Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

18

 
Надо стараться понять всё,
Что берешь в руки.
 

Рембрандт

Следователь Мармеладов сидел за неудобным рабочим столом на неудобном казенном кресле и рассматривал браслеты и бусы, украшавшие совсем недавно потерпевшую музейную уборщицу Анастасию Степановну.

Во время вчерашней беседы со следователем уборщица заявила, что эти вещи ей не принадлежат. «Но чем черт не шутит, – размышлял Семен. – Может, придя в себя, она их еще и признает…»

Накануне Мармеладов, вопреки всем служебным инструкциям, принес это добро к себе домой, чтобы послушать компетентное мнение жены о данных – чисто бабских – штучках. Комментарий Стеллы был, как всегда, безапелляционным: «Зачем ты в квартиру всякое барахло тащишь? А вдруг оно заразное или, не дай бог, радиоактивное?!»

Резюме супруги подтвердило предположения Мармеладова: на Анастасии Степановне в момент ее обнаружения в музейном зале номер двести пятьдесят четыре была дешевая бижутерия. Такая продается в любом галантерейном магазине.

– А как тебе вот эти янтарные бусы? – наивно поинтересовался Семен.

Стелла смерила мужа снисходительным взглядом:

– Это, милый мой, пластмасса. Неужели ты не способен отличить пластмассу от настоящего янтаря?

– Ну не способен, извини, – смущенно пробормотал Мармеладов, убирая «цацки» в портфель.

Перед походом домой к уже отпущенной из больницы уборщице он решил устроить перекур и отправился на лестничную площадку, потому как в собственном кабинете не курил.

На площадке юный оперативник Шурик фасонисто пускал изо рта почти идеальной формы колечки дыма. В одной руке Шурик держал сигарету, другой же рукой методично подбрасывал вверх и вбок – по дуге – маленькую монетку, стараясь, чтобы она проскочила сквозь колечко дыма, как цирковой тигр прыгает сквозь огнедышащий обруч дрессировщика.

– Ну что, получается? – приветствовал Шурика Мармеладов.

– Пока нет. Работаю над увеличением радиуса колец… Не сомневайтесь, Семен Семеныч, всё будет о’кей!

«Что за денежка? – прищурился Семен. – Больше по размеру, чем пять копеек, но меньше рубля… Как пятидесятикопеечная, но почему-то не желтого металла, а белого».

– Шура, а что за монетка-то у тебя? – полюбопытствовал он.

– Монетка ненашенская. Я ее в музее нашел, когда мы по вызову тамошней охраны выезжали.

– Здрасьте, Настя! – моментально взъярился Мармеладов. – А почему я ничего о ней не знаю? Почему эту дурацкую деньгу к вещдокам не приобщили?!

– Так она же никакого отношения к ним не имеет! Я ее на полу под стульями, где эта баба раздетая дрыхла, подобрал. Наверное, какой-то турист-иностранец обронил. А музейные уборщицы зал к тому времени убирать еще не начали, поэтому монетку и не заметил никто. Я ее теще подарю на Новый год. Она как двадцать лет назад по профсоюзной путевке в Болгарию съездила, так прямо заболела собирательством иностранных дензнаков. Всех знакомых просит привозить. Она вообще у меня забавная, – продолжал откровенничать Шурик. – Прочитала недавно книгу, где разъясняется, что надо делать, чтобы желания исполнялись. Ну и стала все строго по-написанному выполнять. Каждый вечер в постели перед сном представляла, как находит на улице тысячу долларов одной бумажкой – не для коллекции, само собой, а чтобы жить покучерявей…

– Да нет такой бумажки, в тысячу долларов-то! – усмехнулся Семен.

– Да вы дальше слушайте, Семен Семеныч! – воскликнул юный оперативник. – Ведь нашла она деньги! Провожала сестру с Витебского вокзала. Зашла там в буфет. Глядь, а на полу купюра зеленоватая лежит. И на ней – единица с тремя нулями нарисована. Теща моя ее быстренько подобрала, в карман сунула и бежать! А домой приехала, деньгу достала и чуть не заплакала: тысяча-то тысяча, да только не баксов, а белорусских рубликов девяносто второго года выпуска. А на них теперь и бутылку молока не купишь… Но хоть коллекция пополнилась!

Дослушав рассказ Шурика, Мармеладов рассвирепел еще больше:

– Ты чего меня от дела уводишь, путаник? Чего мозги мне своей тещей грунтуешь?! Давай сюда монету, разгильдяй! Если она к делу отношения не имеет, я ее твоей теще самолично на Рождество презентую. А упражняться ты и нашей родной копейкой можешь, пижон! – Решительным жестом он экспроприировал у растерянного Шурика монету и пошел обратно в кабинет.

Там Мармеладов, подойдя к окну, принялся внимательно ее изучать.

На одной стороне монеты было написано: «10 GROSCHEN, 1996». На другой – «REPUBLIK ÖSTERREICH». Так, кое-что понятно. Перед ним десять грошей республики Остеррайх – то бишь страны Австрии. Над рельефным словом «REPUBLIK» красовался австрийский герб в виде освободившегося от тяжких эксплуататорских оков орла. С его лап свисали оборванные звенья этих самых оков. Изо рта коронованной птицы торчал язык, похожий на змеиное жало, а ее цепкие коготки сжимали до боли знакомые каждому, родившемуся в СССР, пролетарские атрибуты – серп и молот.

«Что нам это дает? – подумал Мармеладов. – Ничего. Возможно, на этой денежке, как и на брошке с фольклорным рисунком, были отпечатки преступника, но теперь-то они наверняка смазаны «пальчиками» другого паразита – оперативника Шурика. Господи, каких только недоумков в милиции не встретишь – как, впрочем, и в любом другом месте!.. Надо будет вечером Нике позвонить, рассказать об этой находке. А сейчас пора к Анастасии Степановне отправляться…»

19

 
Муж тебе выпал недобрый на долю:
С бешеным нравом, с тяжелой рукой…
 

Н.А. Некрасов

Маршрут Семена Мармеладова вновь пролегал мимо красной чашки с пенящимся кофе на рекламном щите у метро «Площадь Восстания». Пройдя вереницу магазинов, следователь нырнул под арку, миновал пару страшноватых проходных дворов и отыскал дверь подъезда, на которой висела перевернутая вверх ногами табличка с номером нужной квартиры.

Пересчитав двадцать пять щербатых ступенек и встретив пятерых облезлых котов, окруживших на площадке алюминиевую миску с гуманитарной помощью, он добрался до места. Привычной пуговки звонка рядом с дверью не оказалось. Из углубления в стене торчала проволока, изогнутая на конце колечком. Кривые буквы, начертанные белой краской на стене повыше, доброжелательно призывали: «Дергайте железячку на себя! Это механический звонок!»

Семен послушно выполнил рекомендации и услышал за дверью странный звук – словно бы металла о металл. Похоже, так о его приходе возвестили две бьющиеся друг о друга пустые консервные банки.

Потом перед ним предстала полная пожилая женщина во фланелевой ночной рубахе до пят и валенках на босу ногу. Волосы женщины были убраны в косичку, перевязанную ленточкой.

После дикой музейной истории Анастасия Степановна явно была не в лучшей форме, по крайней мере Мармеладова она не вспомнила. Однако, даже не взглянув на ментовские «корочки», сразу повела его в комнатку.

«Ну, святая простота! Каждому встречному-поперечному доверяет. А ведь в глубине души боязливая: вон и топорик наточенный прямо у двери держит – на случай самообороны наверное», – хмыкнул Семен.

– Анастасия Степановна, – наставительно начал уже уставший от подобных инструктажей следователь, – вы бы хоть спрашивали «кто там?», когда слышите звонок, если уж не имеете средств дверной глазок купить!

– Конечно, конечно, товарищ следователь, правильно говорите! – охотно согласилась уборщица. – Вон и по радио каждый день объявляют об этом. А сколько по телевизору кажут случаев, когда люди-дураки без спросу всяким разным мазурикам дверь отворяют, а их по голове – бац! – и готово смертоубийство. Ведь эти гады, грабители чертовы, даже коммунальные квартиры целиком вырезают. Всё скопом оттуда уносят: не только золото, но и подушки с утюгами прихватывают!

– Вот видите! – сказал Мармеладов. – А сами-то что?

– По вы же мне по телефону позвонили, так что я вас поджидала, – резонно возразила пострадавшая.

Семен уселся за стол под зажженной средь бела дня покалеченной люстрой – свет из глухого двора-колодца в комнату почти не проникал, – и с тоской оглядел пронафталиненный интерьер, не менявшийся, наверное, лет тридцать.

На незастеленной кровати из-под отогнутого одеяла торчал край простыни с деревенским подзором. Посреди одеяла вальяжно посапывал короткошерстный кот, напоминавший упитанную свинку. Старенькие обои оживлял плюшевый коврик с бодающимися оленями и два фотопортрета – самой Анастасии Степановны в молодости и Горбачева в период его недавнего президентства. И без того маленькое оконце было вплотную заставлено глиняными горшками с буйно разросшимся алоэ. Справа от окна темнела в углу икона с накинутым по верху расшитым полотенцем.

Хозяйка предложила Семену «чайку с пирожками», но обеденный стол с неопрятной клеенкой и шеренгой граненых стаканов с остатками чайной заварки не пробудил у него аппетита. Скользнув взглядом по упаковке клофелина и видавшему виды прибору для измерения давления, лежавшему тут же на ободранной пожелтевшей газетке, Мармеладов спросил:

– Вы клофелин от гипертонии принимаете?

– Да, уж двадцать лет этой напастью мучаюсь. Муж у меня совсем сумасхожий был. Он, фашист, так куролесил и надо мной изгалялся, что от нервов-то я и занедужила…

В последующий час Семен узнал массу подробностей неказистой биографии Анастасии Степановны. Она родилась в псковской деревушке, закончила четыре класса тамошней школы. Позже перебралась в Ленинград к старшей сестре, отучилась в ремесленном училище и тридцать лет пропахала маляром-штукатуром – «подновляла», как она выразилась, питерские дома внутри и снаружи.

– При социализме-то работали быстро, качественно – не то что нынешние халтурщики и неумехи, – посетовала Анастасия.

Не согласный с такой точкой зрения, Семен еще больше усомнился в выводах уборщицы, когда рассмотрел ее потемневшие обои и потолок мертвенно-синюшного цвета.

– Мы-то в давешние времена знали, сколько синьки в известку для побелки потолков положить надобно, чтобы они и вправду красивыми были… – вещала воодушевленная молчаливым вниманием гостя хозяйка. – В блокаду в дом моей сестры попала бомба. Я сразу сознание потеряла – контузило меня, значит. Но ничего! В больнице оклемалась – врачи тогда хорошие были, не то что теперешние платные жулики. А после войны замуж вышла по глупому, – Анастасия покачала головой. – Пока в девках сидела, так со всячинкой жила – то весело, то не очень. А уж с мужем всё житье сикось-накось понеслось. Он у меня совсем никчемушный был и дрянной, особенно как водки налакается. Весь хрусталь и шубейку мою единственную загнал за гроши. Потом и вовсе совестину растерял: получку на работе получит и в тот же день всё с дружками спустит. А как домой воротится, так меня еще и отдубасит. Изморилась я с ним до невозможности. Терпела, терпела, так что сердце совсем худым сделалось. Ну и порешила: хватит с этим идолом окаянным вожжаться. В общем, развелись мы и квартиру разменяли. Мне с сыном эти хоромы отсудили, а мужа в коммуналку выселили. Так я теперича сильно жалею, что сама в коммуналку не поехала…

– Почему жалеете? – удивился Мармеладов.

– Ну, так сын-то вырос. Нынче на другом конце города с женой обитает. А я боюсь одна, особенно по ночам. И скучно мне очень, поболтать не с кем. Балакаю иногда с котом, но он, толстобрюхий, беседы не любит поддерживать. Даже «неотложку» некому будет вызвать, если давление чертово вдруг подскочит и до инсульта меня доведет. А сын редко навещает, тоже попивать стал. Да и внук мой…

– Анастасия Степановна, – поняв, что рассказ будет бесконечным, Семен решил перейти к делу, – постарайтесь вспомнить, что случилось с вами позавчера вечером. Почему вы провели ночь не у себя дома, в обнимку с котом, а на рабочем месте в музее?

– Так я ж и начала вам объяснять про внука своего! Он с какими-то тунеядцами заколобродил. Техникум бросил, болтается неизвестно где и у родителей деньги вымогает. Дайте, говорит, и всё тут! А то, мол, я назло вам наркоманом заделаюсь…

– При чем тут внук? – удивился Мармеладов. – Он как-то связан с… со всей этой историей?

– Да конечно связан! – воскликнула Анастасия. – В музее-то нашем позавчера выходной был, а мы – уборщицкий персонал, значит – генеральную уборку наводили. Драили всё подряд. Я дольше всех задержалась: жвачку буржуйскую отшкрябывала с подоконника в зале Ивана Дейка… Это художник такой, тоже буржуйский, но древний, – просветила она Мармеладова. – А звали его по-нашему – Иван. Я вообще всё заграничное терпеть не могу: и жвачки, и сникерсы, и ножки Буша. Но особенно американцев не перевариваю!

– Чем же они перед вами провинились? – удивился Семен.

– Так ведь они целый мир под себя подмять норовят и над русскими олухами только насмешничают. Всех нас изничтожить хочут! – Голос уборщицы неожиданно стал густым и низким, и Мармеладов поспешил успокоить ее – от греха подальше:

– Да что вы, Анастасия Степановна! Простому американскому трудяге до России никакого дела нет. Давайте вернемся к Ван Дейку.

– Сильно я тогда рассерчала, – вздохнув, продолжила собеседница Семена. – Жвачка никак не желала от подоконника отлипать, а я всё о внуке беспутном думу думала… Пошла в подсобку, где мы переодеваемся. Хотела хлебнуть отвар травы лечебной для успокоения сердца. Я его в термосе иногда на работу приношу. А тут почувствовала, что давление мое вверх полезло. Поэтому я быстренько травяного чайку с клофелининой вприкуску тяпнула, а потом в карман пальтеца полезла – за носовым платком. Карман-то у меня большой, глубокий. Руку туда сунула, а там что-то гладкое и твердое. Вынула, глядь, а это шкалик с рябиновой настойкой! Откуда взялся – неизвестно. Посмотрела я на него посмотрела и думаю: я ведь сто лет уже рябиновкой не баловалась, дай, пригублю – может, мысли невеселые отойдут и работу проворнее закончу. Ну, приложилась я чуток, посидела малёхо, а что дальше делала – ничего не помню, хоть убейте… Помню только, что вкус у этой настойки странным каким-то был…

Мармеладов достал из дипломата бижутерию, украшавшую Анастасию Степановну во время музейного «перформанса».

– Посмотрите на эти вещи. Они ваши?

Она подозрительно оглядела украшения и покачала головой.

– Нет, милый, я этих финтифлюшек сроду не видала. Есть у меня трое бусов – так я их, как «Отче Наш», назубок помню. Двое мужем были подарены, третьи я себе сама с первой получки купила. Раньше на все праздники надевала. А теперь вообще ничем таким не увлекаюсь: ни к чему в моем возрасте расфуфыркой ходить, народ смешить…

«Да уж!» – подумал Мармеладов.

– А что, товарищ следователь, – вдруг забеспокоилась хозяйка, – я, когда в беспамятстве была, витрину что ли какую с царским добром порушила? Мне сказали, что я голяком на стульях перед картиной залегла, а перед этим черт-те что на себя понавесила. И как меня бес на такое непотребство попутал?! Ведь как проститутка панельная себя перед людьми на позор выставила! Срам-то какой! Уволят меня теперь, буду с хлеба на воду мыкаться. И кота Тихона придется в подвал командировать, пусть мышами там пробавляется… А ведь я, поверьте, всю жизнь такая стеснительная была. Даже перед мужем завсегда раздетая конфузилась и его пристыживала, что он меня неправильно целует…

– Это как – неправильно? – заинтересовался Мармеладов.

– А вот гляньте, товарищ следователь, на мои синие губы, – сказала Анастасия. – Он меня, паразит, неприлично – взасос чмокал. От этого губы и посинели. Я ему объясняла, как надо по-людски, по-христиански – быстро и нежно – губками к губам прикасаться. У нас в деревне все раньше только так целовались, о другом и не слыхивали. Стыд у людей на нужном месте был…

Иллюстрируя «правильный» поцелуй, Анастасия вытянула губы вперед и звонко причмокнула ими воздух.

– Я думаю, – пробормотал слегка ошарашенный Семен, – что губы у вас бледные не от поцелуев неправильных, а от хронической сердечной недостаточности. Вы же сами мне про болезнь свою рассказывали!

– Болезнь болезнью, – сказала уборщица, – а поцелуи тоже свое дело сделали. – И неожиданно добавила: – Ну что, чайку-то не надумал попить, товарищ следователь?

– Ладно, уговорили, Анастасия Степановна, – смилостивился Мармеладов. – Только вот это уберите подальше, а то как бы я рукой нечаянно не задел…

«Вот это» было омерзительной склизкой массой под названием «чайный гриб». Гриб плавал в трехлитровой стеклянной банке, стоявшей на столе, и Мармеладов понял, что в его присутствии не сможет сделать ни глотка.

Анастасия ушла хлопотать на кухню, включив перед тем и радиоприемник, и свой черно-белый телевизор, «чтобы товарищ следователь не заскучал». Вскоре Семен уже запивал жидким чаем черствые пирожки с капустой, стараясь осмыслить ситуацию. Он почти сумел отключиться от громких телерадиоголосов и от неумолчной болтовни самой Анастасии Степановны, лишь иногда в его раздумья вклинивались разнообразные обрывки фраз:

– …Я помню тебя, круглоликая, и взор твой раскосый чуть-чуть. Я помню поток света лунного, упавший на голую грудь…

– …А правда, что первый вариант знаменитого «Черного квадрата» Малевича не был запланирован им как самостоятельная работа, и этим квадратом художник просто замазал какую-то неудачную композицию?

– …Это надо же – заснуть прямо посередь картин!

Как понял Мармеладов, уборщица не обвиняла в случившемся ничего и никого, кроме себя самой и непонятно откуда взявшейся рябиновой настойки. Ей даже не приходил на ум простой вопрос: как это она сподобилась на такие неадекватные для своего возраста и «морального облика» поступки? Зачем обнажилась и для чего обмотала себя бижутерией, которая, кстати, тоже неизвестно откуда взялась?

Семен с трудом дожевал пирожок, и Анастасия тут же пододвинула к нему всю тарелку.

– Не стесняйся, товарищ следователь! Я их неделю назад испекла и всё никак доесть не могла. Хорошо, что не выбросила, вот и пригодились…

Мармеладов чуть не подавился и вспомнил свою любимую поговорку: «Семь раз отмерь, один отъешь». Глотнув чаю, он решительно отодвинул тарелку с пирожками и, порывшись в дипломате, извлек отобранную у оперативника Шурика монетку.

– Анастасия Степановна, меня время поджимает. Давайте я вам по-быстрому задам еще пару вопросов, а вы постарайтесь коротко на них ответить. Посмотрите, пожалуйста, сюда, – он протянул хозяйке раскрытую ладонь с иноземной деньгой. – Эта монета лежала под теми стульями в музее, на которых вы лежали. Вы ее раньше видели?

Анастасия повертела монету в руках и так и сяк, после чего важно заявила:

– Никогда не видывала.

– Ну что ж? – вздохнул Мармеладов, убирая монету и поднимаясь со стула. – Спасибо вам за чай.

Видя, что гость собрался уходить, уборщица заволновалась:

– Так что ж теперь-то, товарищ следователь? Меня только с работы уволят или еще и судить будут?

– Никто вас не уволит, Анастасия Степановна, – посмотрев в ее испуганные глаза, Семен снова вздохнул. – Живите себе спокойно.

Он уже взялся за ручку двери, как Анастасия вдруг ойкнула и бросилась к шкафу, при этом ее косичка с бантиком на конце взметнулась по воздуху.

Порывшись на полке, она протянула Мармеладову измятый клочок бумаги. Разгладив его, следователь уставился на замысловатый черно-белый узор, представлявший собой множество поочередно вписанных друг в друга квадратов и кругов, постепенно уменьшающихся в размерах.

– Эта бумажка у меня в больнице из лифчика выпала. Может вам зачем сгодится…

– Может и сгодится, – пробормотал Мармеладов, убирая «бумажку» в дипломат.

Прощаясь с Анастасией, Семен пытался вспомнить, где же он видел совсем недавно такую же графическую картинку…

20

 
Скажи, зачем узор
Такой был даден…
 

И. Бродский

На обратном пути Мармеладов размышлял, не надо ли было сказать уборщице Анастасии, что в случившемся с ней «позоре» он подозревает чужой коварный умысел. Умысел, лишь чудом не закончившийся самым печальным образом: ведь, по словам Анастасии, она приняла таблетку клофелина как раз перед тем, как приложилась к «рябиновке». А в шкалике, согласно экспертизе, уже и так содержалась изрядная доза клофелина, растворенная в каком-то винище.

Следователь перебирал в памяти вещдоки. К старым – бижутерии и австрийской монетке – теперь прибавился еще один – бумажка с узором, выпавшая из бюстгальтера уборщицы. И ничего из этих предметов Анастасия не видела раньше – до того, как очнулась в больнице. К тому же она сообщила, что позавчера в музее был выходной день и происходила генеральная уборка. А значит, гипотеза оперативника Шурика о том, что монетку потерял интурист, лопнула, как мыльный пузырь. После уборки и до момента обнаружения охранником полуживой Анастасии никакие туристы сорить в музее деньгами просто не могли.

Следовательно, эту монетку обронил случайно или зачем-то оставил специально автор преступного перформанса. Причем уже второго.

* * *

Вернувшись на работу и немного отогревшись в своем кабинете, Мармеладов вспомнил, где уже видел узор, состоявший из кругов и квадратов. Порывшись в нижнем ящике письменного стола, он достал из него листок из блокнота с телефонными номерами, записанными Марией Асламазян, и положил рядом с Анастасьиной «бумажкой».

Так и есть! Рисунки похожие, но не совсем: графическая композиция в левом верхнем углу блокнотного листка начиналась (или заканчивалась?) с большого круга, а на Анастасьиной бумаженции – с большого квадрата.

Мармеладов долго разглядывал оба узора и понял, что они вызывают у него совсем разные ощущения.

Рисунок слева явно вызывал положительные эмоции, успокаивал и как бы… завораживал. Рисунок справа чем-то беспокоил и даже давил на тонкоорганизованную мармеладовскую психику. «Надо же!» – подумал Семен, нередко подтрунивавший над «продвинутыми» живописными пристрастиями Ники Лосовской. Теперь он определенно чувствовал силу абстрактных графических штучек на себе!

С трудом оторвавшись от собственноручно организованной художественной экспозиции, Мармеладов пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер Марии Асламазян. Та оказалась дома.

Представившись, Семен спросил напрямик:

– Опять «мартини» лечимся? На этот раз розовым или белым?

– Никаким! – обиженно сказала Мария. – Я, представьте себе, в положении. Еще только второй месяц, но муж все равно запретил мне ходить на работу. Услышал в какой-то телепередаче, что беременность в наше время – это отнюдь не расцвет женщины, как считали раньше.

– А что же это тогда такое? – озадачился малосведущий в вопросе Семен.

– Что-то вроде болезни, – грустно ответствовала Асламазян.

Семен тактично выдержал сочувственную паузу и перешел к делу:

– Мария, во время нашей беседы вы дали мне блокнотный лист с телефонами вашего квартирного маклера. Скажите, пожалуйста, откуда у вас этот блокнот?

– Я его в Австрии купила, – удивленно ответила дама. – Мы с мужем прошлой зимой ездили в Альпы, на горнолыжный курорт. Две недели катались на лыжах, а потом на несколько дней заглянули в Вену. Там я и купила этот блокнот, вместе с набором открыток. А что?

– Я потом объясню, – пообещал Мармеладов. – А вы бы не могли достать его и посмотреть: может быть, на нем написано, где он выпущен?

– Сейчас посмотрю… Да, вроде есть что-то.

Семен старательно, по буквам, записал то, что ему продиктовала Мария, и распрощался, так и не удовлетворив ее вполне естественного любопытства. Потом следователь поднялся из-за стола, чтобы размять затекшие от долгого сидения ноги, и подошел к запыленному окну кабинета.

Внизу проехал микроавтобус пивзавода «Вена» с соответствующей надписью на блестящем синем боку. «Вот именно», – подумал Мармеладов.

В деле о музейном маньяке вот уже три ниточки тянулись к столице Австрии.

Во-первых, два листка с узорами. Блокнот, из которого вырван один из них, точно выпущен в Вене. Логично предположить, что и второй оттуда же – ведь бумага того же качества, да и размер такой же.

Во-вторых, австрийская монетка, найденная в музее рядом с телом уборщицы.

А в третьих, Семен вспомнил предположение Ники Лосовской, что брошка, приколотая к тельняшке покойного Петра Петровича Карасикова тоже может быть связана с заграницей.