Текст книги "Никодимово озеро"

Автор книги: Евгений Титаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Чего ты хочешь, Алена? Если тебе нравится принимать на себя оплеухи вместо Лешки – принимай! А при чем тут я?

Лицо ее стало испуганным.

– Ты... Ты... – Она не находила слов. Зеленые огоньки в глазах потухли. – Ты жестокий – хуже, чем остальные! – Она закрыла лицо руками и вдруг заплакала. Это было так не похоже на нее, что в первую минуту Сергей совершенно растерялся. Позвал:

– Алена... Слышишь?.. Не сердись на меня! Ну, дурак... Аленка!..

Голова, плечи ее тряслись. Она зажимала руками нос, рот, чтобы остановить рыдание, а ее трясло все сильней.

Вставая, он зачем-то сунул мятые листья за спину, под скамейку.

– Не надо, Алена... – дотронулся до ее плеча. – Если я сказал что-нибудь – я ведь не хотел... Я не знал, как получится.

Она слегка отвела руки от лица и, шевеля по-ребячьи неслушными губами, какое-то время никак не могла совладеть с ними.

– Да! – сказала наконец, уголком согнутого пальца убирая слезу с мокрой щеки. – Если бы ты знал – ты бы, наверно, все продумал! А не думая ты хоть что-нибудь можешь?! – И, давясь всхлипами и проглатывая целые слова, спросила: – Что-нибудь глупое совсем ты можешь, Сережка?! Бессмысленное! – Она не заметила, что недавно требовала от Лешки обратного. – Например, чью-нибудь фотографию в медальоне носить, можешь?!

– Не знаю... – мрачно ответил Сергей.

– Тогда ты ничего не сможешь понять!..

– Я, Алена, стерплю, если мне дадут по зубам, но сам их не подставлю...

Алена кивнула.

– Ты, Сережка, трезвый человек... Нет, я не хочу сказать... За других ты переживаешь, конечно, ты добрый. Но и переживаешь ты как-то не так: трезво переживаешь! Я вот вчера, когда ты уехал в Никодимовку, не спала. А ты спал! – повысив голос, упрекнула она.

– Ты оставалась... не одна. – Сергей показал головой в сторону дома, чтобы не называть тетку Валентину Макаровну по имени.

– Это было что: лучше? Меня обласкали, да?

Сергей в досаде смахнул со стола мятые листья.

Один зацепился за край, он отодрал его и бросил к остальным, на пол.

– Не мог я, Алена, ходить тут вокруг дома! Мне нужно было попасть в Никодимовку, сама знаешь.

– Да, нужно, не мог... – повторила Алена. И опять уткнулась лицом в ладони. – Господи! Мама-то за что страдает?! Подлая я...

– Расскажи ей все и поставь точку, – спокойно предложил Сергей. – Она действительно ни при чем.

– Нет! – Алена опять выпрямилась. – Нет, Сережка! Не могу я ничего говорить! Понял? Ты совсем хочешь мне все тропочки перекрыть?!

– Никаких тропочек я не перекрываю тебе... – ответил Сергей. – Но так было бы логичней.

– Я ненавижу тебя с твоей логикой! Ненавижу вот так! – Она сдавила себе горло.

Это было настолько внезапно и настолько несправедливо, что Сергей даже не оскорбился.

– Конечно... – сказал он и шагнул сет стола к выходу. – Я, можно сказать, ждал этого... Я ничем не помешаю тебе. – Он задержался в проходе, каким-то краешком сознания удивленный, до чего просто и сразу все получилось. Алена смотрела на него, приоткрыв губы. И вдруг запрокинула голову.

– Какие вы все глупые! – Подняв руки к небу, взмолилась. – Боже!.. Какие все дураки!

Сергей почувствовал, как нервно дернулся мускул на правой щеке. И от щек, от скул по лицу разлился холод. Наверное, он побледнел. В детстве очень хотелось научиться этому: бледнеть по-мужски... Но до сих про у него не получалось.

– Какой уж есть, – повторил он. – Таким и проживу.

– Можешь жить как знаешь! Можешь делать что хочешь!

– Не бойся, – сказал он. – Лешку я не выдам.

Она стиснула кулаки.

– Уходи! Уходи от меня сейчас же! Не хочу видеть тебя! Ты... жалкий! Ты... эгоист!

Сергей машинально кивнул ей. Кивнул, не думая, потому что уже повернулся и пошел: сначала по тропинке, между смородиновых кустов, потом мимо крыльца, за калитку и дальше – один по пыльной дороге.

* *

*

Мать случайно вышла из дому, когда с улицы появились Николай и Галина. Можно догадаться, что Анастасия Владимировна не обрадовалась этой встрече. Алена будто видела их всех из беседки.

– Здравствуйте еще раз! – быстренько поприветствовала Галина и, напоминая, что они уже знакомы, добавила: – Вы Олина мама!

– Анастасия Владимировна... – негромко представилась Аленина мать и, должно быть, оглянулась на дверь или окна, за которыми оставалась тетка Валентина Макаровна. Для Анастасии Владимировны ее присутствие было вряд ли желательным.

– Это Николай, – сказала Галина. Тот обязательно расшаркался. – Нам нужно увидеть Олю и Сергея.

– Их нет... – неуверенно проговорила Анастасия Владимировна и, предупреждая какую-то инициативу со стороны Галины, заторопилась: – Да, да! Сейчас посмотрим...

– Подождите, Коля, – сказала Галина. Сказала на «вы».

Зашуршали смородиновые кусты. Кто-то задевал их рукой.

– О-ля! – позвала Анастасия Владимировна. – Сере-жа!.. – Она потопталась под яблонями, потом заглянула в беседку, близоруко пощурилась в полумрак. – Оля... – Ничего не разглядела и уже голосом, естественно-озабоченным, сообщила Галине: – Куда-то ушли...

– Куда они могли уйти?.. – с неудовольствием переспросила Галина, шагая вслед за Анастасией Владимировной от беседки.

– Нам очень надо их видеть, тетя Настя!

Заговорив, мать приостановилась, потом снова пошла.

– Я не знаю... У них, видите, свои заботы круглый год... Они ж с Ольгой с детских лет вместе... Словом, куда-то собирались, я толком не поняла... – Кажется, впервые в жизни Анастасия Владимировна так легко и хладнокровно врала – до того несимпатична была ей Галина.

– Они должны были ждать нас! – так же легко и правдоподобно соврала ей в ответ Галина. И чуть более громко сообщила Николаю: – Они куда-то убежали!

В голосе ее чувствовались деловые, решительные интонации. Что-то – неожиданное ли вмешательство Сергея или разговор с братом, с Лешкой, – но что-то определенно раскрепостило ее, освободив от скучной обязанности выглядеть подавленной, убитой. Теперь она двигалась и разговаривала с привычной резкостью. И нетрудно было представить ее такой: решительной, энергичной. После короткой паузы она сказала:

– Если появятся, передайте им, пожалуйста, что мы искали их. Может, они уехали в деревню?

– Может... – ответила Анастасия Владимировна. И сама испугалась: – Нет, не должно бы...

– До свиданья, – сказала Галина. И Николай сказал «до свиданья». Мать Алены не ответила.

* *

*

Пусто и ярко было над Никодимовым озером. Иногда оно кажется родным, знакомым, а иногда, как теперь, бывает холодным, чужим. И лежит в камышах, не уснувшее, а оцепенелое, погруженное в тягучие, невеселые думы.

Заимка, как и следовало ожидать, была пуста. Сергей вернулся к затону, где оставлял «Наяду». И теперь сидел на берегу, под кустами, на том самом месте, где первый раз видел Гену.

Над кедрами, над озером, над камышами висела вязкая, расслабляющая тишина. По гладкой воде метнулась к берегу одинокая струйка и тут же сникла, не ко времени или по недомыслию всполошенная чем-то или кем-то.

Лет пятьсот, а может быть, тысячу назад – этого даже старики толком объяснить не могут, хотя берегут в памяти такие подробности прошлого, каких о самом себе через пару лет не вспомнишь, – здесь не было ни Кирасировки, ни тем более Южного, ни теперешней Никодимовки, ни самого озера, а стояла непроходимой стеной, окруженная глухими урманами тайга. Зверь чувствовал себя здесь привольно, а человеку пути были заказаны. Много смельчаков пыталось найти дорожку через урманы, но кто уходил в трясину – не возвращался. Один лишь угодный богу старец Никодим жил тут среди непуганого зверя, птицы, питаясь ягодой, грибами, кореньями. Спину богоугодного Никодима прикрывала рогожа, пробуревшая от пота, что зарабатывал старец Никодим в молениях, а грудь скрывала белая, до колен борода. Жил он тут испокон веков, лишь время от времени наведываясь к людям, чтобы посмотреть, все так же ль корыстен и грешен человек, как год или многие годы до этого, и оставался опять один разговаривать с богом. И уж какая там вышла у них по этому поводу дискуссия, но строго-настрого не велел бог показывать людям дорогу сюда, потому как грозила им большая порча от этого, ибо не могли еще люди в добре жить, в согласии, не было настоящего братства между ними. Били зверя люди и птицу, вылавливали рыбу по таежным рекам не затем, чтобы только поддерживать дух в теле своем, а чтобы сверх того еще разные услады получить, один перед другим этими усладами выхваляться, и не за труд человека почитали, не за праведность, а за удачу, за скаредность да за многовластие.

Мало ли, много ли времени тянулось так, пока большой мор по земле пошел – от деревни к деревне косила смерть людей, невзирая, дитя ли, старец ли дряхлый перед ней, добрый охотник или какой-нибудь скопидом, мужчина или женщина, – пройдет от околицы до околицы – только трупы после нее, так что и хоронить было некому. И сказали тогда люди Никодиму: «Бережешь ты леса, где кедровый орех, падая, не прорастает уже, потому как новому деревцу приткнуться некуда, где белки, да соболя, да кабарги, да сохатых тьма-тьмущая, и молишься ты, безгрешная душа, за нас, а как покосит мор человеков от мала до велика, от грудного младенца до старого старика, за кого твои молитвы будут, Никодим? Ты пусти-ко нас лихо переждать. Как загинет в урмане это проклятье-мор, мы уйдем и оставим твое одиночество, а от нас род людской продолжится на земле, и будут наши дети чтить тебя после спасителя». Думал, думал по этому поводу Никодим, но уже не мог смотреть, как безвинные младенцы погибают на глазах, как вьются над ними вороны, над незахороненными. Сказал: «Идите, люди, за мной, нога в ногу, след в след ступайте в урмане, покажу я вам новые изобильные владенья ваши, и коль так – нога в ногу, след в след – будете жить, не только вам самим – внукам и правнукам вашим на тысячи лет еды и питья хватит». Обещали ему люди. И ждали неведомое узреть, а как пришли – все же ахнули. Не звериное изобилие, не тьма ягод, грибов, орехов поразили их, а земля, по которой ходил Никодим. Один луч солнца пробьется через таежную глушь, а мириадами ярких живых лучей обратится на земле. Потому как вся она усеяна разноцветными камушками: голубыми, желтыми, красными, как человеческая кровь, – всех оттенков не сосчитать. И такое множество их в земле, что обыкновенный тюльпан пробьется на лужке, а в чашечке его те же камушки всеми цветами переливаются, горят, один от одного вспыхивают. Обуяла людей жадность необъяснимая. Вроде ни для одежды, ни в пищу те камушки не годятся, а бросились люди огребать их – один перед другим ненасытнее. Начали тайгу рубить, выкорчевывать, зверя во все стороны гнать, огромные хоромы понастроили – не для себя, а для камений тех, будто для идолов. Сначала обособились, ослепленные тем блеском несуразным, а потом, как меньше стало попадаться камушков на земле, – кровь полилась. Сообразил Никодим, что всякого мора эта порча страшней, принялся думать, как бы ее пресечь. И решил сотворить чудо. Сказал: «Да будет на то воля божья, а мое желание едино, незыблемо: пусть откуда пришло горе людское – туда и уйдет. Возьми себе земля забаву свою». И задрожала твердь под его ногами, засверкали молнии над землей. Три дня и три ночи уходила вглубь тогдашняя, набитая разноцветными камушками Никодимовка, три дня и три ночи не ослабевал над тайгой ливень, и, когда наступил четвертый рассвет, солнце увидело чистое озеро, на дне которого было захоронено все призрачное богатство людей, а вместе с ним и те, кто цепко держался за него. Теперь каждый-год, где-то после ильина дня, когда, считают, купаться уже нельзя, бывают на Никодимовом озере три таких ветреных ночи, во время которых озеро светится редкими мерцающими огнями, – это всплывают из темной глубины его на поверхность души корыстных, зовут к себе старца Никодима, чтобы освободил их. Но не могут оторваться от груза каменьев и к четвертому рассвету под их тяжестью опускаются в глубину...

Три ночи в году можно видеть над Никодимовым озером разноцветные блуждающие огоньки, слышать жалобные стоны, а если очень повезет – можно рассмотреть на дальнем берегу и одинокую фигуру седого как лунь старика Никодима. Однажды Сергей, Алена и Лешка подстерегли его. Это было после третьего или четвертого класса. Никодим появился в лунном свете на берегу со стороны медвежьего лабаза и, светясь белизной, некоторое время постоял у воды, дряхлыми руками опираясь на посох. То была жуткая ночь, и Никодимово озеро стонало множеством голосов...

* *

*

Сбрасывая оцепенение, Сергей поднялся, расправил онемевшие суставы и от затона пошагал назад, к заимке.

Из всех возможностей как-то предопределить дальнейшие события у него была одна, и он приступил к ее осуществлению.

Поляну между родником и заимкой пересек мимо костра, подобрав мимоходом кусок угля.

С одного удара выбил из-под двери все тот же еловый комелек.

В избушке сохранился вчерашний порядок. Но к запаху рыбы примешался еще и запах жареных голубей. Времени у Сергея было достаточно, однако медлить не имело смысла. Против окошка, где трудно было не заметить, нацарапал большими буквами на стене: «Я знаю, где Ваньша. Скажу утром».

Потом вытряхнул на мягкое пихтовое ложе Генину котомку: хлеб, водку, прочую белиберду, само ложе переворошил ногой от изголовья к выходу. Перевернул таким же образом соседнюю постель, вытряхнул на нее содержимое пижонского рюкзака Владислава. Транзистор, ударившись о сковородку, жалобно тенькнул.

У постели Павла немножко помедлил. Затем, оглянувшись на дверь, еще раз повторил ту же самую операцию: хвойное ложе перевернул, а бутерброды, коньяк и балык вытряхнул из ягдташа прямо на землю, в проходе между постелями.

Хотел выволочь из-под валежника резиновую лодку, но передумал. Глянул по сторонам и, бросив дверь заимки распахнутой настежь, пересек поляну в обратном направлении. Тайга приняла и скрыла его за родником. Если «святой» имел хоть какое-нибудь отношение к заимке или Южному, сегодня он будет искать Сергея.

На озере, увидев знакомую лодку со стороны Кирасировки, подождал. Круглоголовый, работая одним веслом, прибавил ходу. Сергей попытался вспомнить его имя, но либо успел позабыть напрочь, либо не знал вовсе. Поприветствовал общим «здорово».

– Наше вам с кисточкой! – отозвался круглоголовый. Поплыли рядом.

– Весел не нашел? – поинтересовался Сергей.

– А черт их!.. – выругался тот. – Где я буду искать?

Сергей показал угол, где Антошка подобрал его лодку.

– Да я свои весла и так узнаю! Куда им деться? Сами появятся! – оптимистично предположил круглоголовый.

Сергей хотел сказать, что весла его скорее всего никогда не появятся. Промолчал.

– Монеты оставили, а весла шмальнули! – удивился круглоголовый. Уши его весело торчали по сторонам и шевелились, когда он улыбался: слегка приподнимались, потом опускались.

– Может, не заметили... – сказал Сергей.

– А якорь им на кой? – полюбопытствовал круглоголовый.

Плыли рядом, почти борт о борт, чтобы только Сергею было где занести весло.

– Откуда у тебя якорь? – спросил Сергей. – Зачем он?

– Да камень такой с дыркой! Ну, и шпагат, – объяснил круглоголовый. – Пудика с полтора. На ветру малость придерживал, а в основном так – для форса брательнику. Вякнет сам себе: «Отдай якорь!» – и бултых его за борт!

– Камень им понадобился... – мрачно сказал Сергей. И невольно поглядел на воду, где в черной глубине кому-то служил теперь вечным якорем полуторапудовый камень с дыркой. – Кузнец ваш хромой жив еще?

– Дядька Федор? – переспросил круглоголовый.– А что ему сделается?

– Не знаешь, он верующий?

– Кто его... Как выпьет – поминает бога, но все больше не по-церковному! – Круглоголовый захохотал, и уши его поползли кверху.

– Родственников у него здесь нет? Я его встречал вроде...

– Федора?! – удивился круглоголовый. – Он дальше кузни в жизни своей шагу не шагнул! И бабку Марусю сосватал, наверно, потому что соседка! И кузню в двух шагах соорудил. От крыльца – к наковальне, от наковальни – к крыльцу...

– То днем, – возразил Сергей, – а к вечеру?

– К вечеру дядька Федор совсем не ходок! Кому топор оттянет, кому ведро залудит, а плата одна у всех, без прейскуранта... К вечеру дядька Федор самое про бога и начинает говорить! Пока бабка Маруся в избу не втянет! – Круглоголовый опять засмеялся. Потом из вежливости спросил про Лешку... Сергей сказал, что у Лешки все на мази... А девка где?.. Почему лохматая?.. Волосы у нее – будь здоров. Сейчас в Южном, с матерью...

Распрощались. А когда уже разошлись на порядочное расстояние, Сергей окликнул:

– Послушай! Ты не знаешь точно, когда Никодима смотреть?

– А ты что – веришь?.. – отозвался круглоголовый. – Я узнавал про огни – это болотный газ выделяется.

– Газ – это одно, – возразил Сергей. – А я нынче самого Никодима видел! – «С монтировкой...» – хотел добавить Сергей.

– Брательнику моему сбреши, – посоветовал круглоголовый, – он еще поверит!

– Честно тебе говорю! – крикнул Сергей. – Только не седой он был, а черный вроде! Может, рыжий!

– Значит, перекрасился! – уже издалека заключил тот.

Сергей остался один и смотрел, как уплывает в солнечных бликах неунывающий круглоголовый нумизмат. Веслом он работал красиво, без лишних движений, загребал коротко, с нажимом, и чуток разворачивал весло за кормой, чтобы лодка не рыскала на воде из стороны в сторону.

* *

*

Солнечное пятно у входа погасло, и стало неуютно в беседке. Алена вышла под яблони, где еще согревало мягкое солнце, уселась на траву и, закрыв глаза, подставила ему лицо. Сквозь веки пробивалось оранжевое сияние... Это едва ли не самое давнее жизненное ощущение – откуда-то из раннего детства, когда еще не думалось ни о чем, и вместе с оранжевым сиянием приходила сладкая дрема. Как в мягкий пух, погружалось в нее расслабленное тело, и подхватывали его бережные, медленные волны сна...

Мать Алены обрадовалась, разыскав дочь.

– Где ты была?

– В беседке.

– А когда приходила Галина?

– Я тебя видела... – сказала Алена.

Мать остановилась напротив, подумала и не стала ничего уточнять.

– Сережа где?

Алена подняла на нее глаза, щурясь от солнца.

– Дома он не был?

Анастасия Владимировна переместилась на шаг, чтобы тень ее упала на лицо дочери, недоуменно приподняла плечи.

– Вы что, поссорились?

Алена отвела глаза в сторону.

– Я, мам, сейчас в Никодимовну поеду...

– Ты что?.. – всполошилась Анастасия Владимировна. – Едва-едва Валентину успокоила. Не надо ее трогать сейчас, пусть сама как знает. Подожди малость. Тут, кажется, дотемна не выбраться...

– Ладно... – сказала Алена. Договорить она не успела – от калитки послышались голоса Галины и тетки Валентины Макаровны.

Должно, в саду, – сказала Лешкина мать. Анастасия Владимировна метнулась по лужайке с явным намерением исчезнуть.

– Чего ты, мам? – сердито спросила Алена. – Будешь перед каждой... как маленькая!

Что-то виновато пробормотав, Анастасия Владимировна выпрямилась, подняла голову и королевой прошествовала мимо Галины к дому. Та, правда, не среагировала на это: увидела Алену и заторопилась к ней.

– Где ты была?!

– Тут, – сказала Алена.

– Мы заходили...

Опять щурясь на солнце, так что в ресницах засверкала радуга, Алена кивнула в ответ.

– Я слышала. Не захотелось отзываться.

Галину передернуло. Гримаса неприязни перекосила губы.

– Чего ты так?

– Да ничего, – сказала Алена. – Просто. Чего ты хочешь?

– Поговорить...

– Вам же надо Сережку, не меня... – Алена устало вздохнула.

– Сергей уважает тебя, и ты можешь помочь. Где он?

– Не знаю, – сказала Алена. Галина внимательно присмотрелась к ней, поверила и оглянулась по сторонам, ища, где бы устроиться. Алена показала ей на траву рядом: – Садись!

Та снова оглянулась по сторонам и, поджав ноги, опустилась на траву спиной к беседке. Сарафан поднялся при этом, высоко обнажив ноги, и стало видно, что кожа у нее до самых бедер одинаково ровного, коричневого цвета.

– Где ты загорала? – спросила Алена.

– В лесу, на озере! – удивилась Галина.

– Без купальника?

Галина фыркнула.

– В деревне да не позагорать как хочется!

Опустив глаза, Алена невольно посмотрела на свои руки, зимой и летом белые, как у последней неженки.

– Я, Оля, к тебе, потому что рассчитываю на твою порядочность, – издалека начала Галина. – Я сейчас только на тебя надеюсь. Больше мне не с кем поговорить откровенно.

– Откровенно? – переспросила Алена. – Да ты же все время врешь. И сейчас будешь врать, хотя я не знаю что.

Галина выпрямилась около беседки, еще теснее поджала под себя ноги.

– Оля, так разговора, конечно, не получится...

– А о чем нам говорить? – снова перебила Алена. – Зачем мне твоя откровенность, Галя? Сама подумай. У нас нет ничего общего.

– Так получилось, что есть! – Галина начала нервничать. – Если бы я знала все наперед – я бы за километр обошла Лешку.

– Это было бы лучше, – согласилась Алена.

Галина вспыхнула.

– Он уже давно надоел мне, к твоему сведению!

– Зачем же ты столько тянула с ним? – спросила Алена. – Или тебе надо было вертеть им как дурачком для каких-то целей?

– Для каких целей?.. – насторожилась, но не растерялась Галина.

– Для ваших целей, – уточнила Алена. – Каких – я не знаю. Но он по горло вместе с вами увяз. Так?

Галина молитвенно сложила на груди руки. В этой позе она могла бы позировать для портрета какой-нибудь святой или раскаявшейся грешницы, если это не одно и то же.

– Оля! Как ты плохо думаешь обо мне! Я только сегодня узнала, что около меня творились какие-то темные делишки! Только сегодня, понимаешь?! Я умоляю тебя, поверь! Умоляю! – повторила она.

– Врешь ты все, – равнодушно повторила Алена.

– Не вру, Оля! Честное слово! Я пришла в ужас, когда узнала сегодня! Мною крутили, как маленькой!

– Знаешь, Галя, если бы я запоминала все варианты, что ты говоришь о себе, о Лешке, о других – это такая куча! Но мне, даю тебе слово, противно копаться в ней. Мне все противно – вся эта поездка сюда. Может, вся моя жизнь от этого переломалась. Я бы с удовольствием никогда не видела вас! Но как ты быстро врешь! Прямо через каждую минуту!.. – Она с любопытством оглядела Галину, которая хоть и несколько расслабилась, но продолжала сидеть в молитвенной позе. – И знаешь, мне начинает казаться, что ты сама веришь тому, что говоришь. Этого я совсем не пойму! Веришь, да?

– Я совсем запуталась, Оля! – сказала Галина упавшим голосом. – Но как-то же надо выбраться из этого!

Алена посмотрела сквозь ресницы на солнце. В груди нарастала непривычная жестокость.

– Я не знаю, как тебе выбраться. Я знаю только, что в усадьбе погибли люди.

Галина сникла, испуганно глядя на Алену, машинально погладила загорелую коленку.

– Откуда ты знаешь это?

– Знаю.

– Но ты веришь, Оля, что Костя, Лешка, тем более я, ни при чем здесь?! – почти выкрикнула Галина.

– Ничего я больше не знаю, – сказала Алена. – Мне и этого – через макушку.

Галина разволновалась, как недавно Лешка, забеспокоилась, заспешила.

– Даже самые безжалостные люди, Оля, когда решается чья-то судьба, входят в чужое положение! А ты пойми... Ты же добрая! Пойми, что мы тут ни при чем! Понимаешь? Но так сложилось все, что может быть очень плохо! Я, конечно, легкомысленная! Я никогда не задумывалась, как жить! Легко жила, весело, никому я вреда не делала, Оля! Если бы можно вернуть все это, забыть, – мне бы этого урока на всю жизнь! – Она заплакала.

– А бабушке Татьяне? – спросила Алена. – А тому, кто еще там был, – им тоже хватит урока?

Галина уставилась на нее, понимая и не понимая. Слезы стекали по ее щекам на подбородок и капали на обнаженные ноги. Она бессознательно растирала их на загорелой коже.

– Но ведь они, Оля... Если бы это от меня зависело, если бы можно отдать им половину своей жизни, я бы отдала! Но их не вернуть, им это уже все равно. А зачем ломать другие жизни?!

– Здорово... – сказала Алена. – Ты знаешь: мне стало аж страшно – до чего ты правильно все рассудила.

– Но ведь правильно, Оля?!

Алена опять внимательно посмотрела на нее.

– Я вот слушаю тебя... А сама думаю: если бы от тебя зависело, например, чтобы разорваться мне на кусочки, или чтоб сейчас камень мне на голову свалился только чтобы ты не виновата была, ты бы сделала это... Не спорь.

– Оля!.. – обмахнув слезы, позвала Галина. – Оля, не будь такой! Если ты все еще за Алексея... Я просто не могла порвать с ним – он же дурной, он все может, если его оставить! Я люблю Николая! И пусть он женат, пусть все... Боже... Как я наказана!

Алене все это было уже не интересно. Обхватив колени руками, она подставила лицо солнцу и, прикрыв глаза, чтобы видеть оранжевое сияние, стала ждать, когда Галина успокоится: выплачется или выскажется.

Но сладкая дрема не приходила.

* *

*

Встречи сопутствовали Сергею, как по заказу. Он не без оснований похвалился перед Аленой, что будет нарасхват. Еще от опушки кедровника, откуда почти весь Южный был словно на ладони, заметил Костю возле дома. Костя ждал, привалившись плечом к воротному столбу в проеме калитки. Сергей подошел к нему.

– Зайдем?.. – спросил Костя и, не дожидаясь ответа, направился в дом. Руки он держал за спиной, и это, увеличив сутулость, делало его почти горбатым.

Сергей молча вошел следом. Они действовали так, будто между ними существовало давнишнее, ничем не опороченное согласие. И уютный вид комнаты, неяркая полировка стола, тюль в золотых осыпающихся листьях вызвали у Сергея ощущение, будто он знает эту мебель, эту квартиру давным-давно и может входить сюда запросто, как человек свой, желанный...

В подробностях трагических событий Сергей пока не мог разобраться. Но зато понял, что предшествовало этим событиям. Знал три пункта движения краденого золота: прииски – Татьянина усадьба – Сосновск. Соответственно разбивались на три условные группы и возможные участники махинаций: вокруг Байдуков – Белогорска – Ваньша, Гена, Анатолий Леонидович; вокруг Татьяниной усадьбы – Лешка и вся его компания вместе с обаятельной Галиной; в Сосновске – наверняка пока один, но хитрый «самостоятельный» жук... Но случайно ли оказались здесь сразу после пожара Владислав и Павел?.. Наконец, кто такой, откуда бородатый Татьянин постоялец?..

Если бы в развалинах усадьбы остался «святой» – его появление можно бы на девять десятых считать случайным. Однако в критической ситуации накануне пожара «святой», похоже, был более подготовленным к неожиданностям, нежели постоянно обеспокоенные, заведомо настороженные Лешка и Ваньша! Только поэтому Ваньша остался в развалинах, Лешка – на тропинке возле дома, а «святой» ушел... И не только ушел, но смог хладнокровно, по-деловому изъять на следующую ночь труп, а через сутки – и драгоценный сундучок из тайника...

Отсюда напрашивался вывод, что «святой» знал о существовании золота, знал о пути и времени его следования... То есть где-то: в Сосновске, в Байдуках – Белогорске – Свинушах или в Южном – существовала ниточка, по которой стекала к нему информация...

В трудной игре, которую затеял Сергей, его основной задачей теперь было не дать противнику изловить себя на каком-нибудь неосторожном слове, оставляя впечатление, будто ему известно гораздо больше, чем это есть на самом деле. А потом... потом ждать, кто и где начнет искать с ним еще одной встречи...

Костя переоделся в клетчатый серый костюм, и костюм этот шел ему. В другой ситуации Сергей посоветовал бы ему вообще пореже демонстрироваться в рубашках: пиджак скрывал его узкую грудь и делал солидней фигуру.

Предложив Сергею стул, Костя отошел, чтобы сесть напротив. Открыл тумбочку, что-то переставил там, звякнув посудой.

– Выпьешь?

– Сергей мотнул головой: «Нет». Вино! – Костя извлек из тумбочки и водрузил на стол большую бутылку белого портвейна, два хрустальных стаканчика, из каких пили на дне его рождения.

– Мне сегодня нельзя пить, – сказал Сергей.

Костя задержался с бутылкой в руке, испытующе глядя на него, молча налил один стакан и выпил. Промокнув губы платком из нагрудного кармашка, смял его и бросил на стол. После этого они долго молча смотрели друг на друга, чем-то связанные и чем-то разделенные, гораздо большим, нежели тонконогий полированный стол между ними. В глазах Кости мало-помалу нарастала ярость.

– Чего ты хочешь? – спросил он глухим, сдавленным голосом.

Сергей убрал со стола руки.

– Все вы задаете мне один и тот же вопрос. Если ты от меня ничего не хочешь, мне подавно ничего не надо. Ты же сам ждал меня.

– Брось ломаться! – сказал Костя. – Давай в открытую! Я не умею вилять вокруг да около. Разговаривать, так разговаривать по-мужски!

Сергей прикинул, как вскочит, если понадобится: стол от себя, стул в сторону. Одним прыжком он окажется между противником и дверью, если, конечно, в соседней комнате не сидит еще кто-нибудь.

– В Байдуки звонил? – спросил Сергей.

– Зачем?

– А этому, у которого брови, как шлагбаум, – Сергей показал вверх-вниз, – Рагозину.

– Зачем? – повторил Костя.

– Чего ж тогда лезешь в бутылку? – спросил Сергей. – Зачем тебе все на себя брать? Больше других, что ли, надо? Ты уж согласуй все с коллективом: как, что... Посоветуйтесь.

Костя выпрямился. Неудержимо запрыгал какой-то мускул под его правым глазом. Он прижал его пальцем:

– Ты нарываешься. И не знаешь, на кого прешь!

– А мне чихать – хоть на кого!

Костя стиснул стаканчик. Никто бы не поверил, что его девчоночьи глаза могут вместить столько ненависти.

– Хватит. Так можно кого угодно взбесить. Я знаю, что ты залез, куда тебя не приглашали. Говори прямо: чего ты добиваешься?

– В усадьбе хромой Татьяны произошло убийство, – сказал Сергей.

– Ну! – потребовал Костя. – Бабку сфотографировали, как положено, и уже схоронили, наверно!

– Не одну бабку! Я не о ней. Ты же знаешь, что был и другой труп... Труп-то пропал, а? Где он?

Помедлив, Костя не стал прикидываться идиотом.

– Откуда я знаю! – Он выругался и, схватив бутылку вина, хотел опять наполнить стаканчик. Но передумал, отодвинул от себя вино.

– Правильно, – одобрил Сергей. – Нам нужно говорить трезво.

– Пойми! – Костя сделал движение руками, показывая, что готов распахнуть свою грудную клетку и продемонстрировать Сергею внутренности, чтобы он убедился, насколько там все искренне. – Ни черта мы не знаем! Это самая проклятая загвоздка во всем! Если тебе этого не доказать – кому докажешь?! Что там было, кто там был, куда кто делся – мы ничего не знаем! Кто тебе про труп звякнул?

– Я так и думал, что вы не знаете... – пропустив мимо ушей последний вопрос, вздохнул Сергеи. – Вы как примерные мальчики...

– А ты знаешь что-нибудь? – перебил его Костя.

– Нет... – соткровенничал Сергей. – Хотя в общих чертах могу сказать: он сейчас в озере. К ногам привязан камень – с дыркой такой – раньше их для сетей продырявливали вместо грузила. Шпагатом прикручен... Я теперь не пью озерной воды и не купаюсь.