Текст книги "Инсталляция (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Гаврил

На «Долгие вязы» бомж добирался по знаменитой спирали чернокаменского метро. Конечно, он мог срезать по относительно недавно прорытым галереям, превратившим схему подземки в гипнотическую паутину. Но, как все коренные чернокаменцы, Гаврил ощущал особое единение с плавной, медленно сужающейся последовательностью станций, которая, по слухам, точно воспроизводила переход между пограничными состояниями души.

Он засел в конец вагона, образовав вокруг себя маленькую зону отчуждения. Сумка лежала на полу, но, передумав, бомж пересадил её на колени. Когда механический голос объявил «Долгие вязы», он встал и на ходу побрёл к дверям, цепляясь свободной рукой за все поручни по пути. В дверях бомж заметил мужика с интеллигентными усиками, который наклонился к сыну и прошептал: «вот так у нас стране живут математики…»

У дверей на поверхность нарисовался карнавал подозрительных личностей, коих полиция без церемоний обыскивала у всех на виду. Ещё два охранника кружили по окрестностям, выцепляя новых жертв. Гаврил подождал, когда отвлекутся оба, и как можно непринужденней влился в людской поток.

– Пронесло… – выдохнул он, без приключений выбравшись на улицу. Электронное табло над входом в подземку высвечивало 13:17. Времени, как и шансов, что его загребут, полно. Деваться некуда – только вглубь местных хрущоб.

Точно старые знакомые встречали Гаврила дворики, совсем не изменившиеся за пять лет его отсутствия. Всё тот же блёклый воздух и рыхлый асфальт, всё те же не знакомые с секатором кусты, кривые деревья да пустынные детские площадки в россыпях битого стекла. Было делом времени, когда он повидает лавочку бессмертных бабулек с прожигающими взглядами из-под нахлобученных платков. Ничто не могло помешать этим ведьмам исполнять свои сакральные обязанности. Гаврил хорошо помнил февраль девяносто четвёртого, тогда сумасшедшая метель за считанный вторник закупорила все транспортные артерии города. Он сам бросил машину посреди заглохшей магистрали и пешком подгрёб к ближайшему спуску в метро. Наутро по телевизору крутили репортаж из ЦКТЗ, где старички вместе со МЧСниками выкапывали окумачевших от холода старух, которые тут же вскакивали, отбиваясь от спасителей кошёлками, тростями, а при виде камер заламывали руки и начинали выть про низкие пенсии да душегубов из ЖЭКа.

Мысли о девяносто четвёртом пробирали до мурашек – оттого близость уютного тепла в квартире заказчиков стала изнывающей. Гаврил быстрым шагом миновал выросший прямо на проезжей части магазин, покосился на рухлядь старого ларька и, пропустив какого-то плюгавого типа с гитарным чехлом за спиной, завернул за угол Г-образного дома.

При виде бомжа в бабульках, глазастыми гроздями рассыпанных по лавочкам, заиграла настороженность, смешанная с усиленно работающей вспоминалкой. Отрицая в уме сам факт их существования, Гаврил прошествовал к угловому подъезду и вбил в домофон вызубренный номер.

– Кто там? – ответила подозрительно воодушевлённая Лейла.

– Это Гаврил. Приветствую!

– Гаврил?! – и в сторону: – Да, это Гаврил! Ух. Ты… рано.

– Впустишь – расскажу сказку.

– Хорошо. Да, Гаврил! Ну, Гаврил…

Бомж заскочил в подъезд, не дослушивая её разъяснения Мише. Которые затянулись: под дверью в квартиру пришлось простоять минут пятнадцать. Гаврил собрался обратно к домофону, когда в замке, наконец, возникло характерное шуршание.

– Не думали, что ты так скоро, – встала Лейла в проёме, сияя кислотными расцветками домашнего одеяния.

– Есть причины. Лейл, ты пусти, а?

– Ой, конечно!

Гаврил шагнул внутрь, прикрыл за собою дверь, начал было снимать куртку, но Лейла недвусмысленно загородила ему путь вглубь квартиры. Пришлось застегнуться.

– Где, говоришь, товар? – скрестила она руки на груди.

– В четыре вечера подгони́те кого-нибудь к «Долгим вязам». На машине.

Откуда-то с балкона пророкотало гудящее:

– Всё пропа-ало!

– Что это? – изменился в лице Гаврил.

– Творческие неудачи.

– Все ко-о-ончено!

– Да… – попытался собраться бомж. – Я, в общем, это…

– Куда-а он де-е-елся?!

– …зашёл перекантоваться, как раз до четырёх.

– Ой, Гаврил… Сам видишь…

– Слышу, слышу…

– Ну куда-а он де-е-е-елся?!

Миша выскочил в прихожую с отчаянным полубезумием в обычно задорных глазах. Увидев бомжа, хозяин схватил его за грудки и рванул над полом.

– Как ты не понима-аешь?! Это коне-ец! Это всё-ё!

Было немного за полдень, так что Гаврилу хватило сил вырваться из его ручищ и даже не порвать драгоценную куртку.

– Успокойся, творец!

Миша вздрогнул, будто словив пощёчину, пригляделся вдруг к гостю, намочил языком палец, стёр у него что-то со лба. Затем развернулся да ушёл тихонько себе на балкон.

– Ладно, проходи, – одним своим неподражаемо-невозмутимым тоном Лейла вычеркнула всё, что произошло секунду назад. – Помнишь, куда вешать верхнее?

– Обижаешь!

Куртка мигом отправилась на крючок, а сумка – к сапогам.

«Хорошо, что помылся вчера», думал бомж, проходя на кухню за Лейлой.

– Чай? – спросила хозяйка, жестом приглашая на табуретку.

– Кипяток.

Лейла без лишних вопросов вскипятила чайник и от души наполнила ему четверть-литровую кружку. Шуток она не понимала и, зная Мишу, Гаврил не мог её за это судить.

– Обзвоню стариков с машинами, – бросила хозяйка, прежде чем покинуть кухню.

Гаврил с улыбкой пододвинул кружку с кипятком и принялся греть над ней пальцы. Сколько лет, а ничего нового в доме Краеугольных! Те же вещи на тех же местах, бесконечно те же проблемы, даже запах формальдегида на кухне – до тонких нюансов тот же.

Прислушиваясь к затейливому ритму капель из крана, бомж выглянул в окно. В воздухе танцевали тусклые, как старое серебро, снежинки.

– Никто не открывал форточку? – пробормотал, съёжившись, Гаврил.

Краем глаза он увидел какое-то движение и перевёл взгляд с форточки на улицу. По весёлым ухабам тряслась чуждая для этих краёв БМВ: бездонно-чёрная и одновременно сверкающая, в ноябрьском-то мареве. Припарковался чистокровный немец напротив подъезда Краеугольных.

– Гаврил, – возникла на кухне Лейла. – Тебя к аппарату.

Бомж выскочил в коридор и принялся натягивать на себя ещё холодную куртку.

– Ты надолго?

– Не переживай, хозяйка, – молодцевато поднял сумку Гаврил, – сроки – эт святое!

Но на улицу бомж выходил со щемящей тоской в груди. Снег редкими клочьями покрывал землю, медленно пожираемый сочащейся землёй. Откуда-то из параллельного далёка доносился рёв простуженных собак. На канализационном люке собрался коллоквиум голубей по решению вопроса об обрезках размокшего хлеба.

Случайный взгляд на лавочки заставил Гаврила оцепенеть в изумлении. Ядрёно-красным колобком нависала над бабульками откормленная харя Прухина. Майор черкал что-то в блокноте и, нервно отмахиваясь от снежинок, задавал ведуньям какие-то вопросы. Затем умолк на полуслове, как гончая глубоко втянул воздух и вскинул глаза прямо на Гаврила.

Жуткий рёв «стоять, ссска!» поднял чёрно-сизую волну ворон и голубей. Прухин мчался как кабан-секач, хрипя, подвизгивая и сминая кусты на своём пути. В багровой руке зачернела полицейская дубинка. Бомж понял, что не успевает до машины и бросил сумку. Дубинка врезалась в неё, погасла, и кулак Гаврила молнией вонзился в незащищённое пузо. Майор выдохнул облачко пара, сложился пополам. Бомж вынул дубинку из его ослабевшей руки и от души заехал рукоятью в лоб. Прухин разъехался глазами, оседая на стылый асфальт. Демократизатор полетел в урну, а Гаврил поднял сумку и засеменил к машине.

Задняя дверь уже была предусмотрительно открыта.

– Гони, Елисеич! – заорал бомж, с разбегу ныряя на просторное сидение.

Пальцы водителя выстукивали на руле что-то вальяжное.

– Дверку, может, прикроешь?

Гаврил раз за разом промахивался в попытках схватиться за ручку. Когда всё-таки удалось, он хлопнул дверью – да так, что иномарка содрогнулась. Прухин тем временем пришёл в себя, встал, развернулся кривым полукругом и вперил в машину аннигилирующий взгляд.

– Елисеич! – дал петуха Гаврил.

Водитель расправил рукава на официозном пиджачке, включил радио и только затем соизволил тронуться. Майор зря время не терял: не найдя глазами дубинку, посеменил за авто и заколотил по багажнику кулаками-молотами.

– Зря он так с муниципальной собственностью, – заметил водитель, поддав газу. Машину тряхнуло, зато они мигом оторвались от былинно матерящегося полицейского.

– А-а, это Прухин? – протянул водитель, наблюдая в зеркало, как разъярённый майор топает ногами по грязной луже.

– Прухин, – выдохнул бомж.

– Тот ещё дрын в заднице.

Машина повернула за дом, и дорога стала несколько дружелюбней. Бомж перевёл дух и смог, наконец, по достоинству оценить комфортабельность элитного тарантаса. Почти хоромное пространство, анатомические сидения, натуральная кожа, тонкий запах недешёвого алкоголя, модная подсветка…

– Нравится? – вкрадчиво вбросил водитель.

– Почему так захотелось снюхать муку с задницы стриптизёрши?

– Да, есть здесь что-то такое в воздухе…

Водитель виртуозно петлял в лабиринте приземистых, почти аварийных домишек. Время от времени балет приходилось тормозить: местные старички имели обыкновение выскакивать внезапно, из ниоткуда и как будто нарочно.

– Что, к Гондрапину? – вздохнул бомж, расстёгивая молнию на многострадальной сумке.

– Куда ещё.

– Тогда не подглядывай.

Гаврил достал из сумки галстук, носки, начищенные до блеска туфли и, главное, костюм: чистый, аккуратный, отутюженный. Переодевание в бешено скачущей по кочкам машине далось не без потерь – мягкая обивка и специально разработанная под Россию амортизация не уберегла его от пары шишек на голове.

– Воо, – протянул водитель, на слух определив завершение процесса. – А то засомневался, человека везу, или макаку в галошах.

– Язва ты, Елисеич…

– Просто давно не получал в хохотальник.

На том и порешили.

Отвыкший от пиджака, Гаврил ёрзал и чесался, самому себе напоминая вшивого. Дабы отвлечься, бомж пытался слушать радио, но говорильня ввергала в такое уныние, что он и сам не заметил, как предался недоброй ностальгии о временах, когда сутками не вылезал из-под галстука.

В конце девяносто третьего жизнь Гаврила рухнула в пропасть. Быстро осознав, что Москва выкачает скудные сбережения за месяц, если не раньше, он возвратился в Чернокаменск. Грандиозный Завод с Промзоной успели рассыпаться в труху, поэтому технологу не нашлось места и в родных пенатах. Через многое он прошёл: случайные подработки, пропавшую в метели машину, алкоголизм, отмывание денег, странные и удивительные знакомства… Момент, когда продолжать травоядное существование в эпоху хищника стало невыносимо, подкрался незаметно. Так и родилась идея пойти в политические активисты. А что, отличное пристанище для бездарей, не смогших найти себя в дивном новом мире – но, главное, он чувствовал, что только политика имеет минимальный шанс превратить кромешный мрак в городе во мрак хотя бы терпимый.

Гаврил с удивительной скоростью продвигался от рядового болванчика до без пяти минут депутата, подобно большинству жителям цивилизованных стран не подозревая, что проходит секретное тестирование. Каждый день – квитанции, счета, бланки, извещения… Прошедшие первый просев сами не замечают, как штрафы, вал извещений и невнятная молодёжь в цветных майках, которая выпрашивает подпись за какую-нибудь борьбу с раком, становятся нормой жизни. Когда набирается определённый, понятный только компетентным людям балл, невольного абитуриента определяют на соответствующий его способностям пост.

И здесь не важно, что человек способен аккуратно и без ошибок заполнять документы. Таких ждёт судьба слепых исполнителей, в лучшем случае мелких клерков, изнывающих от монотонной работы с бумагами. Первый ранг по Табели. Тех же, кто смутно чует некую логику повседневной бюрократии, определяют в младших начальников, руководящих обычно небольшими отделами перворанговых. Людям не просто чующим, а осознающим глубокое значение внешне бессмысленных процессов и конструкций, достаётся третий – в масштабе Канцелярии ранг менеджеров среднего звена. Ранг Гаврила, как он узнал позже. Дабы «помочь» ему покинуть партию, люди Канцелярии устроили подлог, подержали месяц в обезьяннике и после суда, на который он даже не приехал, выпустили – с условием явиться в Департамент в течение недели.

Адрес филиала Канцелярии в Чернокаменске Гаврил узнал задним числом – сквер Боголюбского, самый центр Полуострова. Внутри это красное здание в духе советского арт-деко напоминало полусонное улье. Всюду жужжание голосов, телефонов, кулеров и ксероксов, неторопливая суета и подобные сотам кабинетики. Гаврила отправили на работу перворангового – раскладывать архивные документы по сорока ящикам, из которых использовалось только пять. Ни инструкций, ни пояснений – даже то, что его приняли в Департамент, он узнал через месяц, и то случайно, в туалете. Гаврил-то думал, что это общественные работы, к которым его вроде как приговорили. Новое занятие наскучило моментально, поэтому он выкинул лишние ящики, обозначил оставшиеся по буквам и начал определять бумаги по первой букве первого слова после заголовка. Через неделю его хитрый план раскрыли и объявили инновационным.

Затем повышенный Гаврил работал с одной из «лояльных» газет. Целью сотрудничества была организация эффективности решения поставленных задач, а также увеличение скорости и качества работы. Осознав, что ему поручили маслить масло, новоявленный чиновник бил баклуши, получая оклад, в три раза повышавший оный у технолога в самые наваристые месяцы. Ближе к сроку сдачи он отправлял в газету намеренно нечитабельные тексты с заголовками в четыре строки. Газетчики драли волосы, откуда только дотягивались, в стахановских темпах доводили шизофрению до ума и отсылали отредактированное месиво обратно. Гаврил возмущался, что испорчен исходный посыл, и подгонял новый текст. Маховик шлака раскручивался до тех пор, пока редакция в отчаянье не требовала одобрить хоть какую-то версию. На такое Гаврил вообще-то не имел права. Так что приходилось выковыривать своего непосредственного начальника из саун, казино, ресторанов, однажды из леса с мешком на голове, и спрашивать разрешения. Начальник накидывал каких-то случайных слов и гнал подчинённого взашей. От финального абстракционизма на стенку лез даже Гаврил. Исправив запятые в меру своей тройки по русскому, он тащил истерзанную бумажку в редакцию и просил сделать «как-то по-человечески». Коллектив делал пяткой, потому что на дворе без тридцати полночь, метро закрыто, общественный транспорт не ходит, а компания отказывается брать расходы на такси. Сей угарный суп повторялся каждую неделю – с вариациями вроде мешка на голове начальника. Но это уже совсем другая история…

Пройдут годы. Канцелярия призна́ет немыслимые достижения Гаврила в организации эффективности решения поставленных задач и с помпой повысит его до Оракула. Страшный, ответственный пост, который отводят обычно четвероранговым. Но в то время четвероранговых не хватало, а Гаврил подавал надежды.

– Чем третий отличается от четвёртого? – спросил он как-то у бывшего начальника. Тот опустил уголки губ, поскрёб лысину, попыхтел с минуту и выдал:

– Третий осознаёт глубинную логику документации. Четвёртый считывает с неё какие-то… символы. Метки Абсолюта. Да.

Так Гаврил впервые услышал про Абсолют. Повторно – когда его инструктировали на новой должности. Оракулы служили толкователями так называемых Трансцедентов, занимавших в Табели ранг «пять плюс». Обычный пятый занимали министры, губернаторы и прочие Наместники. Транцеденты безвылазно сидели в Высоких Башнях, по слухам, существующих в материальном мире только нижними этажами, наполнялись Дыханием Абсолюта и ретранслировали Волю Абсолюта по пневмопочте. Работа Оракула заключалась в толковании внешне бессмысленных каракулей на помятых бумажках, дабы Канцелярия могла исправно выполнять своё высшее предназначение.

Гаврил работал не один, а под патронажем толкователя, которого должен был заменить. Этот весёлый незанудливый мужик пил чай бидонами, без устали травил байки про своего Трансцедента и нарадоваться не мог, что наконец-то займёт тихое местечко в администрации мэра – если его, конечно, не повысят. Всю работу Пётр Алексеич делал в одиночку, лишь изредка подзывая стажёра, чтобы тот притащил толковый словарь. На вялые просьбы об обучении Оракул лишь отмахивался и просил разогреть чайник.

В ту роковую дату Гаврил засиделся с Алексеичем до глубокой ночи. Толкователь ломал голову над бумажкой, которая пришла четыре часа назад. Два слова, которые не мог расколоть ни один из толковых словарей в кабинете. Гаврил дважды бегал в библиотеку, но ни одна кипа оракульской макулатуры не приблизила их к разгадке.

– Чай? – бросил, не оглядываясь, Алексеич.

– Вот, – поднёс Гаврил чайник с двенадцатью пакетиками внутри.

Оракул отхлебнул из носика, шумно выдохнул «аааххх!» и вновь склонился над тем, что на профессиональном жаргоне именовалось «листок из задницы». Гаврил встал у него за спиной, тщась подглядеть, что же такого страшного там накарябано.

– Интересно? – обернулся Алексеич. – Эх, ладно, может, настало время свежих мозгов.

И отодвинул бумажку в сторону. Не до конца веря своему счастью, Гаврил склонил голову над размашистыми закорючками.

– Так это ж просто, – удивился он. – Здесь написано «Дайте поесть».

– Что, правда? – ядовито вопросил толкователь. – Только что это значит?

– Что он… голоден?

– Это интересная интерпретация…

Кажется, Алексеич не шутил. Да и какие шутки, когда далеко за полночь? Оракул откинулся к спинке стула, куснув нижнюю губу.

– Всё равно ничего лучше не приходит… Может, на то она и воля?

Пожав плечами, он достал из выдвижного ящика формуляр, за минуту заполнил все три страницы и обернулся на стремительно одевающегося Гаврила.

– Подпишешь?

– Я?..

– Это твоё предсказание.

Польщённый и удивлённый, Гаврил поставил автограф. Дома он забылся сном человека, у которого впереди большое будущее.

Следующую неделю новоиспечённый Оракул не работал. Оказалось, кто-то наделал ошибок, оформляя его в Департамент. Пришлось самому бегать по отделам и бороться с эффектом домино во всей связанной документации. Когда он наконец-то вернулся в ставший родным кабинет на цокольном этаже Высокой Башни, его ждал мрачный как сибирская язва Алексеич и повестка в отдел внутренних расследований.

– За что?!

– Наш Трансцедент умер, – глухо ответил толкователь.

Суд длился месяц – экстремально быстро по меркам Канцелярии. Всё это время подозреваемые не имели права покидать здание Департамента и свободное от сессий время занимались чёрной работой по разгребанию «мусорных» архивов. Следователи разбирали свои тонны документов, связанных как с Оракулами, так с их Трансцедентом. До рокового предсказания они дошли чуть ли не в последнюю очередь. Оказалось, Алексеич написал не «дайте поесть», а загадочное «утилизация санкционной продукции» – так что пока Трансцедент мучительно умирал от голода, Исполнители наматывали импортную колбасу на вальцы асфальтных катков. После недолгого разбирательства виновным признали Оракула, который подписал толкование – с отягощающим за попытки исправить информацию о себе в официальной документации. Алексеича за халатность понизили до мелкого чиновника в администрации мэра.

– Приехали, – шепнул Гаврил, когда машина въехала на остановку самого пафосного ресторана в Чернокаменске.

– Как заказывали – Проспект Годунова, шестнадцать. А ну, сидеть!

Бомж замер с занесённой над ручкой ладонью. Водитель же выбрался наружу, обошёл машину и степенно открыл ему дверь.

– Сэррвис! – сгримасничал Гаврил, вываливаясь в сырой холод улицы.

До просторного входа в ресторан было шагов двадцать, но швейцар в фирменном зелёном пальто распахнул заведение, едва только завидев гостя.

– Счастливы приветствовать Вас в «Цеппелине»! – заявил он Гаврилу. – Ваш комфорт – наша награда. Позвольте принять Ваш багаж.

– Бага… а, это. – Гаврил поколебался, но всё же протянул ему свою затасканную сумку. – Драсьте.

– Прошу, прошу!

Бомж запоздало обратил внимание на его прозрачную, дежурную улыбку.

«Значит, не драсьте…»

Даже безлюдный, общий зал производил впечатление. Просторное помещение сложной геометрической формы будто раскачивалось под ритмичное мурлыканье джаза – хитрая иллюзия звука и освещения. Десятки альковов на два-четыре человека жмурились в полутьме, сокрытые полупрозрачными занавесками. Банька любил говаривать, что «картины – это девятнадцатый век, а фотографии – двадцатый». Как элитный ресторан века двадцать первого, «Цеппелин» красовался убранством совсем иного толка. Стены общего зала покрывала многосложная сеть шестерёночных, паровых, коленчатых, электронных, ещё невесть каких механизмов. Тут и там кинескопы, по которым бежали строчки непонятных данных, микросхемы с приглушёнными светодиодами перемежались громоздкими панелями со стрекочущими от напряжения проводами, а из закрытых металлических коробок ломаным ритмом раздавался металлический перестук.

– Значит, слухи не врут? – сказал Гаврил немолодому метрдотелю в зелёном переднике, который подошёл к нему со стандартным «Счастливы приветствовать Вас в «Цеппелине! Ваш комфорт – наша награда».

– Слухи всегда врут, – церемонно заметил метрдотель и повёл гостя в сторону вип-комнат.

Гаврил откровенно плутал в лабиринте столиков, стульев и альковов, так что работнику ресторана приходилось останавливаться и ждать с прозрачной улыбкой на ничего не выражающем лице.

– Почему сегодня никого? – нагнав его, спросил бомж.

– Во время религиозных праздников посетители предпочитают «Игумена».

Гаврил не сдержал ухмылки. Все знали о кровной вражде рестораторов «Цеппелина» и «Игумена», доходившей до мордобоя в прямом эфире. Незадолго до Злополучного предприятия обрели единого владельца, чью личность до сих пор скрывали, как государственную тайну.

Метрдотель завёл Гаврила в желтоватый коридорчик с вентилятором в противоположной стене, чьи гигантские заедающие лопасти гнали из недр ресторана ароматизированный воздух. В обоих боках коридорчика чернело по три массивных двери.

– Прошу, – молвил служитель «Цеппелина», открывая ближайшую слева.

За порогом раскинулось точно циркулем выведенное пространство, тандем тьмы и газовых факелов, чей подслеповатый взор добавлял в художественно проржавленные стены оттенок просроченного масла. С клубящегося во мраке потолка доносилось пыхтение и скрежет нездорового колёсного механизма. Гулкий металлический пол норовил подставить подножку обильными клёпками с детский кулачок.

А в самом центре этого антуража ломился яствами овальный стол. Грянул недовольный вздох, и только тогда он обратил внимание на стильную воронёную макушку Гондрапина. Артур переволок тяжёлый взгляд с наручных часов на гостя. Тот внутренне содрогнулся от чувства, что в душу запустили немытые пальцы, но несмотря на всё, забрался в кресло напротив. Бомж попробовал оценить, насколько изменился Артур с последней их встречи, и увидел лишь холод за жёсткими прямоугольными очками, недовольно сведённые губы и правильный, ничем не примечательный нос. Не лицо – маска.

– Жмёт костюмчик? – кажется, искренне поинтересовался Артур.

– Да я как в колодках!

…в отличие от. Строгий тёмно-синий пиджак с сангиновым галстуком смотрелся на Гондрапине столько же естественно, как закат по вечерам. Артур подозвал метрдотеля, который, оказывается, всё время был неподалёку.

– Привезли тех самых омаров, Кирилл?

– Увы, но меню не претерпело изменений.

– Корабли не решили вопрос?

Метрдотель покачал головой.

– Благодарю… – задумался Гондрапин. – Оставьте нас, хорошо?

– «Те самые» омары? – попытался ухмыльнуться Гаврил.

– Которые обещали привезти незадолго до Злополучного, – протёр Артур очки платком из бокового кармана. – Караваны самоуправляемых грузовиков всем хороши – только не возят того, чего не было в городе до Злополучного.

– И теперь появились корабли…

– Которые лишь заткнули кое-какие дыры в поставках.

– Вся эта транспортная эпопея – работа Канцелярии?

Гондрапин сверкнул начищенными очками.

– Мнения разнятся.

– В самой Канцелярии? – не удивился Гаврил. – Значит, не её.

– Ты бы угощался, – как-то нехорошо посоветовал Артур.

Гаврил взял то, в чём мог быть более-менее уверенным – зелёное яблоко. Гондрапин принялся за мясо под безумным гарниром, которое основательно объел ещё до прибытия собеседника.

– Странно, что не внедорожник, – промямлил Гаврил с полным ртом.

– Не понял?

– Ну, – сделал тот чудовищный глоток, – ты любишь внедорожники, а за мной прикатил какой-то БМВ.

– Переводить на тебя личный транспорт… Лучше объясни, что ты делал у хтоников.

– Когда-нибудь пробовал ихний кипяток? Советую – ещё спасибо скажешь.

Гондрапин вытер губы салфеткой, отложил в сторонку нож и заговорил:

– Ты хоть догадываешься, в каком мы сейчас ливере? Завесу не берут ни спутники, ни сотовая связь, ни даже кабели. Интернет сохранился только локальный. Никто понятия не имеет, почему Каменевка не утекла вместе со всеми отходами, которые она отправляет непонятно куда, а люди не выдышали весь воздух. То, что экономика функционирует без связи со страной, ещё одно чудо. Мы… Наместники… потеряли связь с Центром. Когда ты в последний раз ощущал Дыхание Абсолюта?

– Никогда.

Гондрапин положил вилку на стол. Взглянув на Гаврила ещё раз, отодвинул подальше.

– Уверен, Зрители оценят твои юморески.

Печень Гаврила примёрзла к позвоночнику.

– Мало нам Завесы… – глухо прошелестел Гондрапин. – Слышал в своей драгоценной Промзоне о бойне в городе?

– Смутно.

– Стомефи сорвался с цепи. Гад обещал, что не опустится до кровной мести, и пока мы занимались другими проблемами, плела свою мудацкую паутину. В один день он перебил всех ангелов и человеческих лидеров Судий. Дотянулся даже до тех ячеек, о которых мы не знали. Мы!.. У Департамента не было шансов. Пока Силовики реагировали, козлорогие успели рассосаться по щелям.

– Ничего себе – реагировали….

Гондрапин долго вглядывался в бомжа, взвешивая, шутит он, или нет и, выведя внутренний ответ, пояснил:

– Пока шпионы донесут кураторам, пока кураторы доложат по инстанциям вверх, до Наместников, пока Наместники напишут Силовикам… То, что они отреагировали к вечеру, уже прогресс.

– Подожди, Силовики отвечают перед Департаментом…

– Нет, теперь перед Департаментом отвечает полиция. Силовики отвечают перед Наместниками.

– Тогда понятно… – покачал головой Гаврил – Видал уже, как полиция пытается навести порядок.

– Мы скованны Сводом, – нахмурился Гондрапин. – Выродки вроде Стомефи думают, что им не помеха даже собственные законы. А Судий у нас теперь нет, чтобы привести их в чувство.

– Вы арестовали Стомефи?

– Ищейки прочесали каждый вшивый камень, под которым он мог закопаться… но бесполезно. Возможно, канул в вашу Промзону вместе с захваченным Йишмаэлем.

– Ты же говорил, они перебили всех ангелов!

– Всех-то, может, и всех, – замялся Гондрапин, – но тела Йишмаэля мы не нашли.

– Ты поэтому меня вызвал? Помочь прочесать Промзону?

– Я? Тебя? – В очках Гондрапина промелькнуло недоброе веселье. – До твоего звонка Озёрному в Канцелярии мы полагали, что ты «заснул» до смерти… или полной ассимиляции, что для нас одно и то же.

– Это вы меня бросили! – Гаврил не ожидал столько злобы и горечи в своём голосе. «Как обиженный мальчишка…». Он сделал глубокий вдох. – Как там сформулировано? «Изучать повадки местных. Понять их суть. Найти их слабые места и интегрировать в систему Абсолюта». Я изучил суть Промзоны и изложил её в отчёте.

– Чушь о производстве коммунизма? А ты бы на нашем месте не решил, что у «спящего» начались проблемы с психикой?

– Да всё, что творит Канцелярия – это проблемы с психикой!

Гондрапин наблюдал за его злостью с какой-то внутренней улыбкой.

– Ладно, Гаврил. Поделюсь государственной тайной. Твой отчёт отчасти повлиял на решение проблемы Промзоны.

– Как?!

– Не совсем решению… Аналитики предоставили динамику разрастания мелких предприятий по этому району, и мы успокоились. Промзона и так пролюбила всё до Двенадцатого проезда. Думаешь, люди остановятся? Никто не любит жить у руин, откуда лезут тараканы, крысы и человеческое отребье. Дело времени, когда система Абсолюта ассимилирует вонючий хаос Промзоны, как это уже случилось с Целиной.

– Ассимилируется, говоришь? Смотрю я на ваш «Цеппелин» и диву даюсь – весь интерьер состоит из кусков станка, который стоял перед Университетом Производства. А его на треть растащили на металлолом ещё в лихие годы! Так скажи, кто вы – мародёры, паразиты, падальщики?

Гондрапин ответил холодным, официозным голосом, к которому так привыкли журналисты на пресс-конференциях:

– Паразиты и падальщики – это немытые отродья на развалинах позорно сдавшейся империи. Они что, хранят эти руины для светлого будущего? Нет сейчас даже призрака последнего, кто искренне верит в светлое будущее. Они не производят ничего, кроме отходов. Как они могут бздеть в сторону тех, кто во всём лучше? Мы хотя бы приспосабливаем огрызки прошлого к настоящему, а они в этих огрызках только барахтаются.

– Скажи, греки поносят древнюю Элладу за то, что она пала от римских легионов? Молчишь? Всё, что отличает жителей Промзоны от остальных – это немытость, и то условная. А вас – что кроме отходов вы производите ещё и налоги. Как и мы копошитесь в руинах павшей империи, правда, загаживаете её не только биологически, но и словесно. Да, мы грязные, дикие оборванцы. Но это суть всех, кто живёт сейчас в этом городе, что не дарит ему новых идей и производства – лишь бездарно прожирает будущее в сфере перепродажи и услуг. Да, у нас нет денег, чтобы скрыть свою суть за шмоточками да аккаунтами в соцсеточках. А всё, что я вижу в вашем «Цеппелине» – некрофилия и нигилизм. Ошмётки того, что когда-то производило будущее, служит антуражем для зажравшихся господ и запчастями для тех, кто успел урвать в лихие годы. – Бомж стёр со лба тонкую плёнку пота и спросил: – Который час?

Гондрапин покосился на часы, набрал воздуху, чтобы ответить, и ответил не то, что хотел:

– «Вашем» Цеппелине?.. Не поверишь, но почти всё, что я рассказал, клином сходится на тебе.

Нависло чувство приближающегося локомотива. Гондрапин продолжал:

– Незадолго до падения Судии говорили о приближении Новейшего закона. Это нечто отменит Старый закон, который защищают они, и закон Новый, который символизирует Добрый Каменщик. Своим страхом перед Новейшим законом старые силы породят чудовище, и оно на века оттянет Новейший порядок. О чём-то подобном вещали Трансцеденты – незадолго до Злополучного. Ещё раз, Гаврил. Когда ты в последний раз ощущал Дыхание Абсолюта?