Текст книги "Честь самурая"

Автор книги: Эйдзи Ёсикава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 83 страниц)

ВЕРНЫЙ ДРУГ

Кацуиэ чудом удалось избежать смерти, но все его войско оказалось уничтожено. До нынешнего утра золотое знамя клана Сибата развевалось в окрестностях Янагасэ; теперь там в гордом одиночестве реяло знамя Хидэёси. Оно ослепительно сверкало под яркими солнечными лучами, наводя трепет на всех, кому довелось его видеть, и словно утверждало необратимость происшедшего. А то, что произошло, нельзя было не назвать триумфом мудрости и силы.

Многочисленные знамена и стяги войска Хидэёси, реющие вдоль всех дорог и высящиеся в чистом поле, свидетельствовали о величии одержанной им победы. Их было такое множество, и они так тесно соседствовали, что издали казались сплошной золотой лентой.

Войско принялось за трапезу. Боевые действия начались на рассвете и затянулись на восемь с лишним часов. Едва лишь воины утолили голод, войско получило приказ немедленно выступить в поход. Теперь путь лежал на север.

Дойдя до перевала Тотиноки, воины увидели перед собой на западе Цуругу. До простиравшихся на севере гор провинции Этидзэн было рукой подать.

Солнце уже клонилось к западу, небо и землю заливал ослепительный и многокрасочный свет, способный затмить великолепие самой яркой радуги. Лицо Хидэёси, обгоревшее под солнцем, было багрово-красного цвета. Хотя, взглянув на полководца, трудно было догадаться, что он не спал несколько ночей подряд. Казалось, он просто забыл, что человеку иногда нужно поспать. Неудержимо и безостановочно продвигаясь вперед, он так и не распорядился о привале. В это время года стоят самые короткие ночи. Еще засветло основное войско встало на ночлег в Имадзё, уже в провинции Этидзэн. Но передовой отряд пошел дальше – ему было предписано продвинуться до Вакимото, что означало еще два ри пути, тогда как тылы остановились на ночлег в Итадори, примерно на том же расстоянии позади основного войска. Таким образом, вся армия Хидэёси рассредоточила свои порядки на расстояние в четыре ри.

Этой ночью Хидэёси позволил себе глубоко и безмятежно заснуть. Настолько глубоко, что ему не мешал крик многочисленных в здешних горах кукушек.

«Назавтра мы захватим крепость Футю, – уже засыпая, подумал Хидэёси. – Но как отнесется к нашему прибытию Инутиё?»

И чем, интересно, все это время он занимался? В полдень накануне он со своим войском был примерно в тех же местах, где разыгралось решающее сражение, но, не дождавшись захода солнца, увел войско в крепость Футю, принадлежащую его сыну.

– Благодарение богам, ты жив и в безопасности, – сказала жена Инутиё, выйдя встретить мужа.

– Позаботься о раненых. Мною ты сможешь заняться позже.

Инутиё даже не снял доспехов и не скинул с ног сандалий. В глубокой задумчивости он неподвижно застыл у крепостных ворот. Его оруженосцы тоже были здесь. Выстроившись в ряд за спиной господина, они ждали его решения.

И вот в крепость одно за другим внесли укрытые знаменами тела воинов Маэды, павших в сегодняшнем сражении. Затем настал черед раненых: их или вносили на носилках, или они входили сами, тяжело опираясь о плечи соратников.

Клан Маэда потерял тридцать с лишним человек, что, конечно, не шло ни в какое сравнение с потерями кланов Сибата и Сакума. В храме зазвонил колокол, солнце все больше клонилось к западу, дым и запахи стряпни донеслись с кухни и разошлись по всей крепости. Воинам было приказано ужинать. Однако им не разрешили расходиться по крепости и окрестностям: каждая часть держалась возле своего командира, как будто войско по-прежнему находилось на поле боя.

Страж от главных ворот возвестил:

– К крепостным воротам прибыл властитель Китаносё!

– Что? Кацуиэ? – в изумлении пробормотал Инутиё.

Такой поворот событий оказался для него совершенно неожиданным. Ему была невыносима мысль принять этого человека, уже превратившегося в беглеца и изгнанника. Какое-то время Инутиё размышлял, не зная, что предпринять, а затем сказал:

– Что ж, выйду приветствую его.

Инутиё вместе с сыном вышел из внутренней цитадели. Пройдя последней лестницей, он оказался в темном коридоре, ведущем к главным воротам. Вдогонку за Инутиё устремился один из его личных слуг, человек по имени Мураи Нагаёри.

– Мой господин, – прошептал Мураи.

Инутиё испытующе посмотрел на него.

Мураи торопливо зашептал ему на ухо:

– Прибытие сюда князя Кацуиэ – ни с чем не сравнимый счастливый случай. Если вы убьете его и пошлете его голову князю Хидэёси, ваша былая дружба будет восстановлена безо всяких затруднений.

Инутиё внезапно ударил Мураи в грудь.

– Замолчи, – грозно прорычал он.

Мураи отшатнулся, стукнувшись спиной о дощатую стену, и едва не рухнул наземь. Смертельно побледнев, он сохранил достаточное присутствие ума, чтобы не подняться немедленно на ноги, но и не присесть на пол.

Пристально глядя на него, Инутиё заговорил с гневом и презрением:

– Прошептать князю на ухо безнравственное, подлое и трусливое слово, нечто такое, о чем стыдно думать, – это бесчестный поступок. Ты считаешь себя самураем, но Путь Воина тебе не знаком. Каким негодяем надо быть, чтобы отрубить голову человеку, униженным просителем стучащемуся в твои ворота, и только за тем, чтобы обеспечить будущее своему клану! Убить Кацуиэ, с которым я плечом к плечу сражался много лет!

Оставив трепещущего Мураи, Инутиё стремительно направился к главным воротам, чтобы встретить Кацуиэ. Князь вместо оружия сжимал в руке обломок копья, но сам, похоже, ранен не был – только лишь утомлен и безмерно одинок.

Поводья его лошади перехватил Тосинага, первым выбежавший навстречу гостю. Восемь самураев, прибывшие вместе с Кацуиэ, остались за воротами. Так что прибыл он сюда один…

– Весьма признателен. – Обратившись с вежливыми словами к Тосинаге, Кацуиэ спешился. Поглядев Инутиё прямо в глаза, он произнес во весь голос, не скрывая презрения к самому себе: – Нас победили! Нас просто разбили!

Ко всеобщему удивлению, Кацуиэ был в хорошем расположении духа. Возможно, он просто держался с подобающим спокойствием, но был далеко не так горестен и унижен, как это представлял себе Инутиё. Так или иначе, общаясь с побежденным, Инутиё стремился выказать куда большую сердечность, нежели это было ему свойственно. Тосинага понимал чувства, владеющие отцом, и стремился вести себя так же. Он помог беглецу снять с ног залитые кровью сандалии.

– Кажется, будто я вернулся домой.

Сердечность к попавшему в беду человеку успокаивает его и заставляет забыть подозрительность, смягчает бушующий в душе гнев. Сердечность – единственное, что позволяет ему надеяться, будто он не погиб окончательно и бесповоротно.

Оттаяв, Кацуиэ принялся поздравлять отца и сына со своевременным бегством с поля сражения.

– Вина за страшное поражение падает только на меня. Поневоле я навлек неприятности и на вас, но, надеюсь, вы меня простите. – Извинений от него никто не ждал. – Я вернусь в Китаносё и сумею исправить собственные ошибки, чтобы впоследствии не пришлось ни о чем сожалеть. Надеюсь, у вас найдется для меня миска рису и чашка чаю.

Злой Дух Сибата превратился в Будду Сибата. Даже Инутиё не удалось удержаться от слез.

– Принесите рису и чаю, – распорядился он. – Да поживее! И сакэ тоже.

Самым трудным для него было придумать и произнести хотя бы какие-то слова, способные утешить несчастного беглеца. Он понимал: что-нибудь сказать все равно придется.

– Говорят, вся жизнь воина состоит из побед и поражений. Если вы сумеете принять случившееся несчастье, не забывая о предопределении, то вынуждены будете признать, что гордость одержанной победой есть первый шаг на пути к неизбежному поражению, а горечь поражения – первый шаг навстречу предстоящей победе. Вечный круговорот возвышений и падений, который и есть человеческая судьба, не должен служить источником преходящих радостей и печалей.

– Именно поэтому я не оплакиваю ни сегодняшнего поражения, ни переменчивости воинского счастья, – отозвался Кацуиэ. – Мне жаль только своего доброго имени. Но, Инутиё, отдых отвлекает от мрачных мыслей. В конце концов, все и впрямь предопределено заранее.

Для Кацуиэ, каким он слыл – да и был – раньше, подобные рассуждения звучали неслыханно. Он и впрямь, похоже, не испытывал ни отчаяния, ни стыда.

Когда принесли сакэ, Кацуиэ с удовольствием выпил и, предполагая, что эта чашка для него – прощальная, угостил отца и сына Маэда. Он удовольствием отведал все бесхитростные кушанья, которые предложил Инутиё.

– Никогда еще еда не казалась мне такой вкусной, как нынче. И поверьте, я не забуду вашей доброты.

С этими словами Кацуиэ решил удалиться.

Инутиё, отправившийся проводить его до ворот, сразу обратил внимание на то, что лошадь Кацуиэ выдохлась. Призвав оруженосца, он распорядился привести своего серого в яблоках рысака и предложил его Кацуиэ.

– Оставьте волнения, – сказал Инутиё. – Мы сумеем продержаться до тех пор, пока вы не окажетесь у себя в Китаносё.

Кацуиэ собрался отъехать, но затем, словно внезапно вспомнив что-то, развернулся на месте и обратился к гостеприимному хозяину:

– Инутиё, вы с Хидэёси дружите давным-давно, еще с времен вашей юности. Раз уж война приняла такой оборот, я освобождаю вас от вашего долга приверженца по отношению ко мне.

Таковы были последние слова, сказанные им Инутиё. Когда он произносил их, сидя верхом, на его лице и в голосе не было ни малейшего признака криводушия. Столкнувшись с такой душевной щедростью, Инутиё низко поклонился Кацуиэ. Очертания всадника и коня в проеме крепостных ворот казались кромешно-черными под кровавыми лучами заходящего солнца. Жалкое воинство, насчитывающее восемь всадников и десять пеших воинов, выступило в сторону Китаносё.

Несколько всадников на всем скаку въехали в крепость Футю. Новости, доставленные ими, скоро стали известны всем, кто находился в стенах внутренней цитадели.

– Враг встал лагерем в Вакимото. Но там только передовой отряд. Сам князь Хидэёси остановился в Имадзё, так что нынешней ночью едва ли следует ожидать атаки.

Хидэёси безмятежно проспал всю ночь – вернее, полночи – в Имадзё, на следующий день на рассвете покинул лагерь основного войска и помчался в Вакимото.

Кютаро вышел приветствовать князя. Тут же по его приказу был поднят полководческое знамя, чтобы возвестить всем, что в расположение передового отряда прибыл главнокомандующий.

– Что произошло этой ночью в крепости Футю? – осведомился Хидэёси.

– Там не сидели сложа руки.

– Укрепляют оборону крепости? Что, клан Маэда хочет воевать?

Не получив ответа на вопрос и поняв, что придется отвечать самому, Хидэёси посмотрел в сторону Футю. И вдруг, обернувшись к Кютаро, приказал поднять войско.

– Вы собираетесь принять командование на себя? – спросил Кютаро.

– Разумеется.

Хидэёси кивнул с таким безмятежным видом, словно перед ним открывалась широкая и ровная дорога. Кютаро поспешил передать его слова другим военачальникам и распорядился трубить в раковину, провозглашая сбор. Вскоре войско было построено в походном порядке.

Путь до Футю отнял менее двух часов. Войско вел Кютаро, тогда как Хидэёси скакал где-то в середине боевых порядков. Вскоре они увидели крепостные стены Футю. Среди обитателей и защитников крепости при виде подошедшего противника началось сметение. Со смотровой площадки на крыше внутренней цитадели до войска Хидэёси и расшитого золотом полководческого знамени было, казалось, рукой подать.

Войско еще не получало приказа останавливаться. А поскольку сам Хидэёси находился в середине колонны, то ни у кого не было сомнений, что предстоит немедленно начать осаду.

Подойдя к главным воротам крепости Футю, войско Хидэёси, подобное неудержимо накатывающейся речной волне, перестроилось журавлиным клином. На время все пришло в движение, на месте оставалось только знамя.

В этот миг стены крепости заволокло пороховым дымом ружейного залпа.

– Отойди, Кютаро! – распорядился Хидэёси. – Подальше от стен! Огня не открывать, к бою не изготавливаться! Удалитесь на безопасное расстояние и держитесь походным порядком!

Кютаро отступил, стрелки в крепости прекратили огонь. Но боевой дух обеих сторон был так высок, что схватка могла начаться в любое мгновение.

– Эй, кто-нибудь! Поднять боевое знамя и выйти на двадцать кэнов передо мной! – распорядился Хидэёси. – Сопровождающие не понадобятся, в крепость отправлюсь я один.

До тех пор он не открывал своих намерений, а эти слова произнес неожиданно для всех, оставаясь в седле. Не обращая внимания на тревогу, охватившую его сподвижников, Хидэёси тронул поводья и помчался к крепостным воротам.

– Погодите, мой господин! Я поеду впереди!

Один из самураев, как и было приказано, подхватил знамя и бросился вперед, сумев на несколько шагов опередить Хидэёси. Но не успел он пройти и десятка кэнов, как из крепости раздалась пальба, причем метили не столько в самого самурая, сколько в знамя.

– Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Выкрикивая во весь голос эти слова, Хидэёси стремительно мчался навстречу пулям, как стрела, выпущенная из лука.

– Это я, Хидэёси! Вы что, меня не узнали?

Доехав до ворот, он выхватил из-за пояса золотой полководческий жезл и взмахнул им перед защитниками крепости.

– Здесь Хидэёси! Прекратить огонь!

Крепость пришла в полное замешательство. Двое стрелков, отпрянув от бойницы, расположенной у ворот, раскрыли створки.

– Князь Хидэёси?

Происходящее казалось настолько невероятным, что оба воина были слегка не в себе, как сонные. Хидэёси узнал обоих. Он спешился и пошел им навстречу.

– Воротился ли князь Инутиё? – осведомился он, затем добавил: – Пребывают ли он и его сын в добром здравии?

– Да, мой господин, – отозвался один из воинов. – Оба вернулись домой целыми и невредимыми.

– Прекрасно! Я чрезвычайно рад узнать это. Займитесь моим конем!

Передав поводья воинам, Хидэёси прошел в ворота столь же непринужденно, как если бы он возвращался к себе домой, окруженный собственными челядинцами.

Защитников крепости – а людей там было много – потрясло мужественное поведение князя; у многих из них закружилась голова. Навстречу Хидэёси поспешили Инутиё и его сын. Приблизившись на расстояние, приличное для беседы, Хидэёси заговорил с Инутиё тоном старого друга после долгой разлуки.

– Добро пожаловать!

– Инутиё! Что это ты затеял?

– Да ничего особенного, – смеясь, ответил Инутиё. – Входи, располагайся, будь гостем!

Инутиё вместе с сыном возглавил шествие и повел Хидэёси во внутреннюю цитадель. Намеренно пройдя мимо парадного входа, они отворили калитку, ведущую в сад, и проводили дорогого гостя прямо во внутренние покои, по дороге предлагая полюбоваться красными ирисами и белыми азалиями.

Именно так и надлежало встретить близкого друга семьи, и Инутиё вел себя по отношению к Хидэёси точь-в-точь как в те времена, когда они жили в соседних домах, разделенных лишь забором.

И вот Инутиё пригласил Хидэёси войти в дом.

Однако Хидэёси огляделся по сторонам, явно не собираясь скидывать с ног соломенные сандалии.

– Что это за домик – кухня? – осведомился он. Когда Инутиё ответил утвердительно, Хидэёси направился туда. – Хочу повидаться с твоей женой. Она там?

Инутиё оторопел. Он хотел ответить, что, если Хидэёси угодно повидаться с его женой, он немедленно призовет ее сюда, но времени на это у него не оставалось. И он спешно попросил Тосинагу проводить гостя на кухню.

Послав сына вдогонку за Хидэёси, Инутиё помчался по коридору, чтобы успеть предупредить жену.

Больше всех изумились повара, стряпухи и посудомойки. Перед ними предстал откуда ни возьмись низкорослый самурай явно высокого чина, одетый в персикового цвета плащ поверх боевых доспехов. Держался он с такой непринужденностью, словно был членом хозяйского семейства.

– Эй! Где тут госпожа Маэда? Объясните мне, где она, – воззвал он к кухонной челяди.

Никто не мог понять, кто он таков и откуда взялся. Люди уставились на Хидэёси, словно не веря глазам своим, но, заметив золотой жезл и отделанный драгоценными каменьями меч гостя, поспешили преклонить колени и головы перед важным посетителем. Наверняка он был высоким вельможей, но никто в доме Маэды прежде его не видел.

– Госпожа Маэда, где же вы? Это я, Хидэёси! Выйдите, не прячьтесь!

Жена Инутиё присматривала за поварами, когда ей сообщили о неожиданном посещении. Она вышла к Хидэёси в переднике и с высоко подобранными рукавами. Увидев князя, она на мгновение застыла.

– Должно быть, мне это снится, – пробормотала она, придя в себя.

– Давненько мы не виделись, моя госпожа. Я рад застать вас в таком же добром здравии, как и всегда.

Стоило Хидэёси шагнуть ей навстречу, как госпожа Маэда встрепенулась, быстро развязала шнурки на высоко подобранных рукавах и простерлась ниц перед гостем на дощатом полу.

Хидэёси запросто уселся на пол рядом с нею.

– Первое, о чем я хочу поведать, моя госпожа, будет вот что: ваша дочь и женщины в Химэдзи успели хорошо подружиться. Пожалуйста, не извольте тревожиться по этому поводу. И хотя во время недавних сражений вашему супругу пришлось пережить несколько мучительных минут, он каждый раз принимал правильное решение относительно того, наступать ему или отступать, и можно сказать, что клан Маэда вышел из войны непобежденным.

Госпожа Маэда, стоя на коленях и прикасаясь лбом к полу, сложила перед собой руки.

Вошел отправившийся на поиски жены Инутиё. Он увидел Хидэёси.

– Здесь неподобающее место, чтобы принять тебя по достоинству. Прежде всего прошу: сними сандалии и встань с земляного пола.

Муж и жена приложили все усилия убедить Хидэёси перейти с земляного пола на деревянный, но он их не послушал, продолжал вести себя и беседовать с прежней непринужденностью.

– Я спешу в Китаносё, и прохлаждаться тут у вас просто нет времени. Не слишком ли я злоупотреблю вашей добротой, если попрошу миску риса?

– Нет ничего проще! Но почему бы вам не передохнуть здесь?

Хидэёси и не подумал снять сандалии и расслабиться.

– В другой раз. Сегодня мне следует поспешить.

И мужу, и жене были прекрасно известны как достоинства Хидэёси, так и его недостатки. В их дружбе не было наигрыша и притворства. Жена Инутиё вновь засучила рукава и вернулась к хлопотам по кухне.

Здесь готовили на всех обитателей крепости. Великое множество посудомоек, стряпух, поваров и даже чиновников принимали участие в приготовлении пищи или же надзирали за этим делом. Но и сама госпожа Маэда была большой мастерицей готовить; нынешняя спешка не могла служить ей помехой.

Весь нынешний день и день накануне она провела, заботясь о раненых и следя, чтобы их хорошо кормили. Но и в дни меньших тревог и событий она всегда сама приходила на кухню и лично стряпала для мужа. Сейчас клан Маэда правил целой провинцией. В дни нищей молодости в Киёсу, когда их сосед Токитиро жил не богаче и не бедней, чем они, женщины двух семейств часто наведывались друг к другу, чтобы одолжить меру риса, щепотку соли или немного масла для вечерней лампы. В те дни о достатке, в котором жили их соседи, можно было догадаться по свету, горевшему вечером в окнах.

«Эта женщина ничуть не меньше заботится о своем муже, чем Нэнэ обо мне», – подумал Хидэёси. За недолгое время, что выдалось ему на размышления, жена Инутиё успела приготовить два или три блюда и, взяв в руки поднос, сама подавала еду к столу.

Крепость Футю была расположена на западе страны в холмистой местности. В саду окруженная несколькими соснами, высилась небольшая беседка. Слуги расстелили полотно на лужайке возле беседки и уставили его подносами с яствами и кувшинчиками с сакэ.

– Могу ли я предложить вам что-нибудь поизысканнее, чем миска риса? Несмотря на всю спешку? – осведомилась жена Инутиё.

– Нет-нет. Пусть лучше ваш супруг и сын разделят со мной эту трапезу.

Инутиё сел напротив Хидэёси, а Тосинага взялся разлить сакэ. Хозяева и гость могли бы пройти в беседку, но предпочли остаться снаружи. В ветвях сосен шумел ветер, но они его не замечали.

Хидэёси выпил всего одну чашечку сакэ, но зато поспешно съел две миски риса, приготовленного женой Инутиё.

– Вот я и сыт. Боюсь показаться бесцеремонным, но не дадите ли вы мне чаю?

Догадываясь, что такая просьба рано или поздно последует, в беседке все приготовили заранее. Жена Инутиё торопливо зашла туда и, вернувшись, подала Хидэёси чайник и чашку.

– Отлично, моя госпожа, – произнес Хидэёси, отпив из чашки, и посмотрел на жену Инутиё так, словно собирался попросить совета. – Конечно, я доставил вам много хлопот, но сейчас вдобавок ко всему мне хотелось бы отнять у вас на некоторое время вашего муженька.

Жена Инутиё рассмеялась от души:

– Отнять моего муженька? Давненько, друг мой, не слышала я от вас этих слов!

Теперь уж рассмеялись и Хидэёси с Инутиё, а первый добавил:

– Послушай ее, Инутиё! Женщина если уж на что осерчает, то запомнит обиду навсегда. Она конечно же сразу вспомнила, как я уводил тебя на совместные попойки. – Передавая чайник, Хидэёси вновь рассмеялся. – Но сегодня нам предстоит иное дельце, чем раньше, и если моей госпоже не будет угодно отказать мне в этом намерении, то, я убежден, и супруг ее противиться тоже не станет. Мне и в самом деле хочется, чтобы он поехал со мной в Китаносё. А ваш сын прекрасно сумеет позаботиться о своей матушке.

Поняв, что под общий смех и разговоры важное дело улажено, Хидэёси быстро разъяснил присутствующим подробности своего замысла.

– Мне бы хотелось, чтобы ваш сын остался здесь, а Инутиё поехал со мной. Когда дело доходит до сражения, ему не сыщется равных. В тот счастливый день, когда мы завершим войну и вернемся, я буду счастлив погостить у вас несколько дней. Мы отправляемся в путь завтра на рассвете. Теперь позвольте попрощаться.

Все семейство проводило его до входа в кухню. По дороге жена Инутиё сказала:

– Князь Хидэёси, вы распорядились, чтобы Тосинага остался и присмотрел за матерью. Но я не чувствую себя старой, беспомощной и одинокой. В крепости полным-полно самураев, и никому не вздумается напасть на нас.

Инутиё был согласен с женой. Быстрым шагом идя к выходу, Хидэёси и семейство Маэда наскоро обговорили час завтрашнего выступления и прочие необходимые подробности.

– Значит, в следующий раз вы непременно у нас погостите. Я буду ждать, – сказала жена Инутиё, прощаясь с Хидэёси.

Ее муж и сын проводили Хидэёси до главных крепостных ворот.

Хидэёси простился с семейством Маэда и вернулся к себе в лагерь. Как раз в это время сюда привели пленников – двух высокопоставленных людей клана Сибата. Одним из них оказался Сакума Гэмба. Другим – Кацутоси, приемный сын Кацуиэ. Обоих поймали в горах, когда они пытались добраться до Китаносё. Гэмба был изранен. В летнюю жару самая тяжкая из его ран воспалилась и грозила заражением крови. В случае крайней надобности и в полевых условиях самураи обрабатывают такие раны китайской полынью, и Гэмба, остановившись в горной хижине, добыл у крестьян полынь и приложил ее к открытой ране.

Пока Гэмба занимался самоисцелением, крестьяне успели тайно посовещаться и решили, что за выдачу таких важных людей, как Гэмба и Кацутоси, Хидэёси наверняка щедро вознаградит их. В ту же ночь они окружили хижину, в которой спали беглецы, связали их, как свиней, и поволокли в лагерь Хидэёси.

Услышав об этом, Хидэёси не слишком обрадовался. Вопреки надеждам горцев на награду, он велел жестоко наказать их.

На следующий день Хидэёси в сопровождении Инутиё и его сына помчался, погоняя коня, в сторону крепости Кацуиэ в Китаносё. Вместе с ними выступило и войско. К полудню столица Этидзэна заполнилась вражескими воинами.

Тем временем вожди кланов Токуяма и Фува сообразили, куда дует ветер, и многие приверженцы этих кланов прибыли просить пощады в лагерь Хидэёси.

Хидэёси разбил лагерь на горе Асиба, распорядившись обложить крепость Китаносё настолько плотной осадой, чтобы через нее и муха не пролетела. Как только крепость попала в осаду, корпусу под началом Кютаро было приказано разрушить один из участков во внешней деревянной стене. Затем близко к каменной стене подвели пленных Гэмбу и Кацутоси.

Ударили в боевой барабан, причем так громко, чтобы барабанный бой непременно донесся до слуха Кацуиэ, укрывшегося в стенах крепости.

– Если тебе хочется попрощаться с приемным сыном и с племянником, то выйди наружу и скажи все, что желаешь, прямо сейчас!

Это обращение повторяли дважды или трижды, но из крепости не доносилось ни звука. Кацуиэ не пожелал попрощаться с родственниками, осознавая, что это будет для него невыносимой мукой. И все прекрасно понимали, что цель Хидэёси – сломить боевой дух защитников крепости.

На протяжении ночи в лагере Хидэёси появлялись все новые перебежчики из числа защитников крепости, и сейчас в ее стенах оставалось не более трех тысяч человек, включая тех, кто был не в состоянии держать оружие.

Гэмба и Кацутоси попались живыми, и Кацуиэ, размышляя о подобном бесчестье, осознавал, что и ему пришел конец. Непрестанно били вражеские барабаны. С приходом тьмы деревянная стена оказалась полностью разрушена, все подступы к крепости кишели людьми Хидэёси, подобравшимися к внутренним стенам уже на расстояние в каких-то сорок – тридцать кэнов.

Тем не менее во внутренней цитадели царило относительное спокойствие. Смолкли ближе к вечеру вражеские барабаны. Наступил вечер, настала ночь. Из крепости и в крепость сновали военачальники – что могло бы это означать, как не переговоры о мире? Возможно, речь шла о том, чтобы оставить жизнь князю Кацуиэ, хотя обсуждалась и сдача на милость победителя. Защитники крепости терялись в догадках и не могли отличить истину от слухов и сплетен.

Когда настала тьма, внутреннюю цитадель, погрузившуюся в чернильную тьму, празднично осветили изнутри. Осветили также северный бастион и западную цитадель. Яркие огни были зажжены даже на башнях, где самые смелые из воинов несли ночную стражу, с нетерпением ожидая начала битвы.

В стане атакующих недоумевали: что происходит в крепости? Но эта загадка скоро разрешилась. Воинам Хидэёси стал слышен барабанный бой и нежное пение флейты. Доносились голоса, с протяжным северным выговором выпевающие слова старинных народных песен.

– Люди в стенах крепости понимают, что пошла их последняя ночь, они решили устроить прощальный пир. Прискорбно!

Воины Хидэёси поневоле жалели несчастных обитателей крепости. Ведь и внутри ее, и снаружи находились приверженцы одного и того же клана Ода. Среди воинов Хидэёси не было ни единого, кто не знал о былых заслугах Кацуиэ. Тоскливое неблагополучие охватило почти всех.

В крепости Китаносё давали прощальный пир. Собралось свыше восьмидесяти человек – все члены семьи и старшие соратники клана. В середине восседала жена Кацуиэ с дочерьми, а за стенами ждал своего часа неумолимый враг.

– В таком тесном кругу мы не собирались и на празднование Нового года! – заметил кто-то из гостей, и вся семья отозвалась на эту шутку веселым смехом. – На рассвете начнется первый день нашего пребывания в ином мире. Так что нынче, еще в этом мире, надо отпраздновать канун Нового года!

Было зажжено столько ламп и так много слышалось веселых смеющихся голосов, словно этот пир был таким же, как все остальные. И только присутствие вооруженных и облачившихся в доспехи воинов бросало мрачную тень на всеобщее веселье.

Особенный блеск и очарование вечеру придавали изысканные наряды и тщательно набеленные и нарумяненные личики госпожи Оити и трех ее дочерей. Младшей из трех сестричек было всего десять лет, и, глядя, как радостно это дитя вкушает от обильных яств, прислушивается к шумным беседам, дразнит старших сестер, – глядя на это, даже испытанные воины, ничуть не страшащиеся неизбежной кончины, торопились отвести взгляд.

Кацуиэ изрядно выпил. Каждый раз, когда он произносил здравицу в честь кого-нибудь из присутствующих, с уст его срывалось слово, говорящее о бесконечном одиночестве:

– Если бы Гэмба был сейчас с нами!

А когда кто-нибудь заводил в присутствии Кацуиэ речь о неудаче, которую потерпел Гэмба, властитель Китаносё прерывал его сразу же:

– Не надо упрекать Гэмбу! Вина за происшедшее полностью падает на меня. Когда я слышу, как обвиняют Гэмбу, мне становится не по себе.

Кацуиэ позаботился, чтобы сакэ за пиршественным столом не иссякало. Часть его он переслал стражам на башнях, сопроводив угощение запиской: «Проститесь с эти миром как должно. Пришло время вспомнить любимые стихи».

С башен доносилось пение стражников, а пиршественный зал переполняли веселые голоса. Барабаны били прямо напротив почетного места, на котором восседал Кацуиэ, серебряные веера танцовщиков очерчивали изящные узоры в воздухе.

– Давным-давно князь Нобунага сам охотно исполнял танцы и пытался заставить меня делать то же, но мне было неловко, потому что я вовсе не умею танцевать, – заметил Кацуиэ. – Какая жалость! Знать бы заранее, что мне предстоит нынешняя ночь, и я постарался бы разучить хотя бы один танец!

В глубине души он еще тосковал по безвременно погибшему князю Оде. Но было во всем этом и нечто иное. Несмотря на то что Кацуиэ попал в безвыходное положение – из-за одного-единственного воина со сморщенным лицом старой обезьяны, – он втайне надеялся умереть достойной смертью.

Сейчас ему было пятьдесят три года. Достигнув к этому возрасту высокого звания, он, при других условиях, был бы вправе рассчитывать на блистательное будущее. Теперь он рассчитывал лишь на блистательную гибель на Пути Воина.

Всем пирующим не по одному разу подали чашку сакэ. Все пили помногу, и крепостные подвалы изрядно опустели. Люди пели под барабанный бой, плясали с серебряными веерами, обменивались громогласными приветствиями и шутками. Но ничто из происходящего не могло развеять царящую в зале гнетущую печаль.

Время от времени наступало ледяное молчание. Мерцающий свет горящих ламп озарял пирующих смертельной бледностью, причиною которой было отнюдь не выпитое сакэ. Наступила полночь, а пир все длился. Дочери госпожи Оити, усталые и заскучавшие, прильнули к матери и погрузились в дремоту. Младшая положила голову на колени матери и безмятежно уснула. Притрагиваясь к волосам дочери, госпожа Оити не могла удержаться от слез. Заснула и вторая дочь – та, что постарше. Лишь старшая – Тятя, – похоже, понимала, какие чувства переживает мать, и знала, что означает нынешнее пиршество. И все же ей удавалось сохранять хладнокровие.

Все три девочки были красивы и лицом походили на мать, но Тяте куда в большей степени, чем сестрам, были присущи тонкие черты старинного рода Ода. И любому, кто смотрел сейчас на нее, становилось грустно от мысли, как она хороша, молода и что ее в ближайшем времени ожидает.

– Она так невинна, – внезапно произнес Кацуиэ, взглянув на безмятежное личико младшей дочери госпожи Оити. И он заговорил с женою о судьбе девочек. – Ваше происхождение, моя госпожа, известно: вы доводитесь сестрой покойному князю Нобунаге. В браке со мной вы состоите менее года. Лучше всего вам будет взять дочерей и вместе с ними покинуть крепость еще до рассвета. Я прикажу Томинаге проводить вас в лагерь Хидэёси.