – мысленно ответила я, невольно включившись в чужую экзаменовку – давно мне известную, но сейчас по-новому значимую.

– Я вижу, профессор, что стакан пустой даже не на половину, а – о ужас! – почти на две трети, – съязвила стоявшая девушка.

– Опять ты, Люська, выпендриваешься! Хотя, возможно, у тебя сложностей в жизни больше, чем мне казалось… Ну так вот. В ходе этого теста психически здоровые люди утверждают, что видят стакан, наполовину заполненный водой. Те же, у кого в данный момент жизни есть психологические проблемы, обычно констатируют, что перед ними наполовину пустой стакан…

«Всё понятно, – ухмыльнулась я. – Раз мой стакан до половины полный, то проблем у меня нет и психике моей ничто не угрожает. Вот уж утешили, психологиньки недоделанные!»

– «Московская», – объявил магнитофонный мужской голос. – Следующая станция – «Звездная».

«А мне и с «Московской» будет до звезд рукой подать» – промелькнуло в моей голове.

Я вышла из вагона и, изучив указатели в вестибюле, выбрала направление «Автобусы в аэропорт». Когда-то я очень любила этот маршрут и, если подолгу не случалось никуда летать, то изредка навещала аэропорт Пулково просто так. Хотелось подышать предчувствием иных городов и стран. Поверить, что каждый человек может поставить здесь если и не точку, то хотя бы запятую на осточертевшем отрезке жизни и начать всё заново – в новом месте, с новыми людьми и с новым душевным настроем… Сегодня я впервые в жизни смогу улететь дуриком: без билета и багажа. Даже регистрироваться перед вылетом не придется…

Засунув руки в карманы легкой ветровки, я поднялась из подземелья. Пройдя мимо скопившихся на остановке автобусов и такси, направилась по Московскому проспекту к площади Победы. Миновала длиннющее здание уже закрывавшегося на ночь универмага и вошла в подъезд одного из высотных домов-башен, обрамлявших площадь с двух сторон. Эти двадцатидвухэтажные дома, в отличие от своих соседей-пятиэтажек, стоят не прямо на земле, а парят над нею на железобетонных сваях. Издалека они напоминают гигантские спичечные коробки на курьих ножках.

Я улыбнулась чаевничающей консьержке и прошмыгнула в огромный лифт. Привычно нажала кнопку со своей любимой цифрой «13». Лифт домчался до места, как сверхзвуковой лайнер. Мог бы и поумерить свою прыть – ведь сейчас всё должно происходить медленно и печально…

Я предполагала, что окно на улицу может быть накрепко заколочено гвоздями и его придется долго взламывать или разбивать стекло. Но мое везение на цифру «13» сработало и на этот раз. На тринадцатом этаже кто-то решил проблему за меня: стекло в оконной раме отсутствовало напрочь и, видимо, уже давно…

За окном царила темнота. Поле для решительных действий было расчищено во всех смыслах. Даже привычного мусора и окурков на лестничной площадке не наблюдалось. Зато было налицо отсутствие свидетелей и полное отсутствие защиты, хотя бы в виде стекла. Защиты от того пустынного, бездушного пространства, куда надо было перебраться из этого почти райского пятачка у мусоропровода.

Это несколько смутило меня – слишком уж идеальные условия для задуманного. Ужасно захотелось найти предлог, чтобы сделать паузу и скушать неизбежный «Твикс», но я забыла заглянуть в продуктовый ларек… Ищущий хоть какой-то зацепки взгляд скользнул по настенному творчеству местных тинейджеров.

Среди прочих граффити уверенно выделялось написанное черной краской:

«Запомни эту фразу – не люби двух сразу!»

Ниже кто-то привел два веских довода «за» и «против»:

«Если будешь двух любить, оба будут морду бить»

и

«Плюнь на эту фразу и люби трех сразу».

Размышляя над актуальной этической дилеммой, я перевела взгляд на красное граффити под окном. Здесь, наоборот, всё было предельно ясно: «Любовь – это ваза, ваза – стекло, ваза упала и нет ничего».

Да уж, пора падать…

Я вплотную приблизилась к окну, взялась рукой за пыльную шершавую раму и выглянула наружу. Взгляд вверх – жёсткие звезды уколом в глупую душу. Взгляд вниз – обледенелый асфальт, слегка поблескивающий в свете тусклой лампы у входа в дом.

Когда-то я читала о людях, сигающих вниз со стометрового моста «Голден Гейт» в Сан-Франциско. Те из них, кто случайно оставался в живых, позже никогда уже не повторяли подобных трюков. За несколько секунд свободного падения у них происходил такой суперкатарсис психики, что они начисто избавлялись от неврозов и множества других болячек.

Ну, не буду обольщаться. Мне это не грозит. Да и высота здесь всего метров сорок… А главное – не хочу я этого. Устала жить с мыслями о погубленном, пусть и не специально, Карасикове. Да и за опозоренную Анастасию Степановну стыдно – как будто над наивным ребенком поиздевалась. Ну, а про саму себя и упоминать не стоит.

Говорят, что циниками часто становятся разочарованные идеалисты… Сколько было у меня в жизни идеалов? Не так уж много: верный принц да взаимная любовь до гробовой доски. И к чему же привела возня с этими дурацкими идеалами? Я просто возненавидела того, кто ненароком подул на мои песчаные замки.

Почему же я сдалась без боя ревнивому бешенству, как обыкновенная дура-баба? И не пошли мне впрок прочитанные философские трактаты, занятия йогой и оздоровительные голодовки…

Захотелось попрощаться с самым родным, что было у меня в жизни, – с собственным лицом. Я достала из рюкзачка квадратную пудреницу. Открыв ее, протерла запыленное круглое зеркальце и взглянула себе в глаза…

Ничего колдовского и мистического – совершенно обычные глаза. А ведь тот, кто сейчас по долгу службы расследует мои музейные шалости, наверняка уверен в какой-нибудь ведьмовщине: чем же еще он сможет объяснить мои беспрепятственные ночные проникновения в музеи, оснащенные сворой охранников и современной сигнализацией?

Название у этой «ведьмовщины» очень простое – психологические тренинги, где учат тому, как незаметно и эффективно влиять на других людей и превращать их в послушные тебе марионетки. Конечно, многие после этих тренингов не в состоянии даже в трамвае без билета проехать, но я-то оказалась способной ученицей – освоила «целенаправленное воздействие на объект» на пять с плюсом. Так что облапошить музейную охрану и бомжа Карасикова вкупе с уборщицей Анастасией было для меня проще простого. Я стала как Карабас Барабас и вертела своими лопоухими марионетками как хотела!

Оказывается, мои глаза очень похожи на мамины… Нет, о ней думать нельзя! Сейчас для меня важны только я сама и моя неспособность справиться с болезнью. Ведь никто в ней, кроме меня, не виноват…

Я помню, как в первый раз прикоснулась к границе, отделяющей разум от безумия. Я прекрасно осознавала тогда, что могу сказать «Стоп!». Но так велик был соблазн откинуть сердечную боль подальше, отшвырнуть эту житуху-нескладуху и перебраться в жизнь иную, где всё возможно!

Позволив себе отпустить тормоза, я мгновенно перескочила пограничную линию. Теперь болтаюсь то здесь, то там и жутко устала от бесконечных переездов. Здесь всё ужасно негармонично. А туда – в мир безумия – тоже насовсем мигрировать не хочется. Статус чокнутой девицы, в которую тычут пальцем и крутят тем же пальцем у виска, не очень-то привлекателен!..

Было бы здорово, если бы приступы моей ненормальности были тихими и лирическими: бродила бы по питерским улицам как малахольная шекспировская Офелия и бормотала себе что-нибудь под нос. Но нет же – меня в такие часы тянет на боевые подвиги, на изощренные театрализованные акции!

Как заедающая грампластинка, я все время повторяю одно и то же, набившее уже оскомину. Не удался мне в детстве номер с «Девочкой на шаре» в праздничном концерте под названием «Живые картины», вот я и зациклилась на продолжении этих «картин», только в экстремальном варианте.

Владислав увлек меня сюрреализмом, который так созвучен моей душевной ущербности! Я усложнила мои «картины» и стала вносить в них элементы сюра. Использовала в качестве статистов посторонних людей и выставляла в смешном свете их, а не саму себя, как когда-то произошло в детской художественной школе.

Правда, с Петром Петровичем Карасиковым я переборщила: соседи сказали, что он умер как раз в тот день, когда я затащила его на выставку Айвазовского. Как хорошо, что следователь с дурацкой фамилией (то ли Марципанов, то ли Рахат-Лукумов), навещавший этих самых соседей, не застал никого в нашей квартире! Будь я в тот момент дома, наверняка бы выдала себя.

Карасиков, бедняжка, видимо, скончался от передозировки клофелина, который я подмешала ему в алкоголь. Он хлебнул вина, которое каждое лето делает моя мама из дачных плодово-ягодных даров, и, в своем необычном одеянии, действительно стал изысканным трупом – в полном соответствии со знаменитой фразой, придуманной когда-то художниками-сюрреалистами: «Изысканный труп хлебнет молодого вина…»

Может, и существует на свете высокое поэтическое безумие, но я-то – не поэт, это точно. В своих безумных выходках я становлюсь или насмерть обиженной девочкой, или гадким зверьком, кусающим всех подряд. И фигу на картине Айвазовского «Сотворение мира» я пририсовала не случайно. По-моему, боженька тоже был не в своем уме, когда творил этот нелепый земной мирок…

А вот когда я использовала в моих постановках вещи с отпечатками пальцев Владислава, то делала это из чисто детской мести, смешанной с озорством. Несмотря на периодические отключки разума, я все же соображала, что вряд ли кто-то начнет подозревать в авторстве музейных забав именно его.

На самом деле мне не важно, выйдут ли на след Владислава. Подставляя его, я всё же делала эту игру исключительно для себя. Но сейчас я хочу покоя и свободы…

Я опять выглянула в окно. А чего, собственно, бояться? У американцев есть замечательная поговорка: «Если падать очень долго, это может показаться полетом».

32

Бездна бездну призывает…

Библия. Псалом 41/8.

«Интересно, почувствую я удар или умру от разрыва сердца прямо в полете?»

Она закрыла глаза и шагнула…

И сразу почувствовала удар. Боль, сердце, упавшее в живот…

Потом она открыла глаза и через мгновение сообразила: расхулиганившаяся кошка, совершая полеты на шкаф и обратно, задела книги, стоявшие на полке над кроватью.

Книжная россыпь почти полностью завалила ее. Потерев левый висок, наиболее пострадавший от нежданной бомбардировки, она перевернула книжку, упавшую ей на грудь «лицом» вниз. Это был детективный роман «Самоубийство Немезиды», недочитанный вчера вечером.

Когда сердце Юлии Мельпоменовой вернулось на свое привычное место и сама Юлия начала потихоньку отходить от шока, на нее накатила вторая волна ужаса, вновь перехватившая дыхание. Опять вспомнилось кошмарное сновидение: тринадцатый этаж, раскрытое в темень окно. Асфальт, покрытый льдом, где-то далеко-далеко внизу…

33

 
Я жив, и жить хочу, и буду…
 

И. Северянин

Провалявшись в больнице два дня, Ника возвращалась в родные пенаты. Ее вез на своем «жигуленке» Мармеладов.

– Я, Никуша, вчера побывал у Мельпоменовых, – рассказывал он по дороге. – Правда, Юлии так и не дождался. Ее мать утверждает, что она на выходные уехала к подруге за город. Фамилию и координаты подруги она не знает. Ну так вот. Я порасспросил Юлину мамочку о том вечере, когда на тебя напали. Но представил дело так, будто я расследую нападение на саму Юлию. Мельпоменова-старшая сразу заволновалась. По ее словам, дочь в тот день возвратилась с работы раньше обычного и сказала, что упала в мастерской со стремянки, когда развешивала на стенах свои новые фотографии. Под глазом у нее красовался свежий синяк, а на пальто зияла дырка от вырванной «с мясом» пуговицы. Мать еще удивилась, почему она полезла на стремянку в пальто – неудобно же! – но Юлия ответила, что в мастерской у нее очень холодно… – Мармеладов помолчал, а потом добавил с усмешкой: – По твоим рассказам, Ника, ты вела себя во время нападения как овца на заклании. Или как тряпичная кукла. Ничего себе кукла! Попортила дамочке не только ее молодое личико, но и дорогущее новое пальто. Жив курилка!.. Слушай, может ты покурить хочешь?

Ника покачала головой и улыбнулась, посмотрев на свой гипс:

– У меня сейчас самый удобный момент для полного отказа от табачных изделий – знаешь, как неудобно сигарету левой рукой держать? И еще один плюс: по некоторым теориям активное использование левой руки развивает правое полушарие мозга – то, которое обеспечивает проблески художественной гениальности. Так что учти, Мармеладов, пока у меня правая рука не работает, я, возможно, сочиню симфонию или стану новым Пикассо! Кстати, и шишка на затылке тоже может этому поспособствовать, если, конечно, она на «том самом» месте… Одна моя подруга как-то брякнулась головой об асфальт, катаясь на скейтборде. Так после этого она, никогда в институте не блиставшая, сдала сессию на одни пятерки!

Семен засмеялся, а потом решил похвастаться своими последними достижениями:

– Я всё-таки нашел отодранную тобой пуговицу с Юлиного пальто. Все ступеньки на лестнице облазил – нигде нет! Думал уже, что она успела до меня вернуться на место вашей схватки и забрать опасную улику. Потом открыл твой почтовый ящик, вынул оттуда журнал «Четвертый глаз» и углядел на самом дне ящика пуговицу. Кто ее туда подкинул, понятия не имею. Вынул – точно она, с пальто! Я никогда раньше таких пуговиц не видел: квадратная, из красного металла, а в центре – черный пластмассовый кружочек… Слушай, – посерьезнел вдруг следователь, – то, что Мельпоменовой за все содеянное отвечать придется, это понятно. А лично ты собираешься подавать на нее заявление в милицию по поводу хулиганского нападения?

– Вряд ли, – вздохнула Ника. – Она ведь не очень-то здорова…

– Твое дело, – согласился Мармеладов и вдруг заволновался: – Ты, Никуша, сейчас нуждаешься в поддержке. Попроси мужа прервать духовные искания – пусть поможет тебе по хозяйству!

– Да он и так собирался на днях вернуться в Питер. Сейчас, наверное, в дороге. А если вдруг уже приехал, то сразу и не сообразит, что меня давно дома не было. Ты ведь сказал, что котиков моих кормил регулярно, всю посуду грязную перемыл и даже цветочки на окнах полить не забыл. Прямо как герой рекламы!..

…Подкатили, наконец, к дому. Поднялись на пятый этаж. Семен достал из своего кармана ключ от Никиной квартиры и открыл дверь.

В прихожей Ника сразу же почувствовала цветочный аромат… Так и есть! Гостиную украшал букет, какие дарил ей только Вовка: две ветки цветущего жасмина вперемежку с белоснежными пионами. А за окном – зима!..

Нику охватило блаженство. Ведь где-то совсем рядом – наверное, в душистой пенной ванне, – нежился сейчас ее уставший с дороги муж, дожидаясь возвращения своей единственной и любимой…

Ника Лосовская и законы физики

 
Луна, что тридцать дней растет и гаснет неизменно,
Теперь за тридцать лет свой прежний курс пройдет.
Сатурн, свершающий за тридцать лет поход,
Вдруг станет ветреней, чем быстрая Селена.
Ночь превратится в день, свет обернется тьмой
Скорей, чем я сгорю в любви иной.
 

Амадис Жамен.

«Стансы о невозможном» [5]5
  Здесь и далее стихи перевел автор.


[Закрыть]

Глава 1

Он стоял у окна и смотрел на небо.

Приближалось его любимое время суток, когда пейзаж в оконной раме становился таинственно-синим, с особым – городским – оттенком из-за света уличных фонарей.

Скоро загорится Венера. Он называл ее звездой, хотя знал, что это планета. Венера была «его» звездой: оттого что зажигалась в этот замечательный час и оттого, что так ярка, велика и видна ему без очков. Несколько лет назад он внезапно увлекся астрономией. Узнав, как зовут очаровавшую его звезду, стал приветствовать ее по имени. Она почувствовала его внимание, отозвалась и подарила женщину по имени Любовь…

Налюбовавшись вечереющим небом, Венерой и ее звездными соседями, он отошел от окна и расположился за письменным столом, освещенным настольной лампой с прозрачно-голубоватым абажуром. Раскрыв толстую тетрадь, начал писать:

В этот день, ровно год назад, я впервые увидел Любу.

Незадолго до того я набрал как-то вечером телефонный номер своего знакомого по фамилии Оленёвский. Милый женский голос бодро сообщал, что оленей в здешних лесах не водится и в наличии только лоси. Выслушав в ответ мое озадаченное молчание, женщина засмеялась и пояснила, что хотя олени и лоси – представители одного и того же семейства, но всё же я ошибся номером и попал в квартиру не Оленёвских, а Лосовских.

Мне так понравился ее смех, что я снова позвонил ей через неделю. Потом еще и еще. А потом мы встретились и вскоре были уже неразлучны.

Веселья и шуток в моей жизни прибавилось. Я впервые полюбил женщину, в которой было всё то, что я искал и чего не находил прежде: женственность и ум, богатая фантазия и неуёмная жажда нового. Моя Люба в студенческие годы слыла лихой наездницей и покоряла в альпинистском снаряжении высоченные горы. При этом она пекла чудесные торты и вязала крючком кружевные кофточки, то есть совершенно непонятным образом сочетала в себе все мыслимые и немыслимые таланты.

Иногда мы часами болтаем без умолку, хохочем надо всем подряд и дурачимся. А иногда сядем рядышком, пьем чай и, взглянув друг другу в глаза, забываем обо всём на свете. Смотрим, смотрим минута за минутой – как будто прощаемся навеки…

Она умеет быть очень разной, и именно это мне нравится в ней больше всего. Порой кажется, что я обзавелся целым гаремом Люб, среди которых есть не только скромные и уступчивые Любашка и Люня, но и хулиганистые, а временами даже грозные Любищи и Любации…

Любимая моя, ты подарила мне дивный год.

Спасибо тебе, родная, за понятливость и нежность, за изысканность и детскую простоту, за тебя саму и твою любовь ко мне…

Дописывая эти строки, он услышал свисток чайника и в задумчивости пошел на кухню. Достал из холодильника вазочку с брусничным вареньем, поставил на обеденный стол. Стол был покрыт скатертью из той же клетчатой бело-голубой материи, что и шторы с оборочками на кухонном окне.

Через двадцать минут в соседних домах той окраины города, где собирался пить чай немолодой высокий мужчина, услышали взрыв. Спокойный электрический свет в незашторенных окнах сменился яростным пламенем, не пощадившим ни дом, ни его задумчивого хозяина в синей футболке и джинсах.

Глава 2

Восходящее солнце, казалось, ускоряло и без того бодрый стук колес поезда, спешившего из Петербурга в Москву. В одном из его вагонов стояла у окна молодая сероглазая женщина, которую, впрочем, гораздо чаще называли девушкой. Она не привыкла просыпаться так рано, но утешала себя тем, что впереди маячило четыре дня и четыре ночи непрерывной добровольно-обязательной спячки и никаких других забот. А сейчас у нее было в запасе несколько часов, чтобы побродить по любимой Москве.

Ника Лосовская не была в столице очень давно и отмечала теперь все новшества, почти до неузнаваемости изменившие город. Добравшись на метро до станции «Кропоткинская», она поднялась по эскалатору и подивилась вновь отстроенному храму Христа Спасителя. «Наверное, теперь это самый большой собор России», – решила слегка расстроенная Ника: ей показалось, что от величавой громадины веяло помпезным холодом.

По пути на Красную площадь она заглянула в две недавно отреставрированные веселые типично московские церквушки. В одной из них поймала на себе внимательный взгляд пожилой прихожанки. И поняла, что, не осеняя себя крестом в храме, она, возможно, задевает чьи-то чувства. Чувства людей, для которых соблюдение ритуалов – это не просто святое, но и как бы сама жизнь.

Ника нередко навещала церкви – чтобы подышать их намоленным пространством, полюбоваться пышными или, наоборот, скромными интерьерами. Она порадовалась тому, что в последнее время в храмах перестали одергивать женщин без головных платков и в брюках, поскольку сейчас была одета именно так.

Неподалеку от Исторического музея она поглазела на конный памятник генералу Жукову, купила эскимо и, послонявшись еще немного, отправилась обратно на вокзал. Часы показывали полдень. Как бы не опоздать…

Взяв вещи из камеры хранения, Ника села в поезд «Москва – Чита» и не поверила своим глазам. Она всегда считала себя чертовски удачливым человеком, но почему-то сейчас госпожа Фортуна решила показать ей увесистый кукиш.

Вообще-то в доперестроечные и перестроечные времена Нике нравился самый быстрый способ передвижения – самолетом. В постперестроечную эпоху пришлось пересесть в купейный поезд. А теперь, в первый год третьего тысячелетия, хочешь не хочешь, предстояло освоить плацкарту. И сходу – такое… Весь вагон был плотно укомплектован молоденькими солдатами и бравыми лесорубами с Западной Украины, устремившимися на заработки в Сибирь. И среди этих любителей крепчайшего папиросного дыма она, похоже, была единственной женщиной!

Никино сердце обреченно замерло, но тут же забилось в надежде. В общем гуле она различила бодрые женские голоса, а минуту спустя увидела их владелиц… Час от часу не легче! Дальнюю часть вагона занимали две цыганки с бесчисленными детьми и, может быть, внуками.

Ника не пошла искать начальника поезда и проситься в другой вагон. Намотавшись по Москве, она впала в легкое отупение… И потом, она была отчасти готова к разным неудобствам уже со вчерашнего дня, когда купила в Питере билет на этот поезд. Ну что ж, решила она, пусть будет так! Посмотрим на жизнь и с этого бока.