Текст книги "(не) измена, (не) развод (СИ)"
Автор книги: Евгения Серпента
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
(не) измена, (не) развод
Евгения Серпента
Глава 1
– А теперь еще раз и спокойно, пожалуйста, – попросила Рита. – А то ни фига не понятно, но очень интересно.
Я покосилась на спящую Марусю, села в кресло и поняла, что сил моих больше нет. Все это напоминало триллер, где героиня просыпается в незнакомом доме рядом с незнакомым мужиком, уверяющим, будто он ее муж, а она точно знает, что в жизни никогда его не видела. Захотелось закрыть глаза, уйти обратно в сон и не просыпаться.
– Ладно, давай я, – пришла на помощь Рита. – У Егорчика четвертая группа, у тебя первая, а у Маньки…
– Тоже первая, чего по законам генетики быть не может.
Я на самом деле закрыла глаза и увидела все это так, словно отмотала пленку на неделю назад…
Двенадцать часов мучений остались позади. Маруся благополучно появилась на свет. Пожилая тетечка-неонатолог торжественно выкатила ей две апгаровские десятки – почти как орден.
– Умничка девочка, – одобрила то ли меня, то ли ее. – Сейчас возьмем немного крови из пуповинки на анализ. Проверим, нет ли резус-конфликта. И группу заодно. Это экспресс-тест, три минуты – и готово.
У меня был отрицательный резус, у Егора положительный, поэтому несколько раз за беременность я сдавала кровь на антитела, все было в порядке.
Папаша держал дочку на руках и блаженно улыбался. Я тоже улыбалась – расслабленно и счастливо. Но через три минуты это царство улыбки разлетелось вдребезги от озадаченного «хм».
– Люба, дай другой тест, – попросила врач акушерку.
– Что-то не так? – испугалась я.
– Наверно, бракованный, – пробормотала она, сдвинув брови.
Но и второй результат не развеял ее удивления.
– Вы не будете возражать, если мы и вам тесты сделаем? – спросила она нас с Егором. – Уточним?
– Можете сказать, в чем дело? – нахмурился Егор.
– У ребенка первая группа, – после паузы ответила врач. – В карточке написано, что…
– Твою же мать! – процедил он сквозь зубы и бросил на меня косой взгляд. Не просто косой, а похожий на удар лезвием. – Мне двадцать раз делали. Четвертая группа плюс. Ну давайте, берите.
Биолог без объяснений сразу понял, в чем дело. Я хоть и была от всех этих дел очень далека, но общее представление тоже имела.
Не могло быть первой группы крови у ребенка, родившегося от матери с первой и отца с четвертой. Только вторая или третья. Вот так и палятся неверные жены.
Прикол в том, что Егору я не изменяла. Да, он у меня был не первым. И даже не вторым. Но последние мои отношения закончились еще до нашего знакомства. Мы встречались девять месяцев и четыре года были женаты. Вот так и поверишь в мифическую телегонию – ересь, вливающую, что каждый половой партнер женщины, особенно первый, оказывает влияние на наследственные признаки ее потомства от нового партнера. Ну или что меня усыпили, изнасиловали, а я и не заметила.
Бред, абсурд!
Наши анализы только подтвердили то, что и так было известно. У меня первая отрицательная, у Егора четвертая положительная.
– Прекрасно… – он отошел к окну.
– Егор, это твой ребенок, – проблеяла я жалко, как будто оправдывалась. – Я тебе не изменяла. Не знаю, почему так... получилось.
Врач и акушерка переглянулись. Им явно было неловко.
– Мы девочку заберем пока в детское отделение, – сказала врач. – Потом принесем, когда вас в палату отвезут. Вам, наверно, поговорить надо.
– Не надо, – отрезал Егор. – В смысле, говорить тут не о чем. Я пойду.
Дверь за ним закрылась. Марусю увезли. Мне показалась, что я осталась одна на всем белом свете. Родители, подруги, коллеги – все как будто в другой вселенной. А я одна – в пустой и холодной.
Слезы потекли как вода.
– Ну не надо, не надо, – акушерка, совсем молоденькая девочка, погладила меня по плечу. – Все устроится.
Я уцепилась за ее слова, как утопающий за соломинку.
Конечно, устроится. Я ведь точно знаю, что это ребенок Егора. В конце концов, можно сделать тест на отцовство.
Да и вообще я теперь никогда уже не буду одна. Со мной маленький беззащитный комочек, полностью зависящий от меня. И что бы ни случилось, как бы погано мне ни было, я должна в первую очередь думать о дочери…
– И что, ни разу не пришел? – Рита уставилась на меня с таким негодованием, как будто это я не навестила только что родившего Егора.
– Нет, – вздохнула я. – Не позвонил, не пришел. А если я звонила, просто сбрасывал. Из роддома родители забирали. Весь персонал, наверно, обсуждал. Стыдобища.
– Лер… – она присела на подлокотник кресла. – Мы с тобой столько лет дружим. Ты же знаешь, я никому не скажу.
– Не продолжай, – хныкнула я. – Еще раз. По буквам. Это. Ребенок. Егора. И хер его знает, как это вышло. Вот в буквальнейшем смысле хер. Я ни с кем больше не трахалась. Больше пяти лет.
– А что врачи-то говорят?
– Ну один там врач, в возрасте дядька, сказал, что бывают редкие генетические отклонения. Что мне надо в генетическую консультацию сходить, в обычных лабораториях такие анализы не делают.
– Подожди, Лера. Я одного не могу понять. Ладно, пусть там какие-то хитрые генетические замутки, о которых даже врачи не все в курсе. Но мать твою за ногу, тест на отцовство никто не отменял. Биолог в первую очередь об этом должен был подумать. Насколько я помню, отцовство конкретного человека подтверждается на девяносто девять процентов, а исключение отцовства – на все сто.
– Рит, я написала ему об этом. Но он даже не читал. То есть прочитал наверняка с пуша, но не открыл.
– А может, мне с ним поговорить?
– Мои родители пытались. Он просто не берет трубку. А где находится, никто не знает.
– На работу поехать, – она заводилась все сильнее. – Вот честно, рожу хочется набить.
– Папа ездил вчера. Но его и там нет. Где – ему не сказали. Нет и все.
– Как-то все это очень странно.
Я не ответила. Рита подошла к кроватке, остановилась, глядя на спящую Марусю.
Да, все это было очень странно. Но одно предположение у меня все-таки появилось.
Глава 2
Я познакомилась с Егором пять лет назад на дне рождения подруги Веры – он тогда встречался с ее сестрой. Ему исполнилось двадцать шесть, он заканчивал аспирантуру биофака и писал диссертацию. Я после универа работала гидом, водила группы по всяким нестандартным местам.
При первой встрече он особого впечатления на меня не произвел. Да и не имела я привычки интересоваться чужими мужчинами, даже если я была на тот момент одна. Месяца через два мы столкнулись на Московском вокзале. Он откуда-то приехал, а я провожала гостившую у меня приятельницу. Узнала его далеко не сразу. Точнее, вообще не узнала бы, если бы не подошел сам и напомнил, кто он такой.
Егор предложил зайти в «Дю Норд» и выпить кофе. Посидели, поговорили. Он сказал, что с девушкой своей расстался, пригласил куда-нибудь сходить. У меня тоже никого не было, поэтому согласилась. Так мы и начали встречаться. Через месяц оказались в постели, через полгода съехались, еще через два месяца поженились.
Защитив диссер, Егор устроился старшим научным в НИИ системной биологии и медицины. Иногда его приглашали куда-то почитать лекции или провести семинар. Тема у него была расплывчатая: «интегрирование редких видов животных в несвойственные им экосистемы». А если проще, то он изучал жизнь больших панд, переселенных из родных мест.
Когда-то я наивно думала, что панды офигеть какие плюшевые няшечки, так бы и затискала. Оказалось, что это злые, опасные и отчаянно вонючие твари, ласковые только к своим детенышами, да и то не всегда. К счастью, не на собственном опыте узнала, но Егору доверяла. А он их обожал, несмотря на злобность и вонючесть.
Еще до свадьбы Егор признался, что его большой мечтой было поехать в Китай и поработать в пандозаповеднике. Вообще-то это может сделать любой желающий, но за деньги. То есть за то, чтобы раскладывать на одеяле детенышей панды, надо очень даже неплохо заплатить. Проживание и питание тоже за свой счет. Однако редких счастливчиков берут туда именно поработать – в качестве научных сотрудников. Егор подавал заявку, но ответа так и не получил.
Приглашение пришло, когда я уже была беременна.
«Ты серьезно хочешь уехать на два года, оставив меня одну с ребенком?» – неприятно удивилась я.
«Ну почему одну? – кажется, его тоже неприятно удивило, что я не прыгаю от радости за него. – А родители что же? Не помогут?»
Тогда мы капитально поругались. Егора обидело то, что я, по его выражению, «забила болт на его мечту», а меня – что он готов променять жену и новорожденного ребенка на каких-то вонючих медведей.
В итоге от идеи этой он отказался, но холодок между нами так и остался – как от неплотно закрытой форточки.
Когда родители привезли нас с Марусей домой, я не обнаружила некоторых вещей Егора и его документов. И загранпаспорта тоже. А когда выяснилось, что и на работе моего любезного нет, это навело на определенные мысли.
Проводив Риту, я полистала контакты и нашла телефон начальника Егора. Мы с ним не общались, даже не были знакомы, но номер я на всякий случай записала.
– Николай Валентинович, добрый день, – сказала как можно тверже, хотя получилось так себе. – Это Валерия Белова, жена Егора. Вы не могли бы подсказать, где он?
– Простите, а вы что, не в курсе? – удивился он.
– Была бы в курсе – не звонила.
– Так он в Китай улетел в понедельник. В Чэнду. В заповедник панд. Ему приглашение еще зимой пришло, но он отказался. А сейчас согласился. Взял научный отпуск на два года.
– Прекрасно… – убито сказала я.
– Я удивился, как Егор вас с ребенком решил оставить, ведь из-за этого сначала отказался. Но он сказал, что все согласовано.
– Да. Спасибо. Всего доброго, – я нажала на отбой.
Маруся не позволила впасть в истерику – завозилась и начала кряхтеть. Пришлось взять, сменить подгузник, поносить на руках. А там и кормить время пришло. Ребенок – лучший антиистерин. Потому что истерить тупо некогда.
Вот теперь все встало на свои места.
Жена – блядь, нагуляла младенца на стороне, генетика ее разоблачила. Что? Утверждает, будто чиста и невинна? Предлагает сделать тест на отцовство? На хер! И так все ясно. Счастливо оставаться, а я поеду навстречу своей мечте.
В моей парадигме это было так подло, что отказывалось укладываться в голове. Если бы он привел любовницу в нашу спальню и я их застукала, и то было бы не так мерзко.
Окажись я на месте Егора, ухватилась бы за любую возможность, чтобы узнать правду. Чтобы убедиться: ребенок действительно мой. Вот только он этого, кажется, не хотел.
Нет-нет, девочки, я не при делах. Есть табличка групп крови, а все остальное от лукавого. И не надо всякого там ля-ля.
Господи, но это же абсурд! Неужели действительно сраные панды могут быть важнее жены и дочери?
А может, он просто искал формальный повод, чтобы свалить? Не очень-то и хотел этого ребенка. Маруську мы не планировали, случайно получилась.
Ну что ж, сказал тогда Егор кисло, если уж так вышло…
Или не искал повода, но раз получил – грех не воспользоваться.
Не все ли равно теперь. Вроде и известно, где он, а как будто на луне.
– Ну что, Муся, – вздохнула я, вытащив грудь из лифчика и пристроив Марусю к соску, – папаша твой – знатный пандовод. Я бы сказала, кто еще, но ты слишком мала, чтобы слышать такие слова. Подрастешь – узнаешь.
Глаза жгло слезами, но плакать было нельзя. Маруся считывала мои эмоции, как радар. Буду психовать – откажется есть и будет орать.
– Все хорошо, Мусенька, – я улыбнулась через силу. – Пусть он там возится с пандами, а мы и без него проживем, правда?
Глава 3
Еще несколько дней я все же надеялась, что у Егора проснутся хотя бы остатки совести и он как-то даст о себе знать.
Ну да, хрен там плавал. Вот так и разбиваются розовые очки.
Отматывая пленку назад, я пыталась поймать тот момент, когда меня затянуло в эти отношения по уши. Ведь не было какой-то безумной любви с первого взгляда, искр, молний, ядерных взрывов и прочей пиротехники. Именно затянуло, засосало – как в болото. Плавно и незаметно.
Мой предыдущий роман кончился больно. Вот там как раз были и искры, и все прочее. Полыхало так, что плавился шифер на крыше – который в принципе не плавится и не горит. Так же бурно все и закончилось. Макс приревновал меня к какому-то парню в ночнике, отвесил оплеуху, на этом все и умерло. С агонией. Он просил прощения, еще с месяц нарезал круги, и очень хотелось простить, но я сказала себе: нет, нельзя. Если уж поднял руку, единственным этот раз не останется.
Переболела, переломалась и только-только начала приходить в себя, как встретила Егора – во второй раз. В первый и внимания особо не обратила, не до того было. Тем более он был не из тех мужчин, которые сбивают женщин на лету. Не из тех, которые «ах, какой». Симпатичный, но слишком уж серьезный и замкнутый. Что называется, вещь в себе.
Зато с ним было интересно. Мне вообще нравились умные. Он говорил, а я слушала. Не потому, что сама была такой уж дурочкой. Просто биологию в школе преподавали настолько скучно, что я обошла ее по периметру. Моя четверка в аттестате была пустой, как фантик без конфеты. А он знал столько всего интересного, что с ним никогда не было скучно. Ну и все остальное потихоньку подтянулось.
В постели мы притерлись, правда, не сразу. Я привыкла к несколько иному стилю интимного общения. Погорячее. Но если уж выбирать между пожаром с рукоприкладством и чем-то более сдержанным, лучше уж так. Да и выбирать-то никто особо не предлагал.
Сейчас мне было вообще не до секса. Даже представить не могла, что снова захочется, до такой степени выматывалась с Марусей. И это она еще была довольно спокойной, насколько я понимала по рассказам подруг и теток с мамских форумов. Зато есть могла все то время, пока не спала. Какие там графики кормления! Как жаб из мульта про Дюймовочку: поели – можно и поспать, поспали – можно и поесть.
Первая неделя дома четко показала, что время сломалось. Дни куда-то исчезали, но когда я оглядывалась назад, казалось, что прошло как минимум полгода. Если бы не календарь, где вычеркивала клеточки, точно запуталась бы.
Зачем вычеркивала? А по инерции. Как раньше – когда отмечала, сколько осталось до предварительной даты родов. Вернулась из роддома и на автомате продолжила.
К концу второй недели мама, приезжавшая через день, положила передо мной бумажку с номером телефона.
– Что это? – вяло удивилась я.
– Генетическая консультация. Позвони и запишись на прием. Объяснишь, в чем дело, и тебе скажут, сразу приезжать с Марусей или сначала одной. И погугли «бомбейский синдром».
– Что это? – повторила я, как заевшая пластинка.
– А это та самая фигня, которая у Маруси. Скорее всего. Если она действительно дочь Егора.
– Мама! – меня аж подкинуло.
– Ну если «мама», значит, звони. Можешь прямо сейчас. Если тебе это нужно. Откуда я знаю, может, тебя все устраивает.
– Нет, конечно. И что там?
– Там тебе все на пальцах расскажут и возьмут у Маруси анализы. Я узнавала, их далеко не везде делают. Там как раз должны. А если и нет, то скажут, куда пойти.
Мне стало жутко стыдно, потому что все это нужно было сделать самой, не дожидаясь, когда принесут номер на бумажке. Сказали же в роддоме, что это какая-то генетическая аномалия. И в интернете надо было поискать, который, зараза, все знает, и консультацию найти. Но я так отупела от всего этого, что собиралась бы до морковкина заговенья. Тем более Егор все равно уехал и сообщения мои не читал.
Регистратура долго играла в ухо музыку, периодически упрашивая оставаться на линии. Мама держала на руках уснувшую Марусю. Ее суровый взгляд не позволял плюнуть и нажать на отбой. Наконец ответила девушка с насморочным голосом. Я как могла изложила ситуацию.
– У вас есть направление? – равнодушно спросила она.
– Нет. А где его взять?
– У участкового педиатра. Могу записать вас на первое сентября. Успеете за две недели.
– Спасибо, запишите, – я кивнула, как будто она могла меня увидеть. – А приходить с ребенком?
– Разумеется. И с отцом желательно. У всех еще раз возьмут анализы.
– Отец за границей. Надолго.
– Ну… значит, без него.
Убедившись, что я записала дату и время на ту же бумажку, мама расцеловала сначала внучку, потом меня и отправилась домой. Закончив очередное кормление, я уложила Марусю в кроватку и снова взялась за телефон.
Бомбейский синдром? А вот и он. Ой, сколько всего!
Написано было много и заумно. Я тут же запуталась во всех этих зиготах, аллелях и специфических белках. Но суть все же выудила.
Все дело было в редких генах, которые встречаются у одного человека из двухсот тысяч. Когда эти самые редкие люди с редкими генами встречаются, то у их ребенка получается то, что называют бомбейским синдромом или бомбейским феноменом. Группа крови у него может быть какой угодно, по всем генетическим правилам. Однако обычный лабораторный анализ все равно покажет первую – потому что зловредные бомбейские гены блокируют выработку специфических белков. Вот как-то так.
Знал ли обо всем этом Егор? Вполне вероятно, что да. А еще знал, что наверняка не знаю я.
Глава 4
Родишь – узнаешь, что такое счастье. Но будет поздно…
Нет, я, конечно, не была согласна с этим полностью, но иногда вспоминала. Например, когда бросила Маруську на маму и пошла в детскую поликлинику за направлением. Как раз накануне к нам приходила патронажная медсестра и сказала, что его может дать лишь участковый врач.
Стоило мне сказать, что я только возьму бумажку, очередь, которая сладострастно из-за чего-то ругалась, мгновенно объединилась против меня.
Мы тут с восьми утра, с детьми, вопили мамаши и бабушки, глянь, нахалка какая.
Они бы, наверно, порвали меня в клочья, если бы из кабинета не выглянула медсестра.
– Мне направление в генетическую консультацию, – бросилась я к ней.
Очередь зашумела еще громче. Медсестра обвела теток холодным взглядом голодной акулы и пропустила меня в кабинет.
Нет, я их понимала, конечно. И если бы сидела с ними в очереди, тоже возмутилась бы. Но что поделаешь, собственный порезанный палец всегда ближе к сердцу, чем война за справедливость в Гондурасе.
Врачиха, усталая женщина за сороковник, выслушав меня, сначала поджала губы, но тут же отпустила их обратно. Видимо, сообразила, что будь я спалившейся потаскухой, забилась бы тихо под коврик, а не бегала бы по консультациям. Быстро заполнила бланк и отправила в страховой стол ставить штамп. Очередь вдогонку еще раз обозвала нахалкой, но меня это мало тронуло, потому что часть дела была сделана.
Следующие две недели прошли в штатном режиме молодой матери. Кто плавал – знает. Кто нет – тому не объяснишь. Неожиданно Маруське стукнул месяц. Родители приехали с игрушками, одежками и дизайнерским тортиком, после чего выяснилось, что у деточки аллергия на орехи. Мамочка съела кусочек размером с почтовую марку – девочку обсыпало.
А еще я додумалась до читерской хитрости: если на улице шел дождь, выставляла Маруську в коляске на лоджию, а сама спала, положив под ухо радионяню. Так я хотя бы в течение дня не засыпала раньше, чем успевала принять горизонтальное положение. Но тут был свой минус: в те несколько минут, пока ко мне подбирался ночной сон, коварно нападали мысли о Егоре.
Я не хотела о нем думать – но… думалось. Столько времени вместе – прорастаешь друг в друга. Отрывать приходится с мясом и кровью. Особенно когда есть ребенок – общая плоть и кровь. Томилась души, томилось тело. Нет, по-прежнему было не до секса, но не хватало тепла. Не хватало мужчины рядом. Не просто какого-то абстрактного, а того, которого любила. С кем привыкла засыпать, с кем было так уютно и надежно.
Казалось, что надежно…
Тоска грызла, глодала, вытаскивала через горло внутренности, наматывая их на кулак. К счастью, недолго. Приходил сон и спасал меня. До следующего вечера.
Наконец подкатило первое сентября. По большому счету, никакой практической пользы от консультации я не ждала. Ну скажут мне, что у Маруси этот самый бомбейский синдром. И что? Отправить результаты анализов Егору? Отправлю. Он заплачет, раскается и вернется? Нет, нет и еще раз нет. Просто притворится, что ничего не видел. Посмотрит на пуш с экрана, а заходить в переписку не будет. Ничего не видел, ничего не знаю. Я не я и лошадь, то есть дочь, не моя.
Нет, это нужно было мне. Чтобы не просто что-то прочитанное в интернете, а подтвержденное анализами. И чтобы знать, чем может быть чревата такая аномалия для Маруси. Ведь если на самом деле у нее не первая группа, то как быть, если, не дай бог, понадобится переливание?
Когда я уходила в декрет, в турбюро мне надарили много всяких штучек для младенца, в том числе и эргорюкзак, но Маруся для него была еще слишком мало. Наматывать слинг я так и не научилась, поэтому пришлось везти на такси в люльке-переноске.
Врач-гематолог, к которому нас отправили, оказался сравнительно молодым, лишь немного постарше меня. Внимательно выслушал, просмотрел записи в Марусиной карточке, распечатал направление на анализы.
– Очень жаль, что отец не смог прийти. Его генотип – это важно для полной картины.
– Он работает за границей, – пробормотала я, пытаясь проглотить полыхнувшую злость.
– Ну что делать. В принципе, выводы можно будет сделать по вашему анализу и анализу девочки. Сейчас идите в лабораторию, у вас возьмут кровь. Сможете прийти на повторный прием восьмого? Хорошо, я вас записываю. Результаты будут готовы, тогда и поговорим. Можете без ребенка.
Он протянул Марусе палец, та уцепилась за него и слюняво заулыбалась. А я – за компанию, хотя веселого ничего не узнала.
Когда через неделю я снова вошла в кабинет, Андрей Николаевич – я специально выяснила, как его зовут, – посмотрел на меня как-то странно.
– Скажите, Валерия Сергеевна, вы никогда не слышали о бомбейском синдроме или бомбейском феномене? – спросил он, поглядывая на экран монитора.
– Читала. Но, если честно, не все поняла.
Я потихоньку начала беспокоиться. Может, что-то еще? Еще хуже?
– Не буду вас сильно загружать. Если очень упрощенно, то группы крови определяются по наличию или отсутствию специфических белков, которые обозначают как А и В. У очень небольшого количества людей присутствует особый ген-мутант, подавляющий образование этих белков. Обычный анализ определяет их группу как первую, хотя генетически она может быть любой. У вашей дочери на самом деле вторая отрицательная.
– Но как так вообще получилось? – все это плохо укладывалось у меня в голове.
– Да как обычно, – Андрей Николаевич пожал плечами. – Мало того, что этот ген вообще редкий, так он еще и рецессивный, то есть неактивный. Чтобы проявился бомбейский синдром, должны встретиться два носителя. Вот вы с мужем и встретились.
Он помолчал, пощелкал мышкой, снова разглядывая экран, и добавил:
– Ирония в том, что этот казус с четвертой группой вашего мужа и первой дочери, возможно, спас ребенку жизнь. Если бы у отца была любая другая группа, вы никогда бы не узнали, что с девочкой что-то не то. Понадобилось бы ей переливание, перелили бы первую, и она погибла бы.
