Текст книги "Честь самурая"

Автор книги: Эйдзи Ёсикава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 83 страниц)

ЗАВЕЩАНИЕ ХАМБЭЯ

Осада крепости Мики длилась уже три года, а последние шесть месяцев войско Хидэёси полностью блокировало крепость. Чем же питаются нынче Бэссё Нагахару и его сторонники? Как им удается выжить? На эти вопросы никто не находил ответа. Уж не чудо ли это? Иногда воинам Хидэёси начинало казаться, будто в живучести вражеских воинов и впрямь есть нечто сверхъестественное. Схватку терпения и упорства войско Оды явно проигрывало. Казалось, что вражеские воины едва ли не бессмертны: обстрелы, атаки, штурмы и призывы сдаться не производили на них никакого впечатления.

Гарнизон в три тысячи пятьсот воинов был отрезан от источников продовольствия и питьевой воды. Уже к середине первого месяца защитники крепости согласно всем расчетам должны были умереть голодной смертью. Однако месяц закончился, а крепость по-прежнему держалась. И так месяц за месяцем. Сейчас уже начался третий.

Хидэёси видел, как измотано его войско, но старался скрывать все возрастающую тревогу. Только всклокоченная борода и глубоко запавшие глаза главнокомандующего выдавали волнение и усталость, вызванные затянувшейся осадой.

«Я просчитался, – решил Хидэёси. – Знал, конечно, что они сумеют постоять за себя, но не предполагал, что их упорства хватит на столь продолжительное время. Похоже, исход сражения решают не только численное превосходство и логические выкладки!»

Наступил пятый месяц, принеся с собою сезон дождей. Горные дороги под дождевыми потоками превратились в бурные водопады, а пересохшие было рвы вновь доверху наполнились мутной водой. И теперь, когда люди передвигались по горам, утопая в грязи, осада, которая в последнее время вроде бы начала приносить кое-какие результаты, вновь зашла в тупик.

Курода Камбэй, припадая на раненную во время побега из крепости Итами ногу, которую так и не залечил, то и дело поднимался на невысокий холм, чтобы осмотреть передовую линию осады. Он кривил рот в горькой усмешке, думая о том, что ему, возможно, суждено остаться хромым до конца своих дней.

Видя, с какой стойкостью преодолевает последствия ранения его друг, Хамбэй забыл о собственной немощи и преисполнился ничуть не меньшего рвения. Да, Хидэёси собрал под своим крылом незаурядных людей. И каждый раз, обращая взор на одного из этих героев, он не мог совладать со слезами волнения, застилавшими глаза. В ставке у него царило полное единство мнений. Только поэтому боевой дух войска еще не утонул в местной трясине. Конечно, они топчутся здесь уже полгода, зато в последнее время защитники крепости Мики начали выказывать первые признаки слабости. Хидэёси не раз выручала острота ума Камбэя, и он в шутку, хотя и с явным восхищением, называл своего помощника чертовым калекой, но в глубине души относился к нему с величайшим уважением.

Но вот уже закончился сезон дождей, миновало знойное лето, и в начале восьмого месяца дохнула прохладой осень. Хамбэю стало заметно хуже – похоже было, что бедняге уже никогда не доведется облачить свое немощное тело в боевые доспехи.

«Похоже, меня оставило само Небо, – сетовал Хидэёси. – Хамбэй, такой молодой и способный, умирает. Неужели судьба не отпустит ему еще хотя бы немного времени?» Он чуть ли не все время проводил с занемогшим другом в его хижине, однако нынешним вечером главнокомандующего отвлекли важные неотложные дела, а между тем состояние Хамбэя ухудшалось с каждым часом.

Над вражескими крепостями в Такано и на горе Хатиман сгустилась вечерняя мгла. Приближалась ночь, но с окрестных гор доносилось все более частая ружейная стрельба.

«Должно быть, этому чертовому калеке опять неймется, – подумал Хидэёси. – Ему не следовало бы так глубоко врезаться во вражеские порядки».

Хидэёси беспокоился о Камбэе, который предпринял яростную атаку и до сих пор не возвратился в ставку. Вдруг на тропе послышались приближающиеся шаги, и через мгновение он увидел простершуюся перед ним фигуру.

– Сёдзюмару? – с удивлением воскликнул Хидэёси.

Прибыв в лагерь на горе Хираи, сын Камбэя уже успел принять участие в нескольких вылазках. В самое короткое время из беспечного ребенка он превратился даже не в подростка, а в маленького, но отважного воина. Примерно неделю назад, когда здоровье Хамбэя резко ухудшилось, Хидэёси велел Сёдзюмару за ним присматривать.

– Я уверен, что больному гораздо приятней будет видеть тебя у своей постели, чем кого бы то ни было другого, – сказал он мальчику. – Я бы и сам с радостью взял на себя этот труд, но боюсь, что он расстроится, решив, будто излишне обременяет меня, и почувствует себя еще хуже.

Для Сёдзюмару Хамбэй был и наставником, и вторым отцом. И он, не снимая боевых доспехов, сидел у постели больного день и ночь, готовя Хамбэю целительные снадобья и стараясь предупредить малейшие его желания. И вот сейчас Сёдзюмару подбежал к Хидэёси и с самым несчастным видом пал ниц. Сердце Хидэёси сжалось от недоброго предчувствия.

– Почему ты плачешь, Сёдзюмару?

– Пожалуйста, простите меня, – ответил Сёдзюмару, размазывая по лицу слезы. – Князь Хамбэй до того слаб, что не может говорить; возможно, он не доживет до полуночи. Не соблаговолите ли вы посетить его?

– Он при смерти?

– Боюсь, что да.

– И это подтвердил лекарь?

– Да. Князь Хамбэй на днях строжайше запретил мне докладывать вам о его состоянии, но лекарь и вассалы князя рассудили по-иному. Они уверены, что он вот-вот простится с этим миром, и я решил сообщить вам об этом.

Хидэёси мысленно уже смирился с неизбежным.

– Сёдзюмару, побудь здесь вместо меня, – распорядился он. – Скоро, как мне кажется, сюда должен возвратиться твой отец из боя в Такано.

– Мой отец сражается в Такано?

– Он руководит боем из паланкина.

– Так, может быть, мне лучше отправиться прямо туда? Принять у отца командование войском и попросить его прибыть к смертному одру господина Хамбэя?

– А ты рассуждаешь мудро. Так и поступи, если у тебя хватит мужества.

– Пока господин Хамбэй еще дышит, мой отец непременно захочет быть рядом с ним, – сказал Сёдзюмару. И, схватив копье, слишком большое для такого малыша, поспешно удалился в направлении темнеющей на горизонте гряды холмов.

Хидэёси, проводив мальчика взглядом, быстро пошел к хижине, в которой находился Такэнака Хамбэй. Как раз в это мгновение над ее кровлей взошла бледная луна. Возле постели больного дежурил лекарь, здесь же собрались и вассалы Хамбэя. Хижина представляла собой самую обыкновенную лачугу, но грубые циновки были застланы белыми покрывалами, а угол отгораживала раздвинутая ширма.

– Хамбэй, вы слышите меня? Это я, Хидэёси. Как вы себя чувствуете?

Хидэёси присел на краешек постели, глядя на покоящееся на подушке лицо друга. Может быть, такой эффект создавался из-за полумрака, но ему показалось, что лицо Хамбэя, подобно драгоценному камню, источало сияние. От одного вида Хамбэя Хидэёси захотелось разрыдаться.

– Скажите-ка, лекарь, – спросил он, – как наш больной?

Лекарь промолчал в ответ, давая понять, что смерть Хамбэя – это вопрос времени. А Хидэёси так хотелось услышать хоть какие-нибудь обнадеживающие слова.

Больной шевельнул рукой, видимо узнав голос Хидэёси, и, открыв глаза, едва слышно задал какой-то вопрос одному из своих слуг. Тот поспешил ответить:

– Его светлость нашли время посетить вас… побыть с вами в этот час…

Хамбэй кивнул, а затем показал что-то жестом.

Слуга, не поняв, чего хочет хозяин, вопросительно взглянул на лекаря, но тот лишь недоуменно пожал плечами.

И только Хидэёси понял, о чем именно просил Хамбэй.

– Вы хотите сесть? Не лучше ли вам остаться лежать? – обратился он к другу, уговаривая его, точно капризное дитя.

Хамбэй отрицательно покачал головой и еще раз показал слуге, чтобы тот помог ему приподняться. Соратники бережно попытались усадить его, но Хамбэй отстранил их и медленно поднялся с постели.

Как зачарованные, затаив дыхание, следили за ним Хидэёси, лекарь, вассалы и слуги. С трудом сделав несколько шагов к середине комнаты, Хамбэй с достоинством опустился на тростниковую циновку. Заострившимися плечами, худыми коленями, тонкими руками он сейчас напоминал девочку. Сжав губы, он отвесил такой низкий поклон, что присутствующим почудилось, будто его позвоночник вот-вот переломится пополам.

– Нынешним вечером мне пришла пора проститься с вами. Хочу поблагодарить вас за все милости, за все великодушие, проявленное по отношению ко мне за долгие годы, – тихо заговорил Хамбэй. Затем он на мгновение замолчал, собираясь с силами, и продолжил: – Листья падают или зеленеют, живут или умирают… Если вдуматься, краски весны и осени наполняют собой всю вселенную. Мне был по душе этот мир. Мой господин, мы с вами связаны кармой, поэтому вы и были так добры ко мне. Оглядываясь в прошлое, я сожалею не о своем участии в ваших деяниях, а лишь о том, что сумел оказать вам слишком ничтожную помощь.

Его голос стал тоньше нити, но речь струилась непрерывно. Затаив дыхание, присутствующие внимали этому скорбному откровению. Хидэёси сидел прямо, понурив голову, положив руки на колени, и внимательно слушал, боясь пропустить хотя бы слово. Всем известно: прежде чем погаснуть, лампа разгорается особенно ярко. Так и перед Хамбэем в этот краткий миг жизнь вновь предстала во всем разноцветье красок. Он продолжил говорить, отчаянно стараясь донести до Хидэёси свои последние мысли.

– Все события… все события и перемены, которые доведется претерпеть миру впоследствии… Я благословляю все это. Япония сейчас на пороге великих перемен. Мне бы очень хотелось поглядеть на то, что станет с нашим народом, но отмеренный мне земной срок уже на исходе, и этому желанию не дано сбыться. – Его речь постепенно становилась все более и более четкой, чувствовалось, что он вкладывает в слова свои последние силы. Одышка мешала говорить, но он упорно продолжал: – Но… мой господин… вы, вы сами не верите собственному предназначению. Не понимаете, что не случайно родились именно в это переломное время. Пристально всматриваясь в вас, читая у вас в душе, я не нахожу там честолюбия, достаточного для правителя всего народа. – Здесь Хамбэй на мгновение прервался. – До сих пор такая скромность шла вам на пользу и всем была по вкусу. Возможно, неучтиво напоминать вам об этом, но когда вы были в услужении у князя Нобунаги, вы вкладывали всю душу в эту службу, а когда стали самураем, то превыше всего поставили самурайский долг. Однако вы никогда не предавались несбыточным мечтам и не примеряли свои способности и силы к должности, вами еще не полученной. Этого я больше всего и опасаюсь. В соответствии с вашим образом мыслей вы, получив задание покорить западные провинции, непременно их покорите и будете вполне удовлетворены. Но не упустите из виду главное, позабыв о собственном высоком предназначении.

В хижине было так тихо, что казалось, будто Хамбэй остался в полном одиночестве. Хидэёси, застыв, слушал умирающего друга.

– Но… способность распоряжаться судьбами всего мира нуждается в развитии, потому что это воистину дар Небес. Соперничающие князья сражаются друг с другом за власть, похваляясь тем, что никому другому, кроме одного из них, не удастся вывести мир из хаоса и избавить людей от вечных несчастий. Но вот погиб обладавший столькими замечательными способностями Кэнсин, вот отошел в мир иной Сингэн из Каи. Великий Мотонари, владевший всеми западными провинциями, прощаясь с этим миром, завещал своим наследникам не переоценивать собственные силы и возможности, а два клана, Асаи и Асакура, сами добровольно вступили на гибельную тропу. Кто же решит этот великий вопрос раз и навсегда? У кого найдется воля, способная создать культуру новой эры, причем такую культуру, которую воспримет весь народ? Таких людей можно пересчитать по пальцам одной руки.

Хидэёси внезапно поднял голову, и сияние, исходящее из глаз Хамбэя, казалось, омыло его лицо. Хамбэй был при смерти, да и сам Хидэёси не знал, разумеется, сколько времени ему отпущено в этом мире. На какое-то мгновение их взгляды встретились и слились перед лицом самой Вечности.

– Я знаю, что в глубине души вы испытываете смущение, слыша такие речи, потому что состоите на службе у князя Нобунаги, и хорошо понимаю ваши чувства. Но Провидение ясно указало, какую именно – и сколь трудную – задачу надлежит решить Нобунаге. Ни вы, ни князь Иэясу по природе своей не способны переломить сегодняшнее состояние дел, у вас не хватило бы уверенности в себе, чтобы смело шагнуть навстречу превратностям судьбы. Вряд ли кто-либо, кроме князя Нобунаги, смог бы решительно вести страну в нынешней смуте. Но все это вовсе не означает, будто Нобунага сумеет обновить ее, добиться мира. Захватив западные провинции, атаковав Кюсю и умиротворив Сикоку, вы не добьетесь порядка в стране, четыре сословия не прекратят взаимные распри, свет новой культуры не возгорится, не будет заложен краеугольный камень процветания для грядущих поколений.

Хамбэй давно и глубоко размышлял над этими вопросами, черпая мудрость из классической философии Древнего Китая, сравнивая перемены, происходящие в современном ему мире, с прежними историческими событиями.

На протяжении долгих лет, проведенных на службе у Хидэёси, он набрасывал мысленные контуры грядущего развития для всей Японии, до поры до времени сохраняя свои выводы в тайне. Уж не избранник ли Хидэёси Небес, спрашивал он себя. Но с какой же стати? Коротая с ним день и ночь, Хамбэй не раз наблюдал за его стычками с супругой, за неприхотливыми радостями, не раз слышал от него вздор, а сравнивая своего господина с вождями других кланов, вроде бы не замечал за ним ни малейшего превосходства. И все же Хамбэй не раскаивался в том, что состоит на службе у этого человека и принес ему в жертву половину собственной жизни – наоборот, он был счастлив тому, что Небо послало ему такого князя, и считал, что только в служении ему и обретает смысл его собственная жизнь.

«Если этот князь выполнит ту роль, которая, как я надеюсь, уготована ему самой природой, и достигнет в будущем высочайших вершин, – думал Хамбэй, – моя жизнь тоже не пропадет понапрасну. Мои собственные представления об Истине и Добре воплотятся в его грядущих деяниях и станут законом для всего мира. И тогда люди скажут, что я хоть и жил недолго, но успел оправдать свое предназначение!!»

– Вот и все, – продолжил он, – мне нечего больше сказать. Пожалуйста, мой господин, поберегите себя хорошенько. Прошу, верьте в собственную незаменимость и действуйте с удвоенным рвением после того, как меня не станет.

Едва Хамбэй закончил свою речь, как грудь его опала, тонкие руки бессильно повисли. Он пошатнулся и ничком упал на пол. Струйка крови побежала по циновке, стекаясь в лужицу, напоминавшую цветок распускающегося пиона.

Хидэёси метнулся к больному и поднял его голову; кровь залила уже грудь и живот Хамбэя.

– Хамбэй! Хамбэй! Зачем ты покидаешь меня? Зачем уходишь? Что мне отныне делать без тебя? Как сражаться? – И Хидэёси горестно зарыдал, не заботясь о том, как воспримут его порыв окружающие.

Смертельно бледное лицо Хамбэя обмякло, его голова покоилась на коленях у Хидэёси.

– Да, друг мой, отныне тебе ни о чем уже не придется беспокоиться, – горестно произнес князь.

Рожденные на рассвете умирают до заката, рожденные вечером – до рассвета. Это вполне соответствует буддийскому пониманию непостоянства всего сущего, поэтому многие были удивлены тем, что смерть Хамбэя повергла Хидэёси в пучину отчаяния. В конце концов, он был воином и находился на поле сражения, где каждое мгновение ведется счет павшим, где люди уходят в мир иной так же легко, как осенний ветер срывает с ветвей листья. Но горе Хидэёси было столь велико, что окружающие чувствовали себя оглушенными и подавленными. Немалое время прошло, прежде чем он пришел в себя, как ребенок после горячки, медленно и бережно поднял невесомое тело Хамбэя со своих коленей и, двигаясь, точно слепой, опустил его на белое покрывало, застилавшее ложе, продолжая нашептывать усопшему другу какие-то слова, словно тот мог его услышать.

– Даже если бы тебе был отпущен двойной или тройной срок обычной человеческой жизни, ты не успел бы исполнить и половины задуманного, настолько высоки, непомерно высоки, были твои замыслы и надежды. Ты не хотел умирать. Да и любой другой на твоем месте тоже не захотел бы этого. Верно, Хамбэй? Но ты, столько дел не успевший довести до конца, с каким огорчением, с каким разочарованием от них отказываешься!

Как сильно любил сейчас Хидэёси умершего! Вновь и вновь принимался он горестно стенать над бездыханным телом Хамбэя. Он не складывал молитвенно рук и не взывал к Небесам, но беспрестанно обращался к телу со все новыми и новыми речами.

Только что прибыл Камбэй, узнавший от сына, что Хамбэй при смерти.

– Я опоздал? – взволнованно спросил он у первого же встречного, идя по лагерю со стремительностью, удивительной для хромого.

В хижине он нашел Хидэёси, с покрасневшими глазами сидящего у ложа, с остывшим, бездыханным телом Хамбэя. Камбэй, глухо застонав, опустился на корточки, точно ему разом отказались служить и душа, и тело. Окаменев от горя, сидели Хидэёси и Камбэй, глядя на мертвого друга.

Сгустилась мгла, но они не зажгли огня. Белые покрывала, на которых возлежал мертвец, казались снежным полем на горном склоне.

– Камбэй, какая потеря! – нарушил в конце концов молчание Хидэёси, и голос его звучал так, словно вырывалось из его души само горе. – Я знал, что это скоро случится, и все равно…

Камбэй по-прежнему молчал, не в силах ответить, и казался сейчас оглушенным. Наконец он совладал с собой и заговорил:

– Не могу поверить. Он прекрасно себя чувствовал всего полгода назад. И вдруг – такой исход… – После долгой паузы он продолжил: – Однако хватит! Нельзя же вечно сидеть здесь и плакать! Эй, кто-нибудь, принесите лампу! Нужно обмыть тело и прибрать в помещении. Нам предстоит похоронить Хамбэя с подобающими воину почестями.

Пока Камбэй отдавал слугам распоряжения, Хидэёси ушел. Когда люди принялись убирать покойного при мерцающем свете ламп, кто-то нашел под подушкой у Хамбэя письмо, написанное двумя днями ранее и адресованное Камбэю.

На следующее утро Хамбэя похоронили на горе Хираи. Осенний вечер печально колыхал траурные флаги.

Камбэй показал предсмертное письмо Хамбэя Хидэёси. Ни жалоб, ни сетований на судьбу! Речь в нем шла только о великом предназначении Хидэёси и о соображениях по поводу предстоящих боевых операций.

«И даже если тело мое умрет и превратится в скелет, схороненный в глубине земли, стоит только моему господину вспомнить обо мне и о моих рассуждениях, как душа моя воспрянет перед господином и станет служить ему даже из могилы».

И теперь, узнав о заветных чаяниях своего вассала, Хидэёси вновь не смог удержаться от слез.

Камбэй осмелился дать ему совет:

– Мой господин, вам пора сдерживать столь бурные проявления горя. Пожалуйста, дочитайте письмо до конца и вдумайтесь в смысл того, что там сказано. Князь Хамбэй составил план взятия крепости Мики.

Камбэй всегда относился к Хидэёси с глубочайшей преданностью, но сейчас в его голосе послышались нотки нетерпения: слишком уж откровенно проявлял Хидэёси свои чувства, истинному полководцу вести себя так не подобает.

В письме Хамбэя говорилось, что крепость Мики падет в течение ближайших ста дней. Он настойчиво предостерегал не решать исход осады мощным штурмом, ибо это повлечет за собой напрасные потери, и предлагал следующее:

«В крепости Мики нет воина, во всех отношениях более безупречного, чем военачальник Гото Мотокуни. На мой взгляд, он не из тех вояк, что не задумываются над судьбами страны и бездумно бросаются в гущу боя. Перед началом нынешней кампании мы с ним несколько раз встречались и беседовали в крепости Гимэдзи, так что нас можно, пожалуй, назвать приятелями. Я написал ему письмо, в котором попросил объяснить сложившееся положение вещей его князю Бэссё Нагахару. Если князь Нагахару правильно воспримет соображения Гото, то непременно догадается сдать крепость и попросить у нас мира. Но для того чтобы этот замысел сработал, необходимо, учитывая человеческую природу, дождаться подходящего часа. Лучшим временем для этого будет, как мне представляется, поздняя осень, когда опавшие листья устилают землю, луна одиноко бродит по небу, темному и холодному, а сердца воинов щемит тоска по отцам, матерям, сестрам, братьям, женам и детям, и они, вопреки своему долгу, начинают душою рваться домой. Защитники крепости уже ослаблены недоеданием. Поняв, что близится зима, а вместе с нею и смерть, они со всей остротой ощутят обреченность и безнадежность собственного положения. Пойти на приступ в такую пору – означало бы дать им превосходную возможность сразиться и умереть геройской смертью, прихватив с собою в последний путь через горные вершины смерти множество противников. Но если вы воздержитесь от атаки и, выждав еще чуть-чуть, давая им возможность все тщательно обдумать, направите соответствующие послания князю Нагахару и его вассалам, тогда, я убежден, они сдадутся еще до окончания этого года».

Камбэй заметил, что Хидэёси усомнился в замысле Хамбэя, и поспешил высказать свою точку зрения.

– Дело в том, что Хамбэй перед смертью несколько раз упоминал этот замысел в разговорах со мной, но тогда подходящее время для его выполнения еще не настало. Если будет угодно моему господину, я готов отправиться в крепость Мики и встретиться с Гото.

– Нет, погоди-ка. – Хидэёси покачал головой. – Мы ведь прошлой весной прибегли к точно такому же плану – попробовали подступиться к одному из крепостных командиров – и не получили никакого ответа. А позже выяснилось, что, когда наш посланец предложил Бэссё Нагахару сдаться, его командиры и воины так рассвирепели, что разорвали несчастного на куски. А Хамбэй предлагает в своем предсмертном письме поступить точно так же. Если нас постигнет неудача, то мы лишь продемонстрируем противнику свою слабость.

– Не согласен. Мне кажется, Хамбэй не зря подчеркнул, насколько важно начать действовать в нужную минуту, с учетом человеческой природы. И мне представляется, что сейчас как раз и настало такое время.

– Ты так думаешь?

– Я в этом совершенно уверен.

Тут мужчины, прервав разговор, прислушались к звукам, доносившимся из-за полога шатра. В хор хорошо знакомых им голосов командиров и военачальников неожиданно влился женский голос. Это прибыла сестра Хамбэя Ою. Прознав о том, что брат ее опять тяжело заболел, она немедленно выехала из Киото в сопровождении всего лишь нескольких слуг. Одержимая желанием еще раз повидаться с братом перед его кончиной, Ою поспешила на гору Хираи, но дорога оказалась трудной, и она, увы, прибыла слишком поздно.

Как показалось Хидэёси, женщина, почтительно склонившаяся сейчас перед ним, разительно переменилась. Как только он заговорил с нею, Камбэй и оруженосцы поспешили удалиться из шатра, оставив их наедине. Вначале Ою плакала, не в силах поднять на Хидэёси глаз. Хотя она истосковалась по нему за время долгой разлуки, но сейчас, оказавшись рядом, не смела подойти к своему господину.

– Ты уже знаешь о смерти Хамбэя?

– Да, – кивнула она.

– Тебе придется смириться с этим, ничего не поделаешь.

Тело Ою сотрясали рыдания.

– Прекрати плакать, – сказал Хидэёси в растерянности, не зная, что предпринять. Хотя сейчас в шатре никого, кроме них двоих, не было, но слуги стояли за пологом, и его смущала мысль о том, что их могут услышать.

– Давай сходим к Хамбэю на могилу, – предложил Хидэёси и повел Ою прочь от лагеря.

По горной тропе они поднялись на вершину небольшого холма.

Ледяной осенний ветер гудел в ветвях одинокой сосны, под которой виднелась горка свеженасыпанной земли. Сверху, отмечая место могилы, лежал один-единственный большой камень. Когда-то под этой сосной расстилали тростниковую циновку, и они втроем, Камбэй, Хамбэй и Хидэёси, любуясь луной, коротали здесь время за дружеской беседой.

Ою прошлась по склону и сорвала несколько поздних цветков, чтобы украсить ими могилу. Затем она подошла к холмику и постояла возле него, уже не плача. Здесь, в горах, травы и деревья, тронутые тленом поздней осени, преподавали наглядный урок того, что смерть, как и жизнь, есть всеобщий закон вселенной. Осень сменяется зимой, зима – весной: в природе нет места ни жалобам, ни слезам.

– Мой господин, у меня к вам просьба… – Ою повернулась к Хидэёси. – И я хочу обратиться с нею здесь, на могиле моего брата.

– Слушаю тебя.

– Наверное, вы и сами догадываетесь…

– Догадываюсь, – подтвердил он.

– Соблаговолите разрешить мне удалиться. Мой брат, я уверена, обрадуется, пусть он и в земле.

– Умирая, Хамбэй сказал, что его дух будет служить мне и из глубины могилы. Так могу ли я не удовлетворить просьбу той, о ком он безмерно заботился, пока был жив? Поступай, как тебе подсказывает сердце.

– Благодарю вас. Я всего лишь выполняю его предсмертную волю.

– И куда ты направишься?

– В храм, что в одном отдаленном селении, – ответила Ою и вновь заплакала.

Ою получила на память прядь волос покойного брата и всю его одежду. Женщине не подобало надолго оставаться в военном лагере, и уже на следующий день Ою приготовилась к долгому путешествию.

– Я пришла попрощаться. Пожалуйста, очень прошу вас, берегите себя, – сказала она Хидэёси.

– Задержись в лагере еще на пару деньков, – попросил князь.

Последующие несколько дней Ою провела в стоящей особняком ото всех других хижине, молясь о душе усопшего брата. Время шло, а она не получила от Хидэёси ни единой весточки. В горах уже властвовала зима, и холодные дожди вперемешку со снегом сбивали с деревьев последнюю листву. И вот, в первую ночь, когда на чистом небе засияла луна, в хижину к Ою пришел княжеский оруженосец.

– Его светлости угодно повидаться с тобой. Он просил, чтобы ты сегодня же вечером закончила все приготовления к отъезду, а сейчас поднялась на холм к могиле князя Хамбэя.

Собираться в дорогу Ою было недолго, и она направилась к могиле брата в сопровождении Куматаро и двух слуг. Деревья стояли уже совсем голые, трава почернела. В лунном свете земля под ногами казалась белой, как будто ее сковало льдом.

Один из полудюжины оруженосцев, сопровождавших Хидэёси, оповестил его о прибытии Ою.

– Благодарю тебя, Ою, за то, что ты пришла, – учтиво начал Хидэёси. – С того дня, как мы с тобою виделись в последний раз, у меня было так много дел, что не нашлось минутки навестить тебя. В последние дни стоят холода, и тебе, наверное, было очень одиноко.

– Я решила провести остаток своих дней в удаленном селении, так что одиночество меня не страшит.

– Надеюсь, ты будешь молиться за душу Хамбэя. И знай: где бы ты ни поселилась, нам с тобой, я уверен, уготована новая встреча. – Он повернулся к могиле Хамбэя под сосной. – Ою, я здесь для тебя кое-что приготовил. Сомневаюсь, что когда-нибудь впредь мне удастся послушать твою прелестную игру на кото. Давным-давно ты была вместе с Хамбэем, помнишь, когда мы вели осаду крепости Тётэйкэн в Мино. Ты играла на кото, услаждая слух наших воинов, вражеских же воинов твоя игра лишала сил, и они в конце концов поспешили сдаться. Если ты поиграешь сейчас, то, мне кажется, это будет достойным даром душе Хамбэя и навсегда останется драгоценным воспоминанием для меня. А кроме того, если ветер донесет твою игру до стен вражеской крепости, музыка тронет сердца ее защитников, они вспомнят о своей человеческой природе, поймут, что их смерть окажется бессмысленной, и, возможно, сдадутся. Это будет великая победа, которой порадовался бы и сам Хамбэй.

И он подвел ее к сосне, где на тростниковой циновке лежало кото.

После трехлетней осады воины западных провинций, привыкшие посматривать на остальных жителей страны свысока, считая тех людьми суетными и безнравственными, превратились в жалкие тени.

– Мне все равно, погибнуть сегодня или завтра, но не хотелось бы умереть от голода! – в сердцах воскликнул один из защитников крепости.

Они впали сейчас в такое отчаяние, что героическая смерть в бою осталась для них единственной надеждой. Им приходилось глодать лошадиные кости, есть мышей-полевок, древесную кору и корни, а предстоящей зимой они намеревались варить похлебку из тростниковых татами и питаться глиной со стен. Они поддерживали друг друга взглядами запавших глаз, исполненные решимости пережить и эту зиму. И только в ходе немногочисленных стычек, когда им приходилось отбивать вражеские атаки, эти измученные люди забывали о голоде и усталости и сражались насмерть.

Но на протяжении уже двух недель вражеские отряды не приближались к стенам крепости, и подобное пренебрежение досаждало ее защитникам куда больше, чем самый отчаянный штурм. С закатом крепость погружалась в непроглядную тьму, столь глубокую, что казалось, будто она проваливается в болотную трясину. Фонарей защитники не зажигали. Весь рыбий жир, все запасы растительного масла шли только в пищу. Почти всех ласточек и даже воробьев, прежде стайками порхавших среди ветвей в крепости, уже изловили и съели. А новые почему-то перестали прилетать сюда, словно зная заранее, что в стенах крепости их ждет горькая участь. Люди убили столько ворон, что им никак не удавалось подманить и поймать оставшихся. Биение сердца учащалось, стоило воинам услышать в темноте звук, похожий на шорох крота. Тут же начинал выделяться желудочный сок, и они с отвращением признавались друг другу:

– Живот болит так, словно его вывернули наизнанку.

Нынешним вечером луна была особенно красива, но защитники крепости, глядя на небо, испытывали лишь досаду из-за того, что ее нельзя сбить на землю и съесть. Опавшие листья усеяли здешние крыши и ворохом лежали возле главных ворот. Кто-то из воинов принялся жадно жевать их.

– Вкусно? – спросили у него.

– Вкусней, чем солома, – отозвался тот, подбирая с земли новую пригоршню листьев. Но вдруг, перегнувшись пополам, он жестоко закашлялся, и его вырвало.

– Военачальник Гото! – выкрикнул кто-то, и воины невольно приосанились.

Гото Мотокуни, старший советник клана Бэссё, неторопливым шагом приблизился к расположившимся во дворе воинам.

– Есть о чем доложить?

– Нет, военачальник.

– Вот как? – Гото показал им стрелу. – Нынешним вечером эту стрелу выпустили в крепость из вражеского лагеря. К ней было привязано письмо, в котором мне предлагается встретиться с одним из военачальников князя Хидэёси Куродой Камбэем. Встретиться здесь и сейчас.

– Так, значит, сегодня прибудет Камбэй! Изменник, предавший своего господина и перешедший на сторону Оды. Он не достоин звания самурая. Пусть только покажется, и мы заставим его умереть мучительной смертью.