Текст книги "Честь самурая"

Автор книги: Эйдзи Ёсикава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 83 страниц)

Инутиё проводил Гэмбу обратно до княжеского шатра. Гэмба простился с ним и пошел вниз по склону быстрыми шагами. То, что открылось его взору у подножия холма, разительно отличалось от только что виденного.

Войско Сакумы в день выступления насчитывало восемь тысяч воинов, но теперь в нем не оставалось и трети полного состава. Все остальные были убиты, тяжело ранены или бежали. Оставшиеся являли собой охваченное паникой сборище растерянных людей. Беспорядочный гомон и выкрики говорили о настроениях безнадежности.

Было ясно, что младшим братьям Гэмбы не удается овладеть этой обезумевшей толпой. Большинство военачальников пали на поле боя. В разрозненных частях не было предводителей. Воины не знали, кому подчиняться. Меж тем войско Хидэёси было уже рядом и неотвратимо приближалось. Даже если бы братьям Сакума удалось удержать людей от бегства с поля боя, то надежд на достойное сопротивление со стороны сломленных духом воинов не оставалось.

Меж тем стрелки войска Маэды, оставаясь невидимыми и неслышными посреди всеобщего неистовства, вышли на позиции неподалеку от собственного лагеря и сели в засаду. Увидев это, Гэмба приободрился и так яростно загремел голосом, отдавая приказы, что его люди сразу пришли в себя.

Осознание того, что свежие силы войска Маэды явились к ним на подмогу, воодушевило воинов Гэмбы, равно как и его самого и немногих оставшихся в строю командиров.

– Не отступать ни на шаг, пока мы не поднимем на острие копья голову князя Обезьяны! Не позволять воинам Маэды смеяться над нашей трусостью! Не позорьте себя!

Гэмба кружил среди своих воинов, подбадривая и подстегивая всех без разбору. Как и следовало ожидать, воинам, зашедшим вместе с ним в такую даль и до сих пор живым, было не чуждо чувство чести. Воины с головы до ног, их доспехи и оружие были покрыты запекшейся на палящем солнце кровью и грязью, разгоряченные тела заливал пот.

На лице у каждого читалось, что он умирает от жажды и готов отдать все на свете за глоток живительной влаги. Но даже на то, чтобы напиться, у них не было времени. Тучи дорожной пыли вставали вдали, кони ржали и били копытами, враг приближался.

И вдруг Хидэёси, шедший из Сидзугатакэ во главе войска, сметающего все на своем пути, внезапно остановился, немного не дойдя до Моямы.

– Здесь стоит войско под началом Маэды Инутиё и его сына Тосинаги, – объявил он.

Сказав это, он внезапно приказал остановиться всему войску. Затем перестроил боевые порядки, указав особо, чтобы каждый знал свое место в строю.

К этому времени два войска находились друг от друга на расстоянии ружейного выстрела. Гэмба беспрестанно приказывал стрелкам Маэды занять позицию, препятствующую продвижению противника, но пыль, скрывавшая войско Хидэёси, мешала прицельной стрельбе.

Простившись с Гэмбой, Инутиё взобрался на вершину горы, чтобы оттуда следить за ходом битвы. Но его намерения оставались загадкой даже для сопровождающих его военачальников. Двое самураев вели за ним коня, что говорило о готовности в любую минуту помчаться в гущу сражения.

Пришла пора принять окончательное решение и встать на чью-то сторону. В глубине души воины Инутиё именно на это и надеялись. Но едва вдев ноги в стремена, Инутиё принялся перешептываться с гонцом, только что прибывшим с письмом из лагеря Тосинаги. Инутиё сидел верхом, но, похоже, ехать не спешил.

От подножия горы донесся шум. Посмотрев туда, Инутиё и все, кто стоял рядом, увидели, что испуганная лошадь воина из войска Маэды, порвав поводья, с диким ржанием носится по лагерю.

В этом не было бы ничего страшного, но сейчас подобный пустяк мог оказаться чреватым серьезными последствиями и привести ко всеобщей сумятице.

Инутиё посмотрел на сопровождающих его самураев и подал им глазами знак.

– Всем следовать за мной! – скомандовал он своим вассалам и, натянув поводья, пустил коня вскачь.

В то же мгновение по равнине полыхнула ружейная пальба. Должно быть, палили стрелки Маэды. «Воины Хидэёси непременно ответят тем же», – подумал Инутиё, мчась вниз по склону и закрывая глаза, ибо со всех сторон его окружали клубы пыли и порохового дыма.

– Пошел! Пошел! – беспрерывно торопил он коня.

Гонги и большие боевые барабаны били в одном из лагерей, расположенных на Мояме, привнося новый шум в общее смятение. Судя по некоторым признакам, неудержимое воинство Хидэёси уже прорвалось, невзирая на потери, сквозь оборонительную линию стрелков и проникло в глубину расположения войск Сакумы и Маэды. С той же легкостью, с какой им удалось разбить основные вражеские силы, они продвигались и теперь, сметая все, что попадалось на пути.

Наблюдая за немилосердной сечей, Инутиё мчался объездным путем в расположение войска под началом своего сына Тосинаги. Прибыв туда и соединив оба войска, он объявил о немедленном отступлении.

Кое-кто из военачальников при этом насторожился и разгневался, но сам Инутиё не совершил ничего, что не продумал и не решил заранее. В глубине души он больше всего ценил собственную независимость, и высшим его стремлением в междуусобной распре было желание не ввязываться. Однако его провинция располагалась так, что со стороны Кацуиэ было естественно обратиться к нему за помощью, а сам Инутиё не имел возможности ему отказать. И теперь, в силу былой привязанности к Хидэёси, он решился на отступление.

Но наступающие войска Хидэёси безжалостно вгрызались в расположение войска Маэды, и многие пали под этим натиском.

Все же Инутиё и его сыну удалось вывести из лагеря почти все свое войско, отделавшись незначительными потерями; дойдя до Сиоцу, они двинулись кружным путем через Хикиду и Имадзё и возвратились в крепость Футю. В ходе ожесточенного сражения, затянувшегося на два дня, лагерь, в котором после долгих мытарств обосновалось войско Маэды, казался мирным безмолвным лесом, одиноко высящимся посреди бушующей бури.

Что же изменилось в лагере Кацуиэ с прошлой ночи?

Кацуиэ отправил к Гэмбе шестерых посланцев. Все они вернулись, получив бесповоротный отказ. Кацуиэ понял, что больше ничего предпринять он не в силах, и отправился спать в глубоком отчаянии. Заснуть ему так и не удалось: ночь напролет он оплакивал горькие всходы, семена которых сам же и посеял, – сделав Гэмбу своим любимцем и питая к нему слепую привязанность. Он совершил величайшую ошибку, позволив родственным чувствам возобладать над освященными традицией отношениями между князем и его подданными.

Теперь Кацуиэ во всем разобрался. Именно Гэмба был виноват в том, что в Нагахаме взбунтовался Кацутоё, приемный сын Кацуиэ. И ему доводилось слышать, с какой грубостью и высокомерием вел себя Гэмба по отношению к Маэде Инутиё на поле битвы под Ното.

Видя эти недостатки племянника, Кацуиэ продолжал исключительно высоко ценить блестящие стороны его натуры.

– Оказалось, именно его достоинства могут оказаться для нас погибельными, – бормотал Кацуиэ, без сна ворочаясь в постели.

Тут замигали оставленные на ночь лампы, и из коридора донеслись торопливые шаги нескольких самураев. Мэндзю Сёскэ в соседней комнате и другие ночевавшие рядом сразу проснулись.

Услышав шаги и голоса, начальник ночного караула выбежал в коридор:

– Что происходит?

Тот из самураев, который взялся держать ответ, был явно не в себе и говорил так быстро, что слова сливались.

– В небе над Киномото полыхает зарево пожаров. Наши лазутчики только что вернулись с горы Хигасино…

– Говори короче! Только суть! – грубо прервал Мэндзю.

– Хидэёси прибыл из Огаки. Его войско подняло большой переполох в окрестностях Киномото, – выпалил самурай на одном дыхании.

– Хидэёси?

Взволнованные воины помчались в покои Кацуиэ, чтобы оповестить его о происходящем, но он и сам услышал обо всем и выскочил в коридор.

– Вы слышали, о чем они толкуют, мой господин?

– Слышал, – ответил Кацуиэ. Его лицо посерело еще больше, чем накануне вечером. – Хидэёси просто повторил прием, опробованный им в западных провинциях.

Как и следовало ожидать, Кацуиэ удалось сохранить хладнокровие, и он попытался успокоить своих ближайших сподвижников. Но куда ему было бежать от собственных мыслей? Он предостерегал Гэмбу, и, судя по тому, как он сейчас держался, едва ли не радовался своему предвидению. Вместе с тем он был отважным полководцем, которого некогда прозвали Злой Дух Сибата или Сибата, Разрывающий Оковы. Тем, кто внимал ему, стало жаль постаревшего воина.

– Я не могу больше полагаться на Гэмбу. Начиная с этой минуты, я беру командование на себя и обещаю, что предстоит славная сеча. Не робейте и оставьте всякие колебания. Мы должны радоваться тому, что Хидэёси наконец-то пришел к нам.

Окинув величавым взором своих людей, Кацуиэ уселся и принялся раздавать приказы. Вел он себя так, словно к нему вернулась молодость. До сих пор он рассматривал возможное появление Хидэёси как событие маловероятное, но едва эта туманная возможность стала явью и начала открыто грозить, все воинство пришло в смятение. Немало нашлось людей, покинувших свой пост, сказавшись больными, другие принялись нарушать приказы, а многие, охваченные паникой, просто бежали из войска. Хвастаться было нечем: из семитысячного войска у Кацуиэ оставалось не более трех тысяч человек.

И с этим-то войском он выступил из Этидзэна, будучи твердо уверен, что сумеет разгромить Хидэёси! Его воинам не пристало впадать в панику или бросаться в бегство при первой же угрозе со стороны Хидэёси.

Что довело их до срыва – воинов семитысячного войска? Лишь одно: отсутствие истинной воли в главнокомандующем. Конечно, поход Хидэёси свершился с невиданной и непредсказуемой быстротой, и это было особенно страшно. Поползли слухи, начались панические разговоры – отсюда и эта постыдная трусость.

Задумавшись над тем, в какое жалкое состояние пришло его войско, Кацуиэ впал не только в отчаяние, но и в бешенство. Скрежеща зубами, он разве что не плевал в лицо растерявшимся командирам. Люди ходили, сидели, стояли – и никак не могли успокоиться. Ему приходилось повторять свои приказы по два-три раза, и не было уверенности, что они будут исполнены или хотя бы услышаны.

– Что вы все бормочете? – вопрошал Кацуиэ, пытаясь привести людей в чувство. – Успокойтесь! Те, кто бросает посты или распространяет ложные слухи, только приумножают наши бедствия. Всякий, уличенный в молодушии, будет казнен, – добавил он, запугивая окончательно.

Горстка его приверженцев во второй раз рассыпалась по лагерю, объявляя командирам подлежащие неукоснительному исполнению приказы. Даже после этого далеко вокруг разносился срывающийся на крик голос Кацуиэ:

– Не страшитесь! Не теряйте голову!

Но попытки образумить людей только подливали масла в неразбериху.

Уже почти рассвело.

Боевые кличи и звуки ружейных выстрелов разносились над водами. Сражение перекинулось от подножия Сидзугатакэ на западный берег озера Ёго.

– Судя по тому, как идут дела, Хидэёси вот-вот сюда пожалует.

– Самое позднее – в полдень.

– С какой стати ему так медлить?

Трусость одних множила трусость других, и в конце концов паникой оказалось охвачено все войско.

– У него там, наверное, десять тысяч воинов.

– Да какое там десять! Все двадцать!

– Не говорите глупостей! Чтобы добиться таких успехов, необходимо тридцатитысячное войско!

Воины, охваченные страхом, торопливо делились новыми опасениями. По лагерю пополз слух, повергший воинов Сибаты вовсе в безысходное отчаяние.

– Маэда Инутиё перешел на сторону Хидэёси!

Теперь военачальники клана уже полностью утратили власть над войском. Кацуиэ взгромоздился на коня. Проехав по окрестностям Кицунэдзаки, он лично пробовал воодушевить воинов отдельных отрядов. Он решил, что должен делать это сам, не доверяя военачальникам и не отсиживаясь в ставке.

– Любой, кто без приказа вздумает покинуть лагерь, будет убит на месте! – кричал он. – Всех трусов ловить и пристреливать! Всех, кто распространяет ложные слухи, убивать без пощады!

Но развал войска зашел так далеко, что усилия Кацуиэ поднять боевой дух воинов пропадали втуне. Примерно половина семитысячного войска разбежалась, да и оставшиеся с трудом удерживались, чтобы не спрятаться или не удрать. Вдобавок воины утратили веру в главнокомандующего. А лишившись былого безоговорочного доверия, Злой Дух Сибата оказывался бессильным, и угрозы его оставались пустым звуком.

Прискакав назад в ставку, он увидел вражеское войско, готовое к атаке.

«Вот и мне пришел конец…» – подумал он. Окидывая взором смятое и смятенное войско, Кацуиэ осознал всю безвыходность положения, в котором очутился. Но неукротимый дух не оставлял его, повелевал мчаться навстречу неминуемой гибели. Когда рассвело, во всем лагере осталась только горстка людей, и лишь немногие из них были конными.

– Мой господин, сюда! Сюда, на мгновение! – Двое самураев возникли справа и слева от Кацуиэ, словно решив с двух сторон поддержать его крупное тело. – Вы так торопитесь? Это на вас не похоже!

Силой заставив Кацуиэ пройти сквозь бушующее скопище людей и лошадей, они вывели его из главных ворот храма и тут же обрушились с криками на других:

– Приведите коня! Торопитесь! Где конь нашего господина?

Кацуиэ и сам ни на мгновение не умолкал:

– Я не отступлю! Я – князь Кацуиэ! Я не убегаю с поля сражения!

В его яростных речах было больше отчаяния, чем гнева. Еще раз, уставившись на воинов свиты, поддерживавших его с двух сторон, он заорал на них:

– Что вы делаете? Почему вы не даете мне пойти в атаку? Что вы меня держите – сдерживайте лучше вражеский натиск!

Ему привели коня. Какой-то воин принес полководческое знамя с золотым гербом и встал рядом.

– Нам не сдержать вражеского напора, мой господин. Если вы погибнете, все пойдет прахом. Почему бы вам не возвратиться в Китаносё, чтобы, собравшись с мыслями, придумать путь к спасению?

Кацуиэ тряс головой и не переставая выкрикивал приказы, но окружившие князя вассалы силой усадили его в седло. Медлить было нельзя. И вдруг командир оруженосцев Мэндзю Сёскэ, до сих пор ничем не отличившийся на поле брани, бросился вперед и простерся ниц перед сидящим на лошади Кацуиэ.

– Прошу вас, мой господин! Позвольте мне поднять полководческое знамя!

Такая просьба означала одно: взявший знамя намеревался заступить на место главнокомандующего.

Сёскэ не произнес больше ни слова, так и остался на коленях, не сводя взгляда с Кацуиэ. По его внешнему виду нельзя было понять, что он стремится к смерти, к подвигам или славе; он выглядел точь-в-точь как всегда, как услужливый командир оруженосцев.

– Что это значит? Зачем тебе знамя?

Сидя верхом, Кацуиэ с изумлением глядел на Сёскэ. Да и окружающие были немало удивлены и тоже не сводили глаз с отважного юноши. Сёскэ не был любимчиком князя, напротив, мало к кому Кацуиэ относился столь холодно и пренебрежительно.

Кацуиэ, питавший против Сёскэ некое предубеждение, сознавал, что нелюбовь должна оказаться взаимной. И вдруг не кто иной, как презираемый Сёскэ, изъявил желание повести войско в бой!

Дыхание близкого и неизбежного поражения веяло над лагерем. Для Кацуиэ было невыносимо наблюдать, в каком смятении находятся его воины. А сколько трусов, побросав оружие, убежали куда глаза глядят! Ко многим из них Кацуиэ на протяжении долгих лет хорошо относился, одаривая и осыпая милостями. Подумав об этом и поглядев на молодого оруженосца, Кацуиэ не смог удержаться от слез.

О чем бы Кацуиэ сейчас ни думал, он легонько коснулся ногами в стременах боков своей лошади и, чтобы скрыть от постороннего взора свое смятение, бросил:

– О чем ты толкуешь, Сёскэ? Кому надлежит сегодня погибнуть – тебе или мне? Отойди в сторону! Прочь с дороги!

Сёскэ вывернулся из-под копыт лошади, но успел перехватить поводья.

– Тогда позвольте сопровождать вас!

Вопреки желанию Кацуиэ, Мэндзю последовал за ним по направлению к Янагасэ. Внезапно оруженосца окружили те, кто берег полководческий штандарт, и личные приверженцы Кацуиэ. Он оказался в середине большой группы всадников.

Передовой отряд войска Хидэёси уже прорвался через Кицунэдзаку и, не обращая внимания на сопротивление разрозненных частей и укреплений войска Сибаты, рванулся вдогонку за развевающимся вдали знаменем.

– Это Кацуиэ! Нельзя дать ему уйти!

Множество быстроногих копьеносцев устремились туда, где маячило знамя Кацуиэ.

– Здесь мы простимся, князь!

С этими словами военачальники, сопровождавшие Кацуиэ в бегстве, внезапно покинули его, развернули коней и бросились в самую гущу вражеских копьеносцев. Бой был неравен – скоро они, бездыханные, пали один за другим.

Мэндзю Сёскэ был с ними в этой короткой стычке, но сейчас он снова развернул коня и помчался за Кацуиэ, настигая его.

– Знамя… пожалуйста… передайте его мне!

Они только что миновали Янагасэ.

Кацуиэ на мгновение сдержал коня и принял из рук у одного из спутников полководческое знамя. С ним было связано много воспоминаний – оно следовало за ним из боя в бой, овеянное славой, как и его собственное прозвище Злой Дух Сибата.

– Вот оно, Сёскэ. Держи. И не оставляй моих самураев. – С этими словами он передал знамя Сёскэ.

Сёскэ, перегнувшись на скаку, ухватился за древко.

Он был вне себя от радости. Раз-другой торжественно взмахнув знаменем, он крикнул вслед удаляющемуся Кацуиэ:

– Прощайте, мой господин!

Кацуиэ, услышав эти слова, обернулся, но лошадь несла его прочь в сторону гор Янагасэ. Сейчас его сопровождали только десять всадников.

Знамя оказалось в руках Сёскэ, как он и просил, но в тот самый долгожданный миг Кацуиэ покинул его, бросив на прощанье:

– Не оставляй моих самураев!

Это прозвучало не просьбой, а приказом, и приказ гласил: Сёскэ и всем, кто окажется с ним рядом, суждено умереть.

Примерно тридцать человек тут же собрались под знаменем. Больше никто не выказал верности князю готовностью умереть за него на поле брани.

«Нет, остались все же достойные люди в клане Сибата», – подумал Сёскэ, с радостью всматриваясь в лица окруживших его людей.

– Вперед! Покажем им, что за счастье умереть в бою!

Передав знамя одному из самураев, Сёскэ выехал в первый ряд. Они мчались от горного селения Янагасэ в сторону северного гребня горы Тотиноки. Оставшись в числе не более сорока человек, воины проявили решимость и жажду сражаться – не в пример тому, что творилось утром под Кицунэдзакой.

– Кацуиэ умчался в горы!

– Похоже, он простился с жизнью и ищет случая умереть.

Как и следовало ожидать, летучие отряды, посланные Хидэёси вдогонку за Кацуиэ, стремились опередить друг друга.

– Нам нужна голова Кацуиэ!

Каждый норовил обскакать соперников и первым взобраться на гору Тотиноки. Подняв златотканое боевое знамя на вершине, воины Сибаты как завороженные следили за приближением врага: тот появлялся отовсюду, и там, где была тропа, и там, где ее не было. Число вражеских воинов с каждым мгновением возрастало.

– Еще есть время пустить по кругу прощальную чашу с водой, – сказал Сёскэ.

В немногие отпущенные им мгновения Сёскэ с товарищами набрали немного воды, сочащейся из расселин на вершине, и, сохраняя полное спокойствие, принялись готовиться к смерти. Сёскэ внезапно обратился к своим братьям Модзаэмону и Сёбэю.

– Братья, вам следует бежать и воротиться в нашу деревню. Если в нынешней битве суждено будет пасть нам троим, то не останется никого, кто сумел бы сохранить наше имя и позаботиться о матушке. Модзаэмон, ты старший из нас, именно тебе следует сохранить имя рода. Отправляйся домой, прошу тебя!

– Если младшие братья падут от руки врага, – возразил Модзаэмон, – то как сможет старший взглянуть в глаза матери и сказать ей: «Смотри, я вернулся». Нет, я останусь. Уходи ты, Сёбэй.

– Это невозможно! Это чудовищно!

– Почему?

– Если меня отправят домой и я предстану перед матушкой живым и невредимым, а здесь все погибнут, она едва ли этому обрадуется. И наш покойный отец сейчас взирает на нас из другого мира. Нет, если кто и вернется сегодня в Этидзэн, то только не я.

– Значит, мы умрем вместе!

Души братьев слились воедино перед лицом смерти, и все трое, не дрогнув, встали под знаменем.

Сёскэ больше не заговаривал с братьями о возвращении одного из них домой.

Они выпили прощальную чашу чистой родниковой воды и, почувствовав, что жажда миновала, разом повернулись туда, где вдали должен был находиться материнский дом.

Можно представить, о чем они в этот миг молились. Враг приближался со всех сторон, слышны были сейчас не только голоса воинов Хидэёси, но сами разговоры долетели до слуха.

– Береги знамя, Сёбэй, – нарочно громко произнес Сёскэ.

Он выдавал себя за Кацуиэ и не мог допустить, чтобы враг опознал его слишком рано.

Пять или шесть ружейных пуль просвистели у него над головой. Поняв, что час пробил, тридцать самураев клана Сибата воззвали к богу войны Хатиману и обрушились на врага.

Разбившись на три небольших отряда, они бросились в контратаку на наступающего противника. Воинам Хидэёси, тяжело дышавшим после трудного подъема по крутому склону, было непросто отразить нападение отчаянных смельчаков, бегом обрушившихся на них сверху. На головы воинов Хидэёси посыпались удары длинных мечей, копья вонзались им в грудь, горный склон сразу оказался усеян множеством трупов.

– Не торопитесь умирать! – воззвал Сёскэ и отступил за частокол временного укрепления.

Приказ есть приказ: за Сёскэ последовал его брат, не выпускавший из рук боевое знамя, за ним все остальные.

– Не зря говорится: пять пальцев по отдельности не так сильны, как единый кулак. Если наши немногочисленные воины будут сражаться порознь, они легко падут добычей врага. Наступаем мы или отступаем, всем держаться вместе, под знаменем!

Собрав все силы воедино, воины Сибаты снова выскочили из-за частокола и обрушились на врага, разя направо и налево мечами и копьями. Совершив стремительную вылазку, они столь же быстро отступили обратно за частокол.

Так они ввязывались в короткие стычки на истребление раз шесть-семь.

Потери наступающих насчитывали уже свыше двухсот человек. Время шло к полудню, солнце стояло высоко в небе, невыносимо пекло. Свежепролившаяся кровь быстро застывала на доспехах и шлемах, становясь похожей на черный лак.

Под боевым знаменем оставалось не больше десяти самураев. Их горящие глаза уже едва различали друг друга; все они были ранены в бою.

Стрела впилась Сёскэ в плечо. Поглядев, как заструилась по рукаву свежая кровь, он сам извлек стрелу из раны. Затем повернулся в ту сторону, откуда стреляли. За частоколом были видны верхушки множества шлемов – вражеские воины стремительно приближались. В зарослях бамбука раздался шум, словно мчалось стадо диких свиней.

В оставшиеся считанные мгновения Сёскэ обратился к соратникам:

– Мы отдали битве все силы, нам не в чем себя упрекнуть. Каждый сразил изрядное количество врагов и заслужил доброе имя. Позвольте мне умереть первому, заступив на место князя. Но не позволяйте боевому знамени коснуться земли – держите его высоко и передавайте друг другу!

И вот, навстречу пробирающемуся по зарослям бамбука врагу, окровавленные, идущие на смерть самураи еще раз взметнули свое знамя. Но и те, кто пришел за их головами, были отчаянными смельчаками. Они шли плечом к плечу, не дрогнув, с копьями наперевес, и показывали людям Сёскэ, что пришли убить их. А сам Сёскэ, повернувшись лицом к врагу, громко возопил, чтобы нагнать страху:

– Эй вы, мужланы, жалкие, низкородные людишки! Неужто вы осмелитесь думать о том, чтобы пронзить копьями тело князя Сибаты Кацуиэ?

Сёскэ выглядел демоном, никто не осмеливался противостоять ему. Нескольких самых отчаянных сразили копьями, их мертвые тела рухнули к его ногам.

Потрясенные бесстрашием Сёскэ и решимостью его соратников до смерти не выпустить из рук боевое знамя, даже самые отважные из воинов Хидэёси расступились и открыли героям спасительную тропу к подножию горы.

– Вот я! С горы спускается сам Кацуиэ! Если Хидэёси где-нибудь поблизости, пусть посмеет встретиться со мною – на коне, один на один! Выходи, Обезьяна! Хватит прятаться! – кричал Сёскэ, спускаясь по крутой тропе.

Только что он нанес смертельную рану какому-то самураю в тяжелых доспехах. Его старшего брата Модзаэмона убили; младший – Сёбэй – сражался на длинных мечах с вражеским воином – и они одновременно зарубили друг друга насмерть. Тело Сёбэя рухнуло к подножию огромного валуна.

Рядом с ним оказалось и знамя. Прежде золотое, оно было сплошь залито кровью.

И вот бесчисленное множество врагов подступило к Сёскэ с двух сторон по тропе – сверху и снизу. Каждый из них, потрясая копьем, стремился захватить знамя и отрубить голову тому, кого они принимали за князя Кацуиэ.

Каждый не столько сражался, сколько в неукротимом рвении мешал другим. В этой суматошной схватке, один против всех, смертью героя пал Мэндзю Сёскэ.

Красивый двадцатипятилетний самурай, он не был в чести у таких людей, как Кацуиэ и Гэмба, был сдержан, задумчив, изящен, любил науки. Но сейчас его чистое и прекрасное лицо оставалось скрытым под забралом.

– Я убил Сибату Кацуиэ! – торжествующе закричал один из вражеских воинов.

– Вражеское знамя захвачено нашими руками! – возликовал другой.

Похвальба победителей неслась со всех сторон, шум стоял такой, что, казалось, содрогается сама гора.

Но люди Хидэёси еще не подозревали, что отрубленная ими голова принадлежит вовсе не Сибате Кацуиэ, а всего лишь Мэндзю Сёскэ, командиру оруженосцев.

– Мы убили Кацуиэ!

– Я держал в руках голову властителя Китаносё!

Хвастливые крики сотрясали воздух:

– Знамя! Вражеское знамя! И голова! Голова самого Кацуиэ!