Текст книги "Инсталляция (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Краеугольные

Три лампы дневного света как следует проморгались, прежде чем озарить коридор своим безжизненным взором. Противно задребезжала каталка, подскакивая на щелях истоптанного кафеля. В такт подпрыгивало тело лежавшего на ней мужчины. Ничто не характеризовало этого субъекта лучше, чем «обычный». Плоское незапоминающееся лицо, вопиюще среднее телосложение; волосы короткие, шатен. Просто кошмар фоторобота. Ни шрамов, ни татуировок, даже немногочисленные родимые пятна присутствовали только потому, что должны – ведь необычно, когда их совсем нет.

Катившая его женщина не походила на медсестру. Одетая в домашние штаны с супергероями и зелёную футболку, она мурлыкала под нос какую-то азиатскую песню и привычно поправляла движение каталки. С самой покупки на Аукционе Потерянных вещей этот дурацкий тарантас заносило влево. О том, что умение справляться со строптивыми колёсами пришло к ней не сразу, говорили бесчисленные вмятины в бледно-зелёной штукатурке.

«Иногда кажется, левая рука становится крупнее правой», думала она, не прерывая песни.

Едва тележка достигла конца коридора, как откуда-то сверху раздался основательный рокот:

– Лейла! Ле-е-е-ейлаа!

Женщина со вздохом оставила тележку и вернулась в дверь, через которую вошла. За ней оказался наитипичнейший погреб с соленьями и консервацией.

– Чего?! – крикнула женщина в квадратное отверстие над головой.

– Где Мишины та-апки?!

Объяснять было долго, криками – тем более. Подумав, она напрягла связки:

– Носки надень!

– Для носко-ов не хо-олодно! И Миша не зна-ает, куда запихнул тёплые носки-и!

– Харэ, соседи! – возмутились из верхнего балкона.

Лейла с размаху закрыла дверь в подземный коридор и полезла по деревянной лестнице в проём.

Все-таки неоднозначная штука – ветер. То гладит по голове и щекочет кожу, то швыряется лайнерами и переворачивает здания. А иногда он переворачивает целые жизни, родившись от хлопка двери и докатившись невесомой волной до тела на каталке, не шевельнув на нём и волоска. Ну, разве можно поверить, что это ветер заставил самого обычного мужчину открыть глаза да ослепнуть на миг, ибо лампа светила прямо в лицо? Что это ветер придал его мышцам импульс, достаточный, чтобы он сел, ощутив небывалый прилив сил?

Мужчина стал озираться, мало-помалу концентрируя внимание на самом удивительном – собственном теле. Со всех сторон он изучал руки, грудь, живот, вертел ногами, стараясь разглядеть каждый мускул. Когда первый шок закончился, он встал и дёрнул ручку ближайшей двери. Не поддаётся. Попробовал тянуть её и толкать – нет. Тогда он повернулся и пошёл к дальней двери. Каждый шаг вызывал в нём изумление и отзвуки смутных воспоминаний. Дойдя, он потянулся к ручке, но что-то внутреннее, почти неосознанное заставило застыть и приглядеться. Инстинкт ли, полузабытый опыт, но оно сослужило хорошую службу – дверь была в миллиметре от того, чтобы захлопнуться. Потяни он её на себя, очутился бы в неприятной ловушке. Мужчина осторожно налёг на дверь и обнаружил себя в погребе.

– Полки… банки… помидоры… огурцы… персики… – вязко капало с мозга на язык. Какие чуждые слова… Но он знал их смысл! Но знал ли, если б никогда не увидел всё это?

Кстати, что это за шум наверху?

Лестница из… дерева, деревянная! вела туда, где через квадрат в потолке проглядывался высокий порог и кусок открытой двери. Слова вспоминались с трудом, в отличие от движений – медленных, неловких, но достаточных, чтобы не упасть и выбраться на… наружу. На поверхность.

То, что он принял за шум, было голосами – похожими на его собственный, но… другими. Однако они тоже состояли из слов.

– Почему всегда я таскаю телегу?! – возмущался высокий, почти режущий по стеклу голос.

– У Лейлы е-есть тапки! – гудел низкий, ниже его собственного. – Миша не стаанет морозить нооги!

– Хватит пороть чушь! Твои ласты всегда под рукой!

– Не сего-одня!

– Когда мы в последний раз выбирались из этой дыры?!

– Что-о?..

– А мусор ты когда выносил, подлец?!

– Миша творе-ец…

– Ты тва́рец! Тварец! Ох, тыщу лет – и как со стенкой!

– Лейла грусти-ит?

Самый обычный мужчина выбрался из поверхности над погребом в соседнее… помещение. Комнату. Отсюда было лучше слышно.

– Не грустит!

– Миша выно-осит мусор, когда есть вре-емя. Лейла!

Раздался звонкий, как плеть, хлопок.

– Отвали!

– Теперь у Миши боли-ит рука-а… – несколько удивился гудящий.

Лейла рванула дверь, к которой прислонился самый обычный мужчина, на себя. Тот отпрянул и хлопнулся задом на пол. Женщина замерла, увидев неожиданное препятствие, а осознав, что перед ней, сдавленно ойкнула. Самый обычный мужчина начал с интересом рассматривать её, начиная с фигуры и заканчивая лицом с яркой печатью среднего востока.

– Ми-и-и-иша-а-а! – задыхаясь, позвала Лейла.

– Что-о? – выросла за ней щупловатая гора, чей кудрявый шухер на голове буквально скрёб потолок. Нескладное лицо выражало тревогу и заботу. Когда же Миша увидал на полу самого обычного мужчину, мимика его испытала нечто вроде короткого замыкания.

– Голый мужи-ик!

– Что это значит, Миша?!

– Это значит, Миша молоде-ец!

Лейла посмотрела на него как на участника бинарных опционов.

– То… что мы видим, не должно было произойти!

– Значит, Миша сли-ишком молодец! – не унывала гора. – Удо-обно на полу, человече?

– Как ты это называешь?! – возмутилась Лейла.

– Отойди-и, – отодвинул её Миша и помог самому обычному мужчине подняться. – По-омнишь, как зовут? И-имя?

Мужчина открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить и звука. Поняв по взгляду, что гора требует ответа, он суетливо покачал головой.

– Стра-ашная, стра-ашная траге-едия, – почесал затылок Миша. – Но ничего. Ле-ейла человечка подлата-ала. Родственники приедут сего-одня.

– Что? – выдал мужчина и, подобрав слова, добавил: – Не понимаю.

Лейла смотрела странным взглядом то на Мишу, то на «голого мужика» – в зависимости от того, кто говорил.

– Ава-ария. Автокатастро-офа. Лиха-ачил возле Мишиного до-ома и въехал в сте-ену.

Ни намёка на воспоминания, но сказать что-то надо…

– Понятно.

– Будем называть человечка Гри-иша. Леейла! Принеси Грише одё-ёжу!

Женщина очнулась и тут же юркнула в пространство… в комнату, где столбом стоял новоявленный Гриша.

– Идём, – махнул лопатоподобной ладонью Миша, приглашая его за собой.

Пересекая короткую прихожую, Гриша заметил на стене… зеркало. Находка подействовала на него как транквилизатор. Миша обернулся, щёлкнул себя зачем-то по лбу и буркнул:

– Ну-у, Миша на ку-ухне.

Гриша вцепился взглядом в зеркало. Разглядев до последней чёрточки своё «обычное» лицо, он как ребёнок принялся корчить рожи, изучая каждый нюанс мимики. Это было завораживающе и познавательно. Он искал смысл в каждой морщинке, приглядывался к едва заметной щетине и пытался угадать рисунок усов и бороды. Может, дело в этом? Побрили, и не может вспомнить?..

Нет, осознал мужчина. Дело в том, что это лицо не вызывает воспоминаний. Он вздохнул, проглотив сладкий ком надежд, и вдруг до спазмов в груди ощутил воющую пустоту под ветхим половичком этого страшного, чуждого мира, которого он не знал и успел уже позабыть.

Миша наблюдал за его терзаниями с интересом естествоиспытателя и не вмешивался.

Гаврил

От товара нужно было избавляться. Переправить компетентным личностям, пока не испортился. Но не тащить же на горбу через весь Город? Он серьёзно обдумал, прежде чем отмести идею наведаться в гаражи. Нет. Пока будет ковырять замки, уйдёт драгоценное время. Да и менты теперь вокруг рыскают… Здесь у них нет власти, но гаражи – это не совсем Промзона.

Такие как Гаврил называли территорию, освоенную Городом, Целиной. То была узкая полоска, с поздних девяностых порастающая благами эпохи потребления. На костях древних цехов пузырились склады рабицы, древесины и сайдинга, цветмет, оптовые базы и мастерские, ремонтные, бензоколонки, мебельные «производства», размещённые обычно в пяти-шести соседних гаражах. Последнее десятилетие породило сауны, магазинчики для садоводов и банкетные. Из-за дешёвого, но всё же опрятного вида эти новостройки выглядели диковато – слишком не вписывались во всеобщее кипучее запустение, где все всегда что-то строят, но ничего не обустраивают. А зачем, вдруг съезжать через месяц?..

В какой-то момент стало казаться, что будущее – за аляповатыми новостройками, и, если бы не Злополучный, в этом месяце закончилась бы перестройка одного заброшенного предприятия в бизнес-центр.

Экспансия экспансией, но городские знали, а если не знали, то смутно ощущали предел, за который нельзя переползать. Имя ему 12-ый проезд Созидателей, идеальной дугой пересекавший Промзону от северной окраины до южной. На 12-ом располагался Чернокаменский Государственный Университет Производства, единственный реликт прошлого, который продолжал прикидываться функционирующим. В ЧГУПе работал один специалист по проблемам, старый знакомый Гаврила. Гм! Всего два проезда, ближе любого гаража…

Бомж слез с трона раздумий, обустроенного в дырявом складском контейнере возле дома, натянул штаны, поправил ватник и торопливым шагом двинул к своей цели.

Настоящая, не тронутая городскими, Промзона есть не что иное, как переплетение загаженных развалин, где отовсюду торчат трубы, крыши хрустят от керамзита, а в гигантских проржавелых вентиляторах размером с окно гнездятся птицы. Затхлые тени здешних переулков до сих пор таят обглоданные остовы допотопных «Запорожцев» и «Москвичей». Следами разумной жизни служат здесь тряпьё, досочные мосты между кое-какими зданиями и, конечно, причудливые конструкции из ветхих металлических листов. Даже на карте этот постапокалипсис занимает половину Чернокаменска, и это без учёта заброшенных тоннелей, вырытых под Промзоной в Холодную войну, дабы укрывать рабочих от бомбардировок, а в случае радиоактивной бойни служить одновременно жильём и коммуникациями между цехами.

Непосвящённому такой размах может показаться абсурдным. Производственный район, который больше остального города-миллионника? Что здесь производили?! Самое удивительное, об этом не знает никто, даже нынешняя Канцелярия с её одержимостью отчётами и отчётностью. Почти год сусанил Гаврил по разграбленным, распроданным, освоенным и просто профуканным цехам, однако ни на шаг не приблизился к разгадке. Обычно по советским руинам легко определить, что́ в них творилось. Но не в этом случае.

Неизвестность разъедала, пока он не ввязался в передрягу с алкоголем, антикварными зенитками и контрабандой щебня. Завершилась эпопея там, где когда-то заседало высшее начальство Промзоны – в заброшенном головном офисе. Да-а, этот почти-небоскрёб выглядел рациональной грёзой футуриста. Не привычно-унылый параллелепипед, а архитектурная головоломка из настроенных друг на друга кубов, которые перемежались такими же по форме и размеру пусто́тами. В этих сказочных, пусть и запущенных, чертогах Гаврил познакомился с дедом Еремеем.

Бывший священник коллекционировал здешнюю документацию, вытаскивая бесценные бумаги порой из костров и даже отстойников соседей по офису. Долгие месяцы они с Гаврилом листали отчёты, изучали бухгалтерию, читали служебные записки – в общем, творили то, что доводит любого уважающего себя работника Канцелярии до экстаза. Месяцы – чтобы прийти к безумному, но единственно верному выводу. Здесь производили вовсе не то, с чем ассоциируется советская промышленность: паровозы, танки, галоши… Нет. В Чернокаменске строили коммунизм – в столь прямом, что даже философском смысле.

Увлекательно было наблюдать, хоть и на бумаге, как крупнейшее производство Союза перепрофилировали в сорок втором на выработку боевого духа, а через полгода за ненадобностью вернули всё как есть. В сорок шестом рабочим дали массовый оплачиваемый отпуск на полгода. Пятьдесят восьмой ознаменовался первыми сбоями в производстве «основного продукта» – так называли это в документации и даже личных переписках. С тысяча девятьсот шестьдесят пятого наметилось медленное, но устойчивое сокращение объёмов производства, навязанное, что интересно, сверху. Кончилась мечта пролетариата знаменитым коллапсом восемьдесят девятого. О, байки про восемьдесят девятый всё ещё бродят по Городу, перешёптываясь средь камней да погнутых металлоконструкций точно старые больные призраки…

Горы строительного мусора обозначали близость университета. Гаврил пролез в одно из ущелий, обогнул по грунтовой дорожке учебный корпус и вышел в ленивый садик, кое-как засаженный в ходе бесконечных субботников. Типичный дуализм 12-го проезда – горы шлака со стороны Промзоны да обращённая на Целину зелёная маскировка. От парадного хода вилкой тянулись две аллеи, прозванные студентами Аллеей Королей и Дорогой Императоров. А как ещё обозвать эти раскрошенные тротуары да кудлатые кусты, в кои деградировали неухоженные деревья?

Специалист по проблемам жил в доме на другом конце Аллеи Королей. Эту постройку задумали шиномонтажной с магазином запчастей на втором этаже, но дела у прежнего владельца пошли под откос, не успел он толком въехать. Три года простаивал кирпичный остов, обрастая неприличными надписями и вонью по углам, пока специалисту не стукнула идея поселиться максимально близко к месту работы. Новый хозяин худо-бедно подлатал крышу, освежил граффити, педантично сохраняя изначальный стиль, заколотил разбитые окна и принял волевое решение, что и так сойдёт. Это был единственный раз, когда он занимался физическим трудом – в рамках удивительного приключения, о котором хвастаются потом всю жизнь, не слезая с уютного креслица. Паноптикум по оформлению нежилого дома в жилой взял на себя Гаврил… своеобразная ипотека, которую специалист выплачивал ему по сей день.

У входа в бывшую шиномонтажную было не протолкнуться от верзилы в спортивном костюме, который пожёвывал лапищей новый, ещё вонючий от химикатов эспандер.

Бомж уставился на верзилу и, не дождавшись в ответ даже взгляда, произнёс:

– Банька дома?

Страж пересадил тёплую кепку с носа на затылок.

– Профессор Банька дома.

– Сам откуда? Факультет физической культуры?

– Культуры, хультуры… – просипел верзила и, не разворачиваясь, всадил кулак в дверь. На той стороне тут же зазвенели ключами. – Физической, ху…

– О, дядь Гаврила! – раздалось из-за проёма.

– Генка! – заулыбался Гаврил, услышав, а затем увидев ещё одного знакомца… Какого знакомца?! Вместе они прошли сквозь огонь, воду и позорно профуканные турниры. Видеть Генку здесь, в новой жизни… – Какими ветрами?

– Так я заочник! – почти хохотал Генка. С тех пор, как они в последний раз виделись, его волосы стали, кажется, черней.

– Тоже не даётся словесность? – усмехнулся Гаврил, ткнув локтём верзилу. Тот не обиделся и с тенью улыбки предложил сигарету. Гаврил с удовольствием принял, но от огонька отказался, отправив стратегический ресурс в карман.

Генка как заворожённый следил за их взаимодействием. Поймав взгляд Гаврила, он вновь разулыбался:

– Чего стоишь как хрен моржовый?! Заходи, поболтаем!

– Конечно! – Гаврил кивнул верзиле и забрался к Генке в неуютную, полутёмно-сальную прихожую. Здесь, прямо на грязном линолеуме, сидели пять студентов, попирая спинами лысый кирпич. Будущие специалисты точных наук безжизненными голосами декламировали друг другу Данте в дрянном переводе. – Что с ними, Генк? Банька же по русской литературе и, пхе, словесности.

– Расширяет круг деятельности, – помрачнел Генка, разглаживая рукава на пёстром пиджаке, сшитом не то для бедствующего цирка, не то для бродячего театра. – Развивается, сука, как личность. Этим ещё ягодки. Я вон завалил роль Яго и до пересдачи буду служить хорунжим.

– Пан в курсе, что хорунжий это не лакей и не дворецкий? Кстати, он дома?

– Наверху кукует, дятел… Слушай, может, ты знаешь, чем Шекспир может помочь в карьере радиотехника?

Гаврил приосанился, сложил левую руку подковкой на груди и, широко взмахнув правой, пояснил:

– Каждый из нас сад, а садовник в нём – воля. Расти ли в нас крапиве, салату, иссопу, тмину, чему-нибудь одному или многому, заглохнуть ли без ухода или пышно разрастись – всему этому мы сами господа.

– Чё?..

– Будет чем выпендриться на корпоративе.

– На кружке колхозной самодеятельности! – разъярился Генка. – Почему никто не гонит этого не относящегося к производству гамадрила? Университет же, мать твою, Производства! Говорят, ректору вчера привезли шредер для жалоб на Баньку…

– Деканатские не справляются?

Генка одним вздохом выразил тщетность бытия и добавил:

– Ну на кой он им так сдался?!..

– Потому что каждой общности нужен свой нерв. Вот что ты вспомнишь через двадцать лет об этом месте? Игоря Баньку. Всё на этом свете стремится к вечности – и ЧГУП решил прийти к ней через Баньку. Ведь пока помним, обеспечиваем вечность… Не бог весть что, но каков бюджет, таковы средства.

Генка, слушая, повернулся к блёклому шкафу за спиной. Единственной, как заметил Гаврил, мебели на всю эту угнетающую прихожую. Занудно покопавшись в ящиках, Генка извлёк гаишный алкотестер, подсоединённый по телефонному проводу к какому-то сварочному аппарату с кучей индикаторов и кнопочек.

– Это что ещё за на хрен?! – взъерепенился Гаврил. Генка успел поднести трубку ко рту посреди «ещё». Индикаторы на плате тут же ожили, долго перемигиваясь жёлтым, красным и зелёным, и один за другим застыли на зелёном.

– О как… – почесал Генка затылок. – Ни под какими веществами не находишься…

– Что ты наделал?!

Генка стушевался, но ответил:

– Да тут правило, никого не пускать, кто под любым видом опьянения. Банька сказал, аппарат считывает не просто дыхание, а состояние разума. Всю известную наркоту почует что твой доберман…

– Твою мать, Генка!

– Не ори! Ну что я мог подумать, когда ты начал с серьёзным свиблом втирать какую-то ересь? Кто знал, что ты теперь так шутишь!

– Я не… да пошёл ты, Генка!

– Но дядь Гаврила… – поник Генка. Алкотестер он держал за телефонный провод – как мёртвую змею.

Гаврил отправил смачный плевок на бетонный пол возле пыльных ботинок Генки и рванул в соседнюю комнату. Дверь туго захлопнулась от сквозняка. Тут же потемнело словно в кинозале. Дезориентированный, Гаврил отступил на шаг, нащупал ручку, подёргал, но проклятая железка будто приржавела. Злость вымыло грязным потоком паники. Точно загнанный зверь он принялся дёргать злосчастную ручку, не думая звать Генку на помощь – не было для него больше никакого Генки; на месяц-другой точно. Ударив в дверь рукой, локтём, Гаврил упёрся в неё спиною и ослеп… снова.

По въевшимся в сетчатку кислотно-фиолетовым кругам он понял, что это вспыхнули внезапные софиты. Послышалось хрустальное гудение а-ля фрактальный космос. Когда аморфные аккорды обрели, наконец, мотив, всё стало понятно. Откуда некоторым клавишникам взбрело, что кривизну рук можно спрятать за психоделической тянучкой на синтезаторе?

Гаврил зажмурился, протёр глаза и увидел в мерцании дискотечных фонарей небольшую толпу, сгрудившуюся вокруг самодельной сцены.

На подмостках крутилось трое. Тип понеинтересней сидел за ноутбуком, служившим аудиокартой, и с сосредоточенностью лабораторного примата перебирал клавиши. Одет он был как стереотип о немецком учёном сороковых – зализанные волосы, скрывающий горло длинный белый халат и резиновые перчатки до локтя. Второй стоял за микрофонной стойкой и, идеально имитируя марионетку, неестественно и дёргано кланялся публике, подбадривая её поднятыми вверх ладонями: ему не хватало аплодисментов. На белом полотне за спиной вокалиста проектор высвечивал все картинки по запросу «абстрактные изображения». Ребята даже не потрудились скрыть браузер.

Но главной звездой был ни вокалист, ни даже полотно с картинками, а третий – совершенно невзрачный парень, которого всегда встречаешь по пути за хлебом, но даже под пытками не вспомнишь его лица. Белая футболка, модно выбритые виски, не по погоде короткие шорты, чтобы продемонстрировать неожиданно мускулистые ноги… Он танцевал – медленно, размахивая во все стороны руками, двигая тазом, пуская волну по ступне с пятки на носок. Когда музыка набрала обороты, парня стало качать из стороны в сторону, и руки его болтались вслед за телом, точно два изорванных флага. Затем он прижал их к бокам, чуть нагнулся и начал двигать телом и головой, изображая загипнотизированную рыбу на берегу.

Наверное, это было сигналом вокалисту, потому как он дёрнулся, словно ото сна, и затянул:

– Мы с тобой друзья, друзья, друзьяя…

Нам не нужно ничиво́оу…

О́… о-оо́у!

Мы плывём как якоря́а…

Мы свети́мся как табло́оу…

Клавишник заиграл с хитро-загадочным лицом перебор одного-единственного аккорда, а танцор, натянув шорты повыше, принялся выдавать волны руками, как знаменитые девочки из Рио. На сцену тут же выскочил зритель – толстый бородатый мужичок, который начал вовсю помогать танцору, не слишком заботясь о ритме. Подвигав несколько секунд бёдрами, мужичок принялся вилять задницей, водя перед собой руками. Танцор попытался организовать дуэт с ретивым молодцем, но быстро увидел, что это бессмысленно. Тогда, не прерывая чудны́х телодвижений, он приблизился к вокалисту и что-то шепнул ему на ухо. Вокалист ответил, тоже на ухо. Танцор кивнул, изящно вплетя это движение в танец, приблизился к мужичку, который уже вовсю тряс пузом, и каким-то непонятным, очень плавным жестом вывел его со сцены – да так, что бородач не сразу и заметил.

Вокалист тут же отвлёк внимание на себя:

– А на небе а́-кеан…

На земле нас ждёт ино-ой…

О́… о-оо́й!

Расчехляю свой нага́-ан…

И бегу я за тобо́ай…

Осознав, что больше его мещанская душа не вынесет, Гаврил отыскал проход к лестнице и тихонько покинул самопальный театр. Недолгое восхождение вывело его в святая святых – кабинет Игоря Баньки. Бомж даже на секунду проникся, прежде чем постучать в дверь.

Открыла ему худосочная дева в пледе, очках без диоптрий и с собранными в бублик тёмными волосами. Таких обычно представляют, разговаривая о Питере, или вычурных наркопритонах на отшибе.

– Ты вовремя, странник – собрание только что кончилось.

– И слава богу, госпожа, – искренне обрадовался Гаврил.

Он уже физически не мог выносить, как дамочки из Общества Упивающихся Духом играют на дудках, читают стихи и всерьёз дискутируют на тему бесчисленных статеек своего морщинистого кумира. Как-то раз бомж спросил у Баньки, почему девушки играют только на духовых, и по полной вляпался в лекцию о кубках и жезлах. Три часа Профессор так и эдак растолковывал свой несложный символизм, стекая мыслью по бревну русской словесности.

Гаврил с облегчением наблюдал, как духовные создания собираются, то и дело бросая на Баньку вожделенные взгляды. Наивные! Этот нескладный леший с землистыми пятнами по иссушенному лицу давно избрал фаворитку на этот год – как всегда, самую толстую, полнокровную. Вот она, сидит на скрипучем диване подле Профессора, болтает ножищами, поедая паштет с краешка ножа в его руке. К лету Банька откормит свою любимицу до такого состояния, что она не сможет ходить без посторонней помощи, а в августе высадит её на дальней станции по пути к санаторию до похудания. Сентябрь прибьёт в его сети новую первокурсницу. Интересно, к следующей осени Чернокаменск избавится от Злополучной завесы?..

– Ооо! – протянул Банька, завидев Гаврила. Глаза Профессора блеснули подобно дешёвым стекляшкам в гнезде сороки. – Какие всё-таки люди!

– Всё-таки люди, – привычно отозвался Гаврил, оглядываясь по сторонам. Когда эти дамочки закончат копаться?..

– Подойди-подойди, дружище, мне как раз нужен советник!

Гаврил отступил, давая дорогу статной пятикурснице с кларнетом, задержал взгляд на её виляющих бёдрах и начал церемонно проталкиваться к профессору. Упивающиеся духом прощались с престарелым маэстро хором и поодиночке, а Банька отмахивался от них как от мух. Кажется, для внутреннего мира поклонниц это значило что-то особенное, потому как в ответ они хихикали и, едва переступив порог, принимались что-то горячо обсуждать меж собой.

Гаврил устроился на краешке того самого дивана, где сидел Банька со своей избранницей и старался смотреть куда угодно, лишь бы не толстуху, которая слизывала паштет с ножа и хохотала, ероша и без того разграбленное гнездо на лысеющем чердаке маэстро.

– И-и-и-и-игорь! – игриво взвизгивала она, когда маэстро начинал бодать её своей лысиной. Не остановив Профессора словами, она защемила его крючковатый нос меж двух костяшек, и это тут же возымело действие.

– Кобылка моя, нам нужно обсудить кое-что с другом и товарищем.

– Иииигорь! – надула дама жирные от масла и паштета губы.

– Иди! – с размаху шлёпнул её Банька по спине и сверкнул похолодевшими глазами. «Кобылка» подскочила как ошпаренная и полебезила прочь из комнаты.

– Балерина! – мечтательно протянул маэстро, не сводя водянистого взгляда с дамы сердца. Когда она вышла, прикрыв за собою дверь, глаза специалиста по проблемам тут же обрели привычный оценивающий холод.

– Слушай, не обязательно… – начал было Гаврил.

– Обязательно! – воскликнул Банька как на проповеди. – Дела, которые изменят мир!

Гаврил поспешно закивал:

– Это всё очень интересно, но дело моё не терпит отлагательств. Если не успею доставить товар…

– Сейчас десять утра, – глянул на настенные часы Банька. Кабинет был единственной обустроенной комнатой в доме. Даже мебель здесь выглядела хоть не новой, но приличной.

– Тем более! Мне нужна твоя машина. Сейчас! Потом расскажешь свой гениальный план.

– Заметьте, не я это сказал! – воскликнул Банька, подняв искусанный палец. Кажется, он всерьёз восторгался своей отсылкой. – Расслабься, Гаврюш. Машинка у меня того. Поломалась.

– Твою мать, Банька! – подскочил на месте бомж.

– Я бы тоже на твоём месте занервничал, Гаврюш! – примирительно махнул рукой Банька, но по бегающим глазкам видно было, что он струхнул. – Лада двадцать один ноль пять… Вёдра бы делать из этих машин – крепче б не было в мире ведёр! Ни разу не отказывала, моя старушка, а теперь… Ничего, ребята из Машиностроительного разберутся. Студенты, таланты! Увлеки их вызовом, пощекочи горячую кровь, и они забудут, что впахивают на зачёт.

Гаврил покачал головой, но Банька уже гнал своего конька в карьер:

– Когда-нибудь они поймут, что самый полезный предмет в контексте Университета Производства – это литература и словесность! Табунами повалят в Общество Упивающихся Духом! На коленях будут умолять! А я не приму, закрою дверь, переселюсь! Вот тогда попляшут!

– Банька, – почти взмолился Гаврил. – Может, вызовешь такси? Если дельце выгорит, в накладе не останусь…

– Гаврюш, я бы с радостью! – засветил профессор тусклые зубы. – Не скажи ты страшное «если». Если! Всё ужасное в истории начинается с сослагательного наклонения! Но с тобой, Гаврюш, я ни в разведку, ни в казино. Людка, запиши! Самое страшное… А, ушла.

Банька с неудовольствием достал из кармана бумагу, отыскал где-то в диване карандаш, и начал записывать очередной, как ему казалось, афоризм.

– Всё ужасное в истории начинается с сослагательного…

– Разве это не условное наклонение?

– Кто из нас профессор русской словесности?! – возмутился Банька.

– Ты. Вот я и спрашиваю…

– Балда! Олух! Я всё забыл! Из-за тебя! Прожиха!

– А вот это обидно было.

Банька закатал карандаш в бумажку и запустил получившийся снаряд в стену.

– Всё ужасное в истории… Щщёрт!

– Какое дело ты хотел со мной обсудить? – осторожно вклинился Гаврил.

– Да, бизнес!.. – немного успокоился Банька.

– Ты так же говорил о той затее с удобрениями…

– Даже боги способны ошибаться! – сверкнул Банька взглядом потрёпанного стервятника.

– Разумеется, – не смутился Гаврил. – Ты не отвлекайся.

– Ну, бизнес, – окончательно пришёл в себя Банька. – Принципиально новый для Промзоны. Никакой контрабанды, дореволюционного оружия и работорговли. Чистый, по-своему пахучий и совершенно безопасный…

– Ты так же говорил о затее с удобрениями…

– Да сколько раз извиняться! – взвился Банька. – Сколько?! Зато ты приблизился к пониманию Промзоны как никто другой! И заметь, я никогда не просил поделиться этой тайной, хотя с её помощью получил бы, наконец, своего законного Нобеля!..

– Твоя жертва невосполнима, – положил ему руку на плечо Гаврил.

– Да! – отозвался Банька, и перешёл вдруг на зловещий шёпот: – Гаврюш, эта идея перевернёт всю Промзону. Если… когда она реализуется, мы не узнаем этот край героев и легенд.

На сей раз бомж прикусил язык и не стал поминать затею с удобрениями. Банька, чувствуя, что завладел его вниманием, сделал торжественную паузу, мазнул пятернёй по непокорной пакле на голове и возвестил:

– Биотуалеты, Гаврюш. Я застрою Промзону биотуалетами.

Гаврил не увидел в его глазах шутки. Как и тогда, с удобрениями… Вздохнув, бомж задал самый логичный из вопросов:

– На хрена?

Баньку это не смутило.

– Да ты подумай! Это изменит культуру носителей нынешнего духа Промзоны, что изменит саму Промзону! Наконец-то Промзона станем местом культуры! Ты представляешь, какие изменения последуют во всём Чернокаменске?!

– Охх… – едва не схватился за голову Гаврил. – Ты ведь всё решил?

– Не охай! Да, решил.

– Твои туалеты растащат на лом!

– Нет! – весь затрясся Банька. – В этом и гениальность задумки!

– Генитальность.

– Первым назвал гениальной, а теперь выёживаешься! Я всё продумал! Наймём одних жителей Промзоны, чтобы они приглядывали за туалетами, пока другие будут ими пользоваться! Одна половина сидит, другая, сам понимаешь, охраняет…

Гаврил с ужасом обнаружил, что всерьёз обдумывает его идею.

– Допустим… допустим, ты найдёшь, чем платить сторожам. Допустим, они не позовут своих дружков, чтобы растащить конструкцию по винтикам… Но откуда у местных деньги на это удовольствие?

– Так пусть не деньгами! В этом гени… величие задумки! Важен сам факт, что люди платят за цивилизованный способ справить естественные потребности. Пусть платят едой, ломом, крышками – чем угодно!

– Без окупаемости твой бизнес развалится к едрёной фене.

– Неважно! У меня хороший гранд!

– Ваш универ загибается, какой в печёнку гранд?!

Баньку было не сломить.

– Я найду спонсора! Ходят слухи об одном типчике, якобы он стоит за теми уличными боями, которые недавно захлестнули город…

– Что ты о нём знаешь? – насторожился Гаврил. Как этот подзаборный сумасшедший мог выйти на Стомефи? Хотя, времена сейчас странные…

– А, ты не смотрел новости? Одной группировкой управляли религиозные фанатики, другой, как говорят, подручные крутого бизнесмена немецкого происхождения…

– Я знаю новости, хоть и получаю их иначе.

Банька зашептал уже на грани слышимого:

– Насчёт бизнесмена в новостях ни слова, это так, профессура болтает… А фанатиков прибили. Труп одного скинули в Каменёвку с бетонным галстуком в глотке, другого разорвали на части. Признаться, я думал, изверги опустятся до распятия, но мозгов и культурного багажа не хватило…