Текст книги "Инсталляция (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Гаврил

Когда БМВ затормозил у косого ряда пошарпанных колымаг вдоль тротуара, Гаврил вжался в тонированное окно, получше разглядеть окрестности. Электронное табло над спуском в «Долгие вязы» алело пунктуальным 15:45.

– Надо же, а ты так старательно заворачивал на все светофоры, – расплылся бомж в нагловатой улыбке; надо же как-то проявить облегчение и не выдать себя.

– Бунт на галерке? – покосился Елисеич в зеркало заднего вида. – У меня в запасе час на покатушки с заблокированными дверями.

– Не-не-не-не-не!

– Тогда скажи «спасибо», как человек, и уматывай.

– Елисеич, – положил ему руку на плечо Гаврил. – Я тебя люблю.

– Пошёл вон, – дёрнул плечом водитель и ткнул сжатым пальцем в какую-то кнопку. Гаврил, ухмыляясь, вылез на улицу и как можно аккуратнее прикрыл за собою дверь.

– …е закры…! – пробилось сдавленное восклицание из салона.

Гаврил повторно открыл дверь, хлопнул сильнее и – ему самому стало больно оттого, как он перестарался.

–..лбоё…!

Машина пыхнула из выхлопной трубы, с рёвом шуранула прочь, но пробка на магистрали вынудила её столь же резво охладить сопла.

– Н-да… – почесал бомж затылок и спохватился: – Самому пора по газам!

Он навострил ноги под мигающее табло «Долгих вязов», столь ловко обтекая прохожих, что задел сумкой нескольких. У входа происходило странное: люди громоздились, вытягивали шеи, переговаривались между собой и по мобильному, размахивали руками, качали головой с воздетыми ко лбу бровями и, главное, стояли на месте. Бомж настороженно двинулся вдоль столпотворения, и был тут же окликнут:

– Ты куда, корешок?

Сказал это типично русский типок лет сорока. Многозначительный прищур, весёлый блеск в потускневших от возраста глазах – ему одинаково хорошо подошла бы и гармонь, и пролетарский молот, и нож-бабочка. Таким почему-то весело от всего, чего бы ни происходило.

– Тебе-то чего? – бросил, удаляясь, Гаврил.

– Того, если ты в метро.

Бомж развернулся на пятках, приблизился к мужичку на расстояние светской беседы.

– Это как?

– Нынче в метро как за инвалидностью – в порядке очереди.

Наконец-то до Гаврил дошло, что люди толпились в хаотической, но колонне. Встав за мужичком, он спросил:

– С каких пор у нас очереди в метро? Военторг устроил ликвидацию?

– Говорят, террористы.

Гаврил прикусил язык.

Колонна рассасывалась ощутимо, но не настолько, чтобы внушать оптимизм. В хвост бомж пристроился около 15:47, а до середины дополз лишь к 15:54. Мало того, что из-за полиции товар переместят подальше от изначального пункта выдачи, так ещё любая лишняя минута может оказаться роковой. Не дождавшись заказчика, тело отправят обратно, где как пить дать «потеряют» с концами.

Гаврил нервно переглядывался с табло. К 15:57 очередь встала – похоже, намертво.

Ловя на себе обеспокоенные взгляды, Гаврил засеменил вдоль очереди к её истоку – контрольно-пропускному пункту с наспех выставленными металлодетекторами и турникетами, за которыми и начинался спуск в метро. Ничтоже сумняшеся вклинился прямо за женщиной, которая вышла на проверку.

– Охренел?! – крикнули сзади.

– Займите свою очередь, – сказал Гаврилу свободный от проверки полицейский.

– Вы не понимаете, это срочно!

– Всем срочно, – отрезал тот, поигрывая дубинкой. – Очередь свою займите, гражданин.

– Хорошо, – поднял руки Гаврил, выходя из очереди. Тут его лицо прояснилось озарением, и успокоившийся было пёс режима вновь собрался, как кулак. – А если звякну Человеку Мэра? Пропу́стите?

– Будете дальше отвлекать, применю силу. Я ясно выражаюсь?

Гаврил обиженно отступил на несколько шагов и начал набирать Гондрапина. Нечто, подобное надвигающемуся локомотиву, заставило его взмести глаза с телефона и увидеть, что этим нечто была хриплая, почти булькающая одышка Прухина.

– Алло? – донеслось из трубки.

– Вяжите его, мужики!

– Алло? Гон-гон-гондрапин? – зачастил в трубку Гаврил. – Я это. Я! Ну, с кем об избранниках говорил?! Скажи своим псам, чтоб отвяли!

Майор с двумя молодцами вовсю подгребал к осатаневшему бомжу, с профессиональной аккуратностью распихивая гражданских дубинкой.

– Не будут они меня слушать! Это Прухин!

– Руки! – взревел подоспевший майор.

– Погоди. На!

Сбитый с толку, Прухин принял сунутый в руки телефон, покрутил немного и поднёс к уху. Бомж злорадно наблюдал, как меняется в мордасах этот боров, как зыркает то на него, то на подчинённых, набирает воздуху, но не поспевает за многоэтажной отповедью из динамика. Вскоре он бросил последние попытки злиться, отвечать, противиться, и только слушал. С щёк постепенно сходила крикливая краска. Наконец, Прухин сбросил вызов и оглядел Гаврила глазами, полными невыразимой печали.

– Ну? – заулыбался бомж.

Прухин сунул телефон в дальний карман и дал отмашку своим молодцам – вяжите.

– Как так?! – возопил Гаврил. От неожиданности он даже не сопротивлялся не слишком-то обходительному заламыванию рук за спину.

– Сам как думаешь? – вопросил майор совсем уж рассудительным тоном. – Светишься на подозрительной машине, оказываешься на месте преступления и сбегаешь, повторно сбегаешь от сотрудника при исполнении… Та́к вот, мудила. Жопой об косяк.

С неба прыснуло снегом, и Гаврила повели куда надо, прихватив его сумку.

Краеугольные

Знай, что три вселенные, три грани времени переплетаются в одних и тех же душах, борются и питают друг друга в стремлении поглотить? Одна – отрезок, мнящий себя лучом, но втайне осознающий собственную ограниченность, всегда линейна, всегда устремлена к концу – только концу, иначе её логика распадается. Ни назад, ни окольными путями, ни причудливыми завихрениями не лежит её путь. Одномерная по своей сути, она кое-как понимает концепцию двух, даже трёх измерений, но не способна толком ими пользоваться. В этой вселенной ЦКТЗ массово заселяли деревенскими, чтобы обрести рабочие руки на завод, и теперь они отживают своё, отработанный материал, замшелые, безразличные ко всему, кроме тепла, хлеба и водки. Чуждо им во вселенной победившей Канцелярии…

Вторая же вселенная подобна колесу. Идеальный замкнутый круг, где движение тоже вроде однонаправленно, однако здешние пути устремлены к началу, а ответы лежат под носом, хоть для осознания этого требуются нечеловеческие усилия, проворачивая колесо на все триста шестьдесят. Страшная, героическая вселенная, где жизнь растёт из смерти, а увядающая юность клонится к перерождению. Ныне колесо рассохлось и скрипит, нуждаясь в воле иного рода – способную целую вечность надраивать его дёгтем. Внутри него ЦКТЗ – сплошной ритуал, так любимый язычниками. Бабки сидят ровно отведённое время на ровно заданных лавочках, даже когда самим это уже опротивело. Местные алкаши всегда пьют нечто, чем не поделятся с чужаками, а если вникнуть в их мутную беспросветную жизнь, окажется, что и алкашами они являются не от жизни такой, а потому что «так надо». Многое в этих людях от второй вселенной, но корни их тянутся из третьей.

Спроси о третьей Мишу, и Миша да, Миша начнёт вспоминать, да в столь беспорядочных деталях, будто всю жизнь елозил лицом по масштабному полотну, не догадываясь отойти и осмотреть его целиком. Спроси Лейлу – и она отведёт глаза, скажет, что это к Мише. Лейла всегда знала больше, но каким-то тёмным, дремучим умом, который подкидывает крупицы знаний только в час крайней нужды. Если попытаться дать определение третьей вселенной словами людей, то это дымка над сплошным болотом. Жуткое, топкое пространство, где нет начала и конца, времени и ветра, дня, ночи, ориентиров, зато есть запахи, килотонны бесформенной массы и бездонные, но слепые чувства. Лишь развеяв эту дымку, хозяин Судий и Каменщиков смог запустить историю, в конце которой тысячелетиями живёт человечество.

– Эти… мысли… не мои! – вздрогнул, просыпаясь, Гриша.

– Догада-ался?

Самый обычный мужчина моргал до тех пор, пока в бесцветном полумраке не вытравились очертания Краеугольных; они на табуретках попивали чаёк. Чёрные провалы глазниц следили за ним не мигая. Линии между губ – прямые, как росчерк зубила о камень, а в скупых движениях стыло спокойствие.

– Только начинаю… – запоздало ответил Гриша.

Он захотел шевельнуться, но всё, что ниже шеи, будто обрубило. Опустив голову, Гриша узрел собственное тело, которое обнажённым кулём свисало со стены. Рука была на месте. Вздохнув, он воздел глаза к обеим парам чёрных провалов и проговорил:

– Кто я?

– Везу-унчик.

Гриша расхохотался, колотясь об стену затылком. Вскоре он поперхнулся, прокашлялся и, наконец, умолк. В глаза немного поплыло.

– Ты правда везунчик, – заговорила Лейла, подливая Мише из чайника с лебединым носиком. – Мало кто может похвастаться, что узнает ответ на этот вопрос.

– А вы что, вы дадите мне кому-нибудь похвастаться?

Миша с гордостью пихнул Лейлу в локоть – гля, что откалывает! Лейла одёрнула руку и погрузила Гришу в свой бездонный взгляд.

– Ты – ошибка.

– Никакая не оши-ибка! Лу-учшее творение!

– Ошибка он, Миш, – с грустью отозвалась Лейла. – Да, при иных обстоятельствах он был бы твоим шедевром, но сейчас все его достоинства выходят нам боком.

– Да о чём вы оба?!

Краеугольные переглянулись, словно выясняя, кому предоставить слово.

– Иногда, – заговорила Лейла, – нам оставляют на хранение отпечаток души. Миша помещает их в специальные болванки…

– Миша си-ильный!

– …где они пребывают во сне без снов. Если клиента прибьют раньше срока, душа его начнёт прорастать из отпечатка, медленно заполняя болванчика.

– Получается, я – ещё не проросшая личность? – сказал Гриша и немало обрадовался. – Это объясняет столь многое…

Лейла выслушала его с вежливостью взрослого и продолжила:

– Душа внутри тебя… особенная. Ни с чем подобным мы никогда не работали. Перевели десяток болванов, прежде чем Миша, вымотанный тремя бессонными ночами и двумя бесплодными днями, вылепил тебя.

– Миша уме-елый!

– Твоя болванка успешно вместила отпечаток, и всё было хорошо, пока душа не начала прорастать. Не знаю, виной тому лишние закорючки в мозгу, или новый состав эликсира в твоих жилах, но эта душа породила новую другую личность. Тебя.

– Я не равен тому, чем является моя… то есть, не моя душа?

– Мы думали, набирающая силу душа в первые же часы поглотит новорожденный разум, но пока…

– Вы ждёте, пока я умру, уступив этой душе?!

– Делать нам нечего, Гриш. Ты умрёшь вне зависимости от нашего, своего, чьего-либо ещё желания. Не замечал, что всё в тебе мечется, рвётся, и ты вечно на взводе? Она сражается с тобой и побеждает. Да и неважно это, когда Гаврил принесёт…

– Ле-ейла-а! – предостерегающе воскликнул Миша.

– Да…

– Неважно, что я умру?.. – прошептал Гриша. – Кто такой Гаврил? Что он принесёт?! Говорите! Я имею право…

– Где он только этого нахватался… – покачала головой Лейла.

– …знать! Слушайте, раз я всё равно умру, исполните хоть последнее желание. Договорите, что не договариваете!

Вновь Краеугольные устремили друг на друга свои бездны, и их общение кивками, страшными лицами, какими-то жестами, затянулось. Всё это время Гриша взывал к рукам и ногам, стараясь расшевелить, но глухое, отрубленное отсутствие каких-либо ощущений ниже шеи затопило его беспомощным ужасом. С парализующей отчётливостью он прочувствовал инородность собственному телу.

– Миша прав…

– Миша у-умный!

– …лучше рассказать, чтобы ты оставил тщетные мечты о побеге. Когда Гаврил принесёт тело клиента, мы пересадим душу, и без её подпитки ты обратишься в ничто.

– А если не принесёт?

– Я сказала «когда». Ну а «если», то душа окончательно прирастёт к твоей болванке, и места тебе не найдётся. С нормальной душой внутри я смогу наконец-то заменить эликсир кровью, и клиент возродится. Обычно мы так всё и делаем, но у этого… моральные установки. Кровь нужна тёплая, живая…

«Не успеет…» вцепился Гриша.

– Теперь видишь? Как ни крути, твоё время подходят к концу.

– Это вы эликсир так откачали, что я превратился в говорящую голову?

– А не на-адо было шустри-ить, – назидательно поднял палец Миша.

– Ты сам его наполовину сжёг, а наполовину пролил, – пояснила Лейла. – Мы вкачали самую капельку, чтобы сохранить тебя, пока… Да. Могли больше, но ты слишком склонен разбазаривать его без толку.

Гриша вжал затылок в стену. Все варианты, которые только приходили в его ошалелую голову, вели к одному и тому же. Протяжный вздох разбился на череду постыдных всхлипываний. Какая-то неотвратимая обыденность того, что вскоре его не станет, повергала в ужас – и плевать, что ещё вчера его не было, это даже хуже, это делает его существование куда бессмысленней. Всё, что я знаю, все мои мысли и чувства принадлежат кому-то другому. Всё это лишь занято мною на миг, который не отложится ни в чьей памяти – люди способны забывать года и тысячелетия, а я живу меньше суток. Кто я тогда, если не пустое место, превратность судьбы, случайность, ошибка, которую исправят по отработанной схеме? Даже то, что я могу всё это мыслить, не моя заслуга. Я лишь болванка, на которую передалась тень того чужого, что поселено внутри меня Краеугольными. Но если я осознаю это, становлюсь ли тогда чем-то… большим? Может, заняв свою пустоту чужим скарбом, я как-то его переработал, перераспределил, перемешал, превратив во что-то своё, не уникальное, но перекрученное в уникальных пропорциях? Тогда где начинается грань, отделяющая меня от чужой души? Достаточно ведь отрезать её от меня, перекрыть кран, и я вновь стану ничем, оболочкой, которую выкинут, а скорее сожгут, чтобы вновь не повторилось это недоразумение, имя которому – Гриша…

Неужто жизнь всегда – обрубок, чьё начало утоплено в миллионах чужих историй, а конец столь возмутительно абсурден, что не достоин и буквы на камне? Краткость существования обнаружила неожиданный плюс – Гриша мог вспомнить про себя почти каждый миг, почти каждую мысль, дабы перебирать их, словно ослепшая процентщица, в поисках смысла, ответов, упущенных возможностей, или, может, зацепок…

Почему он отказался от поиска? Тогда, в «Дымке». Почему ушёл за незнакомцем, оставив столь важный вопрос за бортом? Испугался? Тогда чего? Дискомфорт перевесил жажду истины? Тогда чего стоит его стремление к истине? Может, уже тогда ощутил, что поиск себя это жажда того, другого.

…Миша наблюдал за терзаниями своего творения как под микроскопом. Хоть на лице Гриши не тронулся и мускул, глаза были живы как никогда, сверкая затравленностью, лихорадкой, оторопью, печалью. Лейла давно ушла, прихватив посуду, и потому каждая нотка гришиной бури резонировала с творцом напрямую.

– Скажи, – просипел, не глядя на него, самый обычный мужчина., – ты знаешь, каково это, не чувствовать собственного тела?

– Миша зна-ает, каково чувствовать себя до рожде-ения, – с гордостью ответствовал тот и немного даже обиделся, что слова его не возымели должного эффекта.

– Это будет больно?

– Что-о?

– Когда меня отключат от души? Это будет как… вилку из розетки?

– Не зна-аю, Гриш, не зна-аю…

– Боже… я не чувствую ничего… пустота… подкрадывается к челюсти…

Миша скосил взгляд куда-то и почесался.

– Ма-ало эликсира осталось. Больше такого не набодя-яжим!

То, как он это сказал, не терпело возражения. А если…

– Миша…

– Ась?

– Ты пробовал разное количество картошки?

– Э?..

– Ну, в студии. Убрать из мешка несколько клубней, добавить, перетряхнуть…

Лёгкий ступор на лице Миши взорвался неистовым восторгом.

– Гениа-ально! Это… Надо, надо, надо… Обяза-ательно! Как зако-ончим с тобой… Почти бесконе-ечные варианты… нюа-ансы…

– Миша… я не чувствую… челюсть….

– Что? А, сейча-ас!

Творец встал, ушёл с поля зрения и вернулся со старомодным шприцом с двумя «ушками» под пальцы. Внутри стеклянной колбы пенилась знакомая желтоватая жижа. Гриша не ощутил ни прикосновения, ни входа гигантской иглы в шею. Лишь через пару мгновений – болезненное покалывание от нижней челюсти до пальцев ног… точно многоножка пробежалась и ухнула в чёрную воду.

– Нет… разницы… – выдавил Гриша.

Миша повертел шприц перед глазами, вытянув в удивлении нижнюю губу, и растерянно поплёлся обратно.

– Не чувствю… язк… – промямлил Гриша, словно жуя этот самый язык, и с облегчением отметил, что это расшевелило творца.

«Ещё бы разок-другой…»

Гаврил

Всё как-то сразу пошло кувырком. В машину Гаврила затолкали головой вперёд, завелись чуть ли не с толкача и сразу встряли в пробку из двух столкнувшихся свадебных кортежей, чьи участники выясняли тонкости правил дорожного движения уже стенка на стенку. Двое полицейских не переглянувшись полезли в гущу событий, попробовали призвать к порядку, но, словив в челюсть, с чистой совестью перешли на более понятный язык – язык дубинок. За считанные минуты тусовка-потасовка перешла в горизонтальное положение. Руки на затылках связывали чем попало, даже шнурками с ботинок. Дождавшись бело-синего уазика, куда честной народ свалили штабелями, псы Абсолюта вернулись в машину и поехали дворами. Остаток пути прошёл под междометия и обрывочные, но красочные метафоры. Гаврил не разобрал, это они о драке, или просто о жизни и месте человека во Вселенной.

Везли его не абы куда, а в УВД, что на Острове. Снаружи это был огромный, весь какой-то пряничный особняк из красного кирпича – фантазия пришлых итальянцев на тему таинственной Moskovia и резиденция графа Серебрякова, разбогатевшего, совпадение ли, на серебряных рудниках. Внутри же всё выглядело отнюдь не так благолепно. Если коридоры могли похвастаться подзатасканным евроремонтом из середины нулевых, в изоляторах и большинстве кабинетов ещё зеленело облупившееся наследие Союза.

Сегодня жизнь здесь кипела как никогда. Даже в предбаннике под чутким надзором трёх сотрудников с автоматами столпилась небольшая вереница парней Йишмаэля, упёршихся угрюмыми взглядами в пол. Дежурный в зарешеченной будке оформлял их, не успевая протирать запотевшую лысину.

– Это, мля, ещё кто? – справился он, когда очередь дошла до бомжа.

– Гаврик какой-то, – ответил один из его эскорта. – Пруха говорит, замешан в сегодняшнем движе.

Дежурный расправил очередной бланк ребром ладони. Вздохнул, не поднимая с него глаз.

– Сектант? Боевик?

– Без понятия.

– Беса понятий знаешь куда засунь? Если я приткну сектанта к боевикам, или боевика к сектантам, сам потом будешь его от пола оттирать.

– Говорю, гаврик это какой-то. К остальным его.

– Тогда на стул, «остальных» у нас по остаточному принципу.

– Может, местный кто приглядит, мы…

Тут дежурный и уставил на него взгляд – взгляд человека, которого, защемив гениталии, обвинили в отсутствии эмпатии.

– Сам у них попроси… но я бы не советовал.

Глядя, какими волками сновали сотрудники по ту сторону турникета, Гаврил мысленно согласился. Его притащили к одному из стульев у стены, противоположной будке, и сели рядом, зажав с обоих боков локтями. Один сразу уткнулся в смешные видео с тюленями на смартфоне, второй прикрыл глаза, чуть вздрагивая от самых выделяющихся звуков. А фонило знатно: ругань, переругивания, топот, телефонные звонки, скрежет металла по металлу…

Семнадцать долгих минут спустя к ним вышло блёклое, как газетная бумага, лицо в сержантских лычках и сопроводило Гаврила за турникет. Чем дальше по казённому коридору, тем явственней пованивало носками, сигаретами и хроническими переработками. На пятом этаже они угодили в группку боевиков Стомефи, которые пузырили наглые глаза, несмотря на руки за спиной, да радостно блеяли от собственных шуток про мамаш. Сержант переступил их как лужу, задержал хмурый взгляд на Гавриле, но интерес у контингента тот вызвал чисто риторический, и потому не отстал.

Пройдя по коридору и завернув за пару углов, сотрудник встал возле серой бронированной двери и начал столь изнеможённо перебирать ключи, что бомжу показалось, он вот-вот прижмётся лбом к стене. За серой дверью последовала синяя, раскрыть которую удалось лишь как следует навалившись плечом.

– Сюда.

Неслучайно псы Абсолюта выбирали для «гостей» самые далёкие, самые забытые, самые загаженные кабинеты. Пара престарелых ламп дневного света гудит, изливается пылью на косой стол в пожелтевших бумагами, оседает на вздувшийся линолеум, в углу – обязательный сейф для бланков рапортов, которые пригодятся и на допросах, и при оформлении дел, а микроскопическое окно под потолком – за решёткой. Половина полок на этажерке, забитой пузатыми папками, скособочены, словно их пересчитывали чьей-то головой. На единственной голой стене – плохо вытертые пятна непонятного происхождения. Сержант указал Гаврилу на скрипучую табуретку напротив стола и, дождавшись, когда он сядет, вышел. Загремели ключи, отрезая бомжа от внешнего мира. Один он будет ровно столько, сколько нужно хозяевам этого места. Когда же они соизволят прийти, то начнут делать с ним в этой трухлявой, затхлой комнате всё, чего только вздумают. И самое жуткое, из-за целых двух накрытых группировок времени у них на него в обрез.

«Что с товаром?», задумался Гаврил. «Они его, конечно, припрячут так, что ни одна псина не вынюхает, но куда? Никитишна контактов не оставила… Аргх! Это всё имеет смысл, только если меня выпустят сегодня! Прухин, что ж ты именно сегодня вскочил, прыщ подкожный… К Никитишне, или лучше на «Долгие вязы»? Никитишна не факт, что будет знать, но узнает, но это время, да и стыдно вот так, дураком облапошенным, приходить… Откуда так дует?!»

Сидеть бы ровно до прихода следователя, но сквозняк пробирал до нервных колик. Гаврил подскочил, заметался взад-вперёд – шаг до стола, три шага до двери и обратно. Руки ерзали по предплечьям, разогревая, как только можно, а шестерёнки завертелись вокруг одной-единственной задачи – сгудинить поскорее из каменного мешка.

«Если хватит сил на решётку, не пролезу в это оконце… В дверь не проломишься, не в это время… Нашуметь? Заорать, что ли? А что сказать, когда придут? Гондрапин, скотина, кинул… Звонок попросить, как в фильмах? Но кому? Гондрапин? Озёрный, может… Нет. Пока лучший ход – ждать, когда угомонятся».

Круг за кругом, мысль за мыслью, а толку – как от пробежки в хомячьем колесе. Заметив краем глаза почерневшее окно, бомж понял, что кукует уже не первый час. Столько времени в дугу… Далёкий перезвон ключей заставил его облегчённо бухнуться на табуретку. Вторая дверь с натугой выдавила проём, тут же шваркнула обратно; в замке зашебаршил ключ. К столу прошёл рябоватый… – Гаврил глянул на погоны, – да, лейтёха, продребезжал стулом по полу и навалил поверх пожелтевших бумажек ворох своих, начав с деланным тщанием их изучать.

«Пусть нагнетает, зараза», ухмыльнулся бомж своему кривому и маленькому отражению в окне. Приятно было видеть дружеское лицо, хоть и своё собственное. «Не ментовка, а драмкружок какой-то…»

Молчанка тянулась, как хвост резинового кота, под шелест бумаги и мерзковатое поплёвывание на пальцы. Интерес на пёстром лице лейтёхи был таким искренним, будто он подменил дело распечаткой свежего романа Рассветова. Гаврил никогда не понимал, откуда такая шумиха вокруг этого писаки. Детективчики у него забористые, не отнять, но за что все эти внежанровые премии? В стране настолько обострился комплекс отсутствия нормальных классиков?

– Значит, так, Уваров, – вкрался в его мысли ровный голос лейтенанта. – Тебе сказочно повезло, у меня нет желания сразу начинать по-плохому, так что воспользуйся шансом и говори сразу. Усёк?

– Усёк, как не усечь, – пожал плечами Гаврил. – Только это, я не Уваров, начальник.

Лейтёха поднял на него серые, подавленные гневом глаза.

– Хреново начинаешь, Уваров.

– Нет, правда. Ты на фотокарточку глянь.

Рябой не без подозрения зарылся в бумаги, хлопнул вдруг по ним рукой, встал.

– Открывай! Кому сказал! Эй!

Зазвенели ключи, отворяя одну дверь за другой.

– Какого художества тут происходит?! – Дрожащими от гнева руками лейтёха сгреб бумаги под мышку и выскочил в коридор, не глядя на Гаврила. – Мне сказали, что Уваров здесь… Да как так?! Я же выбил эту пыточную себе!.. Дерьмо!

Крики удалились под лязг постепенно запираемых дверей, оставив бомжа наедине с его мелким злорадством. Хорошо, когда день воняет помойкой ещё и окружающим… Выждав немного, он слез с табуретки и продолжил осваивать пространство. Пошарил по этажерке, стенам, отыскал и обыскал вентиляцию, откуда почти не ощущалось движения воздуха, полистал бумажки на столе. Двинув табуретку под окно, потягался с решёткой, и быстро признал ничью. Даже попрыгал по полу – вдруг провалится где? Нет. Сплошной беспросветный нет. Приткнув табуретку ближе к стене, Гаврил сел и постарался успокоиться.

«Они ж и добиваются, чтоб я на стенку полез. Маринуют, как свежего огурчика. Лучше, наверное, признать поражение и спокойно ждать, когда меня отсюда пинком под зад. Ничего у них нет на меня, и быть не может… А позвонить надо обязательно. Лучше Озёрному…»

Похоже, со всеми этими мыслями он задремал, поскольку не услышал, как в кабинет протиснулся очередной правоохранительный орган. Одутловатый, пожухлый, с затёртыми до мозолей веками.

– Иду на повышение? – ухмыльнулся Гаврил, признав в нём капитана.

– А, ты у нас, значит, умник, – отозвался тот, выкладывая на стол одну-единственную подмятую бумажечку. Сам упёр зад о край этого самого стола и воззрился на бомжа сверху вниз. – Стул двигаешь, как вздумается. Тебе здесь отель, что ли? Курорт?

– Мне…

– Да сиди уж, – отмахнулся капитан и снизил вдруг тон: – Как тебе тут?

– Скучно.

– По голове не били? А то двигаешь стулья, как ударенный…

– Может, мне всё-таки…

– Сиди! – При этом рука капитана как бы невзначай легла на заткнутую за ремень дубинку. Пёс Абсолюта и бровью не повёл, но за взглядом Гаврила проследил с явным удовлетворением. – Ты вообще каких будешь?

– Не понял?

– Ты умник, или дурачок? Или помочь определиться?

Гаврил сдержал улыбку. Как ни смешно изъясняются такие сфинксы, на деле они играют в извращённую игру «дай мне только повод». А что за повод – знает только сфинкс, хотя со стороны может показаться, что он понятия не имеет сам.

– Нет, начальник, помощь не нужна, – заговорил бомж как можно ровнее. – Если ты про сектантов и боевиков, я ни первых, ни вторых.

– Допустим, я поверил. Тогда, всё же, каких?

– А сам за себя. Думаешь, почему на улице обретаюсь?

– Интересно стелешь, Гаврила, – посмеиваясь, изрёк капитан. – Лечь бы я в такое не лёг, но посрал бы от души. Расскажешь, что делал на угнанной машине у «Волхвов»?

– Сам я не угонял – одолжил у Баньки, при куче, если что, свидетелей. Знаешь профессора? Если нет, у Прухина спроси, между ними какая-то история. Права у меня есть, спроси у своих орлов, которые потрошат сейчас мою сумку. Если вдруг случился конфуз, номер помню. А прикатил я к «Волхвам», потому как бензин был на нуле. Не слишком доходная станция.

– Доходная?

– Недобрые там люди, прижимистые. В «Долгих Вязах» мелочь стреляют куда охотней.

Капитан понимающе хмыкнул.

– Поэтому костюмчик?

Гаврил напустил на себя вид оскорблённого достоинства.

– Я, между прочим, интеллигент в третьем поколении! А что судьба так сложилась, от сумы и от… договаривать не буду. В общем, не зарекайся. Кстати, можно сделать пару звонков?

– Ты завязывай бал-маскарад, – как-то сразу помрачнел капитан. – И вставай.

– Эм?..

– Вставай, вставай.

Гаврил недоумённо повиновался.

– Чего встал как три тополя на Плющихе? Руки за спину. Всему тебя, что ли, учить?

Гаврил развернулся, и на его сведённых на пояснице руках клацнули наручники. Пока бомж отходил от такого резкого поворота, его уже вели по бесконечным, чуть притихшим коридорам. Вся активность теплилась сейчас в допросных и «обезьянниках». Капитан потащил его на третий этаж, но, поплутав там, поднялся на четвёртый.

– Не знаю, чего Пруха нашёл в тебе… – проворчал он на лестнице.

Приютить Гаврила согласился сухощавый лейтенантик из кабинета в дальнем углу – убедившись заранее, что от «гостя» не воняет. Когда капитан начал снимать с бомжа наручники, лейтенантик категорически воспротивился.

– Ссыкло ты, Ольхович, – покачал головой правоохранительный орган, посмотрел на Гаврила и удалился. Ольхович проводил его сложным взглядом, затем прочистил горло.

– Стула нет, но те коробки вроде крепкие. Да, у входа, с бумагой. И чтоб звука от тебя не было, понял?

Лейтенантик нудно заполнял кипу бланков, изредка отвечая кому-то по мобильнику и принимая новые бланки от набегающих сержантов-лейтенантов. Курьеры косились на Гаврила, без особых, впрочем, эмоций, и быстро начали воспринимать его как мебель. Что-то около вечности спустя вернулся старый друг капитан, потянул в очередной кабинет, уже пустой, задал те же вопросы про «Волхвов» и, сняв наручники, оставил взаперти. Помариновав там, засадил в изолятор, поинтересовавшись напоследок, чего же Гаврил забыл на «Волхвах». Из изолятора бомжа выдрали на удивление скоро, помотали по коридорам и, не найдя свободного места, оставили прямо там, на жёсткой лавочке, почему-то не поинтересовавшись, что же его, м-мать, так потянуло на «Волхвы». Про наручники за спиной не забыли. Гаврил обрадовался было приоткрывшимся перспективам, но сник под бдительным оком видеокамеры. Да и сотрудники шастали туда-сюда, поглядывая на него, как на отличный повод спустить пар.

Растёкшись к стене, бомж ощущал себя овощем, которого откровенно достали пересаживать из горшка в горшок. Голова гудела, уплывала, кружилась. Хотелось домой, а лучше помереть на месте. Что ж им так сдались эти драные «Волхвы»… Хотя, дурацкий вопрос.

– Скажи, Гаврила… – подсел капитан с отеческой улыбкой, которая как-то тонула в его измученном лице.

– «Волхвы»? – подтянул себя, почти сползшего на пол, бомж.

– «Волхвы», «Волхвы», – закивал капитан. Достав из нагрудного кармана пачку сигарет, вытянул пару и предложил одну Гаврилу. Тот с удовольствием принял, отправив её в стратегический запас.

– Зря я туда попёрся…

– Правда? Почему?

– Дурацкая перестрелка…

– Что-то знаешь о ней?

– Если бы! Догнал бы машину до следующей станции. Эх, слишком много «бы» для того, кто зависает с голубыми кительками…

– Интересный ты парень, Гаврила, – сказал капитан, прикуривая от зажигалки. – Жаль, мы не встретились при иных обстоятельствах. Мало у нас на тебя времени… да и пространства. Знаешь, где бумажки заполнять перед уходом?

– Лично у вас я впервые, начальник, – просиял бомж.

Бумажки заполняли на первом этаже, в задыхающейся от пыли комнате вещдоков. Если б не форма на человеке за стойкой да затолканные куда-нибудь подальше от глаз наркотики, она бы сошла за склад разоряющейся курьерской службы. Гаврил строчка за строчкой изучил каждый документ – как он ни торопился, его не улыбало подписывать чистосердечные признания авторства участкового графомана. Но на сей раз обошлось без беллетристики. Когда с бюрократией было покончено, каптёрщик бухнул на стойку его драгоценную сумку. Гаврил бегло, но внимательно перетряхнул её и обнаружил пропажу только ополовиненной пачки жвачки. Позарился ведь кто-то на бомжацкое…