Текст книги "Девушка нелегкого поведения"

Автор книги: Галина Полонская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Любови Эмильевне идея понравилась – ей вообще нравилось все, что предлагал Борис Сергеевич. Договариваясь о встрече, Романов поискал глазами электронные часы, которые всегда стояли на тумбочке рядом с телефоном, но на обычном месте их не обнаружил.

– Подожди, Любочка, я сейчас… – произнес он и пошел в комнату сына, чтобы узнать точное время.

Любовь Эмильевна терпеливо ждала с телефонной трубкой в руке. Наконец, после немыслимо затянувшейся паузы, она услышала голос своего друга, прозвучавший как-то глухо и незнакомо:

– Любочка, у нас неприятность. В нашей квартире побывали грабители и вынесли из комнаты сына все. Я даже не могу себе представить, на какую сумму там хранилось добра…

«Это не неприятность, Боренька. Боюсь, что это самая настоящая катастрофа», – пронеслось в голове у Любови Эмильевны. Но вслух она сказала только то, что, по ее мнению, сейчас необходимо было услышать ее другу:

– Не волнуйся дорогой. Выпей валерьянки, а под язык валидол положи. Потом вызывай милицию. Я приеду через полчаса.

Борис Сергеевич послушно пошел на кухню искать валерьянку и валидол. Ему они были не нужны. А вот его заботливой подруге очень даже могли пригодиться.

Глава 6

Ника лежала без сна в комнате, в которой она всегда останавливалась у бабушки. Все, что могло вызвать нередкую для девушки бессонницу, Любовь Эмильевна постаралась отсюда убрать. Окно было тщательно зашторено плотной гардиной, громкие настенные часы унесены на кухню. Ника не умела спать рядом с тикающими часами – ей казалось, что уже через несколько минут такого соседства ее собственное сердце начинает биться в такт с часами, и ощущать это было неприятно. Поэтому она даже ручных часиков никогда не носила.

«Выдумщица ты моя, мнительная дурёшка», – смеялась Любовь Эмильевна и поверила Никиным жалобам лишь тогда, когда сама прочитала в каком-то журнале об исследованиях японских ученых, подтвердивших внучкины наблюдения.

Чтобы посмотреть, не близится ли уже утро, Ника нажала кнопочку-подсветку своего «Хуахая». Этот электронный китайский будильник она всегда носила с собой – он нравился ей своим тактичным молчанием и негромким мелодичным звонком. У будильника, правда, имелся один недостаток: за месяц он убегал на шесть минут вперед. Предшественник «Хуахая» был случайно обронен с карельской скалы во время турпохода с друзьями. Как ни странно, он спешил на те же шесть минут. Но Лосовская с этим мирилась, рассудив, что спешка для часов – более простительная слабость, чем отставание.

Перед мысленным взором девушки стояла фотография, на которой ее Ба и Борис Сергеевич, взявшись за руки, улыбались в объектив. Было видно, что этих людей многое связывает – доброта, ум, юмор, общие мечты…

И все это так страшно закончилось!.. Девушка невольно представила себе последние минуты жизни Бориса Сергеевича… Взрыв, пламя, боль… И смерть – дай Бог, быстрая. За что? За что?..

Потом Ника стала вспоминать невеселый рассказ бабули о последствиях кражи в квартире Бориса Сергеевича.

…В милиции, конечно же, завели дело по факту хищения шапок и видеоаппаратуры, но ничего утешительного не обещали.

Таким подавленным Борис Сергеевич не видел своего сына никогда. Оставшееся до приезда Шпырина время он провел на кухне, скособочившись на стоявшей у окна табуретке. Пил пустой чай и молчал.

Приехал Шпырь. Тоже помолчал. Потом подсчитал что-то на карманном калькуляторе и назвал Романовым сумму, которую им предстоит выплатить. Отец и сын окаменели. Шпырь помолчал еще немного, а потом добавил, что он добрый и подождет погашения долга целую неделю.

В доме Бориса Сергеевича не было дорогих вещей. Была большая, собранная за всю жизнь библиотека. Но раритетов в ней, увы, не числилось.

Через сутки Гошиного молчания Романов-старший понял, что его сын в таком состоянии способен сделать что угодно – даже наложить на себя руки. Медлить больше было нельзя.

Он собрал все документы на свою квартиру и отправился с ними в агентство недвижимости «Карточный домик». Чтобы добыть для сына деньги, он решил продать квартиру и купить какое-нибудь дешевое жилье. Разница должна была пойти на погашение долга.

Через две недели Романовы переехали в старый кирпично-бревенчатый домишко на окраине города. Георгий не мог смотреть отцу в глаза и сообщил, что возвращается к матери и отчиму на Дальний Восток.

Любовь Эмильевна успокаивала своего друга, как могла:

– Рано или поздно, Боренька, но у Гоши все еще наладится. И ты из-за квартиры сильно не горюй. Мы ведь с тобой уже успели до Гошиного приезда помечтать о совместном житье-бытье. Ну так вот, Боренька, я делаю тебе предложение руки и сердца. Видишь, какая у тебя современная подруга! Поселимся у меня – благо, места достаточно. А твой домик будет у нас вместо дачи. Смотри, на соседнем участке хозяева сколько всего понасажали! И все отлично растет-цветет. Заведем петуха и будем тут выходные проводить. Ты только представь себе, как хорошо будет, правда, милый?

– Хорошо-то хорошо, да не очень, Любочка. Не хочу я свои проблемы на тебя сваливать. Надо мне какое-то время одному побыть… Разобраться, привыкнуть к новой обстановке, к новой жизни… Люди ведь везде живут: и в пещерах, и в банановых шалашах. А моя избушка не так уж плоха. Даже ванна сидячая есть и нагреватель воды «Калифорния»… Нужно только трубы для газовой плиты заменить, стекла недостающие в окна вставить да забор починить. И вполне существовать можно. Зато соседи теперь не будут мне ни сверху, ни снизу мешать, – оживленно рассуждал Борис Сергеевич. И тут же замолкал удрученно, с тоской вспоминая свою уютную и основательно обжитую за четверть века квартиру…

«…Итак, – подытожила в полуночной темноте Ника, – сначала Гоша избавил бабулиного друга от «излишнего» комфорта, а потом и от себя самого. Борис Сергеевич снова оказался один – только по другому адресу и в жилище классом пониже. Да еще, вдобавок, с ощущением несправедливости в душе: ну почему с ним такое случилось на старости лет?.. А еще, говорила бабуля, Борис Сергеевич все время думал, что ему нужно сделать, чтобы сын не винил себя в случившемся до конца жизни?»

Перед отъездом к матери Георгий говорил отцу, что когда-нибудь обязательно разбогатеет, вернет ему долг и купит хорошую квартиру. Борис Сергеевич держался при расставании молодцом. Он улыбался и шутил, что собирается полюбить деревенскую жизнь и завести кроликов со свинкой. «Свинка у тебя уже есть, папа, – сказал тогда Георгий. – Это я, сынуля твой, бизнесмен хренов…»

Ника знала, что до взрыва Борис Сергеевич успел прожить в своем домике три месяца. Приход весны смягчил грусть от расставания с привычным жилищем. На «дачном» участке появилась первая травка, зацвели плодовые деревья, и через какое-то время бывший стопроцентный горожанин Романов не жалел уже ни о чем. Оптимист по натуре, он был рад новой полосе своей жизни и называл себя юным натуралистом на пенсии. Изучал книги по садоводству и вскоре научился разбираться даже в том, чем отличается репа миланская белая красноголовая от репы майской желтой зеленоголовой… Он ужасно веселился, когда покупал для посадки семена овощей, названных именами литературных героев:

– Люба, посмотри какие баклажаны: «Робин Гуд» и «Щелкунчик»! А сладкий перец кто-то умудрился назвать «Отелло»!.. И очень интересно, какой вырастет картошка «Золушка» – неказистой маленькой замарашкой или красавицей на королевском балу?..

Иногда он разыгрывал Любовь Эмильевну:

– Любочка, я теперь предпочитаю Пастернака-студента.

Никина бабуля искренне удивлялась:

– Тебе же раньше его зрелые стихи больше нравились…

– А пастернак «Студент» – это, милая моя, сорт такой у съедобной огородной травки!

…А потом произошел взрыв. И не суждено было узнать Борису Сергеевичу, какой выросла его картошка «Золушка»… А для Любови Эмильевны мир без него опустел.

Ника старалась утешать ее, чем могла:

– Может быть, Ба, в следующей земной жизни вы встретитесь еще раз. Надо только очень-очень этого захотеть!

– Хорошо, девочка, я постараюсь. A-то ведь в этой жизни мы не успели наговориться-нарадоваться друг другу. – И опять Любовь Эмильевна обращалась печальной улыбкой к единственной фотографии, на которой они были вместе.

Ника переводила взгляд туда же. На снимке хмурились облака, но вдохновенно цвели яблони, и казалось, что жизнь непременно подарит этим двоим еще много счастья…

Глава 7

Первым проснулся Никин нос – от дивных кулинарных ароматов. Потом пробудились глаза и недовольно отметили, что в комнате для утра мрачновато. Девушка подскочила к окну и распахнула шторы. Радостно поприветствовала ярко-синее небо и тут же, опустив взгляд вниз, ойкнула.

За ночь она успела забыть свое вчерашнее потрясение от модернизации бабушкиного двора. Главным в его новом облике стали голые древесные стволы, заканчивающиеся круглыми спилами как раз на уровне Никиных глаз. Перед ней была демонстрация того, что городские дендрологи называли очень красиво – омоложением тополей.

Эти тополя сажали в молодом сибирском городе полвека назад. С приходом лета они мучили горожан тоннами вызывавшего аллергию пуха, а в последние годы страдали и сами – от древесного рака и тополиной моли, пожиравшей молодую листву и залетавшей в раскрытые окна квартир. Приходилось срезать с больных тополей все ветви и укорачивать оставшиеся стволы. А еще позже выяснилось, что меры эти не помогают, и надо просто рубить деревья под корень.

…Любовь Эмильевна завтракала в уютной светлой кухоньке. Она вальяжно обмакивала блинчики собственного приготовления в стоявшие перед ней вазочки с вишневым, малиновым и брусничным вареньем. Уговаривать Нику присоединиться к трапезе не пришлось.

«Вот это настоящая жизнь! – блаженствовала девушка, налегая на пятый блин. – Когда на столе такая вкуснотища, а рядышком с тобой – бабушка по имени Любовь… Но что же это я? Сижу тут, обжираюсь, а надо ведь серьезно поговорить с бабулей о ее сердечном приступе и о том, как всё это случилось…»

– Ба, – осторожно попросила она, – расскажи мне поподробнее о твоей последней встрече с Борисом Сергеевичем.

– В тот день мы ездили с ним в местный самодеятельный театр, – начала рассказ Любовь Эмильевна. – Посмотрели очень славный спектакль, погуляли и безо всяких дурных предчувствий разошлись по домам.

– А он не говорил тебе, что ему кто-то угрожает? Ну, этот Шпырин, например? Может, он у Бориса Сергеевича еще денег потребовал?

– Нет, Никуся, ничего такого Боря мне не говорил. Он вообще не любил плохими новостями со мной делиться. А в последний наш месяц он заметно духом воспрянул, развеселился… Временами просто искрился от радости. И глаза у него иногда становились такими хитрющими, что у меня, дуры старой, порой даже нехорошая мыслишка проскакивала: уж не втрескался ли мой разлюбезный пенсионер в какую-нибудь соседку по саду-огороду – покрасивее меня да помоложе? К тому же и о браке со мной он почему-то перестал заговаривать. Не удержалась я однажды и спросила его напрямую. А он и говорит, что свадьба наша состоится тогда, когда судьба натолкнет меня на находку какого-то сюрприза. Сюрприз этот якобы у меня под носом спрятан и может сделать нашу жизнь еще интереснее и радостнее…

«Господи! Кто как на старости лет с ума сдвигается!» – охнула про себя Ника, а вслух деликатно заметила:

– Да-а-а, эксклюзивный у тебя поклонник был.

– И не говори, Никуся, – охотно согласилась Любовь Эмильевна. – Вообще фантазер и выдумщик он был отменный. Ты знаешь, как он меня иногда на свидания приглашал? Смотрю я свой любимый сериал по кабельному телевидению и вдруг вижу внизу экрана «бегущую строку»: «Гражданку Л.Э. Лосовскую ожидают субботним полднем в синей дали…»

– Где-где? – изумилась Ника.

Любовь Эмильевна улыбнулась.

– «В синей дали» означало, что он будет меня ждать у магазина «Синенький» – есть у нас такой в одном дальнем районе… А в газетных объявлениях я иногда такие обнаруживала: «Поздравляю Любашку и Илюшку с первыми подснежниками. Приглашаю в ближайший уикенд съездить за город. Целую ручки и лапки. Ваш Б.» – Немного помолчав, она заговорила снова: – Борису даже меня удалось заразить своим озорством. А я ведь всю жизнь совсем другой была. И лишь с Боренькой что-то во мне развернулось. Он учил меня жить легко – в хорошем смысле этого слова… Ты, внученька, американский фильм «Титаник» смотрела?

Ника кивнула.

– Так вот, «Титаник» – это не просто мелодрама о гибели знаменитого корабля. Это еще и удивительная история преображения светской барышни в отважную зрелую женщину… А случилось с ней это потому, что она встретила паренька, который открыл ей иной мир, мир свободы от глупых условностей… Вот и со мной тоже на старости лет преображение произошло. Оно и помогло мне после внезапной Бориной смерти не согнуться. Хоть и случился этот инфаркт сразу после похорон, но душевно я все-таки выстояла… Ты понимаешь меня хоть немного, Никуся? Или для тебя, молодой, это сплошное занудство?

– Да, Ба, понимаю. Даже больше, чем ты думаешь… Я ведь не такая уж и маленькая, – отчего-то смутилась Ника. Наверное, от той невыразимой светлой печали, которая была в словах Любови Эмильевны.

Пока бабушка мыла посуду после завтрака, девушка переместилась в гостиную и по-новому рассматривала фотографию Бориса Сергеевича Романова. После рассказа Любови Эмильевны она испытывала к нему какое-то трепетное уважение…

Рядом с фотографией на бабушкином серванте лежала толстая тетрадь в мягкой аквамариновой обложке. Ника приоткрыла ее и, увидев незнакомый строгий почерк, прочла первые фразы:

Когда я заглядываю к нему в комнату, он сидит, неуклюже сгорбившись, и строчит на швейной машинке очередной дурацкий подклад для очередной дурацкой шапки. На его затылке петушится тот же вихор, что и двадцать лет назад. Я будто вновь слышу недовольный голос бывшей жены: «Пригладь космы, не сутулься, как старик. Ничего-то у тебя не получается!»

Сколько раз я объяснял ей, что так нельзя разговаривать с нашим мальчиком, что это развивает в нем слабоволие. Она же только отмахивалась и продолжала пилить его день за днем…

А ведь в нем было столько хорошего! Сам физически не очень сильный, Гоша всегда заступался за слабых. Не случайно ведь и на юридический факультет в университет поступил. Хотел адвокатом стать, чтобы защищать людей с помощью закона. Но, понаблюдав взрослую жизнь, разочаровался в выбранной профессии и стал неприкаянно болтаться по жизни.

Надо было мне почаще его к себе приглашать, побольше в письмах к нему мыслями о жизни делиться…

Услышав за спиной шаги, Ника торопливо захлопнула тетрадь и смущенно взглянула на вошедшую бабушку.

– Извини, Ба, я тут без спросу залезла в чью-то исповедь…

– Это Боренькин дневник, – сказала Любовь Эмильевна. – Я сама хотела тебе предложить почитать его… Ты ведь всегда любила тайны разгадывать, а Боренькина смерть тайной и осталась. Вот я и подумала: может, у тебя после чтения дневника мелькнет какая-нибудь догадка о причинах взрыва?

– Хорошо, Ба, я обязательно почитаю. Борис Сергеевич был, по твоим рассказам, замечательным человеком. Мне он очень симпатичен. А как к тебе попал его дневник?

У Любови Эмильевны опять потемнели глаза, но она удержалась от слез.

– После взрыва в домике почти вся обстановка сгорела. Уцелел лишь холодильник. А в нем, помимо банок с соленьями-вареньями, почему-то стояла металлическая шкатулка. Я ее и до этого видела, Борис говорил, что она досталась ему от покойной матери. И, представь себе, девочка, в шкатулке оказалась эта свернутая в трубочку тетрадь.

– Оригинально! – пробормотала Ника. – Но почему же он ее в холодильнике хранил?

– Я уверена, что он поставил туда шкатулку от рассеянности, – пожала плечами Любовь Эмильевна. – Он не был настолько экстравагантен, чтобы делать подобное специально. Но рассеян был, это точно. Задумавшись, мог в суп вместо соли питьевой соды бухнуть, – она улыбнулась сквозь непролившиеся слезы. – А однажды я обнаружила в стиральной машине его очки, которые он разыскивал до этого несколько дней. В другой раз в морозильнике того же холодильника наткнулась на электробритву и поняла, почему он ходит ко мне на свидания небритым… Тогда он все шутил, что двухдневная щетина нынче в моде… В милиции обрадовались, когда дневник нашли. Думали, что там Борис про врагов своих каких-нибудь написал. Ан нет! Ничего такого в дневнике не было. Потом они вычислили, что «Любочка», которая там упоминается, это я, ко мне с расспросами приставали. Да только чем я могла расследованию помочь? – Любовь Эмильевна тяжело вздохнула, но потом опять улыбнулась: – Знаешь, Никуся, когда следователь мне дневник отдавал, то сказал, что нашей любви завидует… Но вот и кончилась наша любовь…

– Любовь не может кончиться, – быстро сказала Ника, не зная, чем утешить расстроившуюся бабушку. – Я уверена, что вы еще обязательно встретитесь!..

Пожилая женщина вытерла слезы, помолчала и после паузы снова заговорила:

– Я не знала о том, что Борис пишет дневник и уж конечно предположить не могла, что он столько написал в нем обо мне – обыкновенной немолодой женщине… Эту тетрадь следователь мне в больницу принес. Я Боренькины слова читала, в себя впитывала… И плакала. Он о своей любви ко мне писал, а я ответных слов сказать ему уже не могла…

– А что за следователь вел дело Бориса Сергеевича? – деловитым тоном поинтересовалась Ника, чтобы увести бабушку от опасной темы. – Как его фамилия?

– Ой, Никуся, я ведь ее уже забыла. Помню только, что какая-то редкая и смешная… Как же его величали-то? – призадумалась Любовь Эмильевна.

* * *

Во время обеда взгляд Никиной бабушки задержался на вазочке с конфетами, стоявшей на кухонном столе.

– Ой, тепло, тепло: сладкая у следователя фамилия была…

– Сахаров, Сахаревич, Цукерман? – попыталась помочь бабушке насторожившаяся внучка.

– Нет, не то! – отмахнулась Любовь Эмильевна. – Карамелькин, Ирискин, Мармеладов?

«Ну, это уж явный перегиб! – хмыкнула про себя Ника. – Неужто с юрфаковских конвейеров Мармеладовы пачками выходят?!»

– Горячо! – воскликнула вдруг Любовь Эмильевна с таким лицом, словно на «Поле чудес» СВЧ-печку выиграла. – Майор Зефиров! Зефиров его фамилия! Это ж надо, чудо какое! Его в детстве, наверное, «зефирчиком» называли…

– Ну, поздравляю, Ба, молодец, не подводит тебя память! – обрадовалась Ника. – Хотя я бы, конечно, в любом случае этого сладкого следователя разыскала. Сейчас наведаюсь в отделение милиции и побеседую с ним. Может быть, пока ты в больнице лежала, в деле что-то прояснилось… А тебе сейчас с твоим слабым сердцем волноваться нельзя. Ступай-ка лучше на свой балкончик и какой-нибудь легкий роман почитай…

Любовь Эмильевна вняла внучкиному совету и удалилась на тенистый балкон, превращенный стараниями Бориса в уголок райского сада. Здесь, под синеоким вьюнком и розовыми мальвами, уютно разместились плетеные кресло и столик. В жаркие летние дни на балконе было не так душно, как в комнатах, а цветочный аромат пробуждал лирические чувства.

Глава 8

Ника ехала в трамвае по длиннющему Ленинградскому шоссе города Ангарска. Вот промелькнул слева универсам «Ленинградский», справа и позади остался ресторан «Белые ночи»… «Неужели меня так быстро ностальгия по Питеру одолела? – удивилась девушка. – Мерещится Бог знает что…» На первом этаже ее питерского дома был ресторан с таким же названием. Но тут краеведческие познания, почерпнутые из давних бабулиных рассказов, всплыли со дна Никиной памяти. Все совпадения объяснялись просто. Сибирский город Ангарск проектировали ленинградские архитекторы, и это отразилось в названиях некоторых его улиц.

Трамвай свернул на Московский тракт и миновал скромный памятник декабристам. Осужденные мятежники следовали из Петербурга «во глубину сибирских руд» именно по этому тракту.

Вскоре Лосовская добралась до нужного отделения милиции.

– Вы к кому? – спросил ее молоденький милиционер на пропускном пункте.

– К следователю Зефирову.

– Зефиров у нас больше не работает. Он уволился полмесяца назад, – вежливо проинформировал ее милиционер.

– А с кем я могу поговорить вместо него? Кому дела Зефирова передали?

– Пройдите в двадцать третий кабинет, к следователю Ушастову…

«Ну и везет же мне на блюстителей закона с прикольными фамилиями!» – хмыкнула Ника, поднимаясь на второй этаж здания.

Капитан Ушастов носил свою фамилию не зря: его уши были необыкновенно огромными! Нике очень захотелось натянуть на них какой-нибудь головной убор, чтобы избавиться от дурацкой улыбки, которая невольно появилась на ее губах и которую она никак не могла прогнать.

Размякший от жары и духоты Ушастов встретил Нику вполне доброжелательно. Выяснив, кто она и зачем пришла, он сообщил ей, что Зефиров подался на вольные хлеба – уволившись из милиции, стал частным детективом. Дело о взрыве в доме Романова он передал своему преемнику практически готовым к закрытию. Ушастов с ним ознакомился и действительно закрыл.

– То есть, вы не допускаете и мысли, что Романов был убит, а его дом взорвали потом – чтобы никто не заподозрил убийства? – возмущенно спросила Ника. – А может быть, в его дом была подложена бомба?!

По всей видимости, у Ушастова не было сил реагировать на выпады юной особы, явно переносившей июльский зной легче, чем он сам.

– Никакой бомбы там не было, – спокойно возразил он. – Сначала следствие придерживалось той версии, что в доме произошла утечка газа из-за дефектов в старых трубах. Но позже выяснилось, что трубы были в порядке и получили повреждения уже в результате взрыва. Тогда возникло предположение, что Романов пытался зажечь конфорку на газовой плите, не заметив, что она уже долгое время включена, но огонь отчего-то погас…

– Но ведь для такого мощного взрыва нужна была очень сильная концентрация газа! – воскликнула Ника. – А у потерпевшего, по словам моей бабушки, с обонянием все обстояло в порядке. Неужели бы он не почувствовал запаха газа?

– Не знаю, – развел руками капитан. – Судя по тому, что мы нашли шкатулку с дневником Романова в холодильнике, он был очень рассеянным человеком, а с такими все что угодно случается. Может, он в тот момент настолько углубился в свои мысли, что ничего вокруг не замечал. Следов насилия на теле не обнаружено.

– Но ведь тело сильно пострадало от взрыва! – продолжала нападение Ника. – Как же вы можете утверждать, что следов не было?

– Конечно, я не могу утверждать это стопроцентно, – Ушастов пожал плечами. – Но все же мне кажется, что это просто несчастный случай.

– Когда кажется… – вновь начала входить в раж Ника, но вовремя притормозила. – А не возникало ли у следствия предположения, что к этому несчастному случаю мог приложить руку Шпырин?

– Не возникало, – невозмутимо ответил следователь. – Потому что фамилия «Шпырин» в деле вообще не фигурирует и я слышу ее в первый раз. Извините, девушка, но мне работать надо, а не разговоры с вами разговаривать…

Ника поняла, что пора отчаливать из душного кабинетика восвояси. Уже у двери она обернулась и попросила:

– Дайте мне, пожалуйста, номер телефона Зефирова. Я все-таки хотела бы уточнить у него кое-какие детали.

Ушастов снова пожал плечами и, черкнув на клочке бумаги несколько цифр, протянул его девушке.