Текст книги "Инсталляция (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

В дрожащей, сгустившийся тишине бездны раздались одиночные хлопки. Александр мог поклясться, что остальные Зрители обернулись на своего аплодирующего собрата. Хлопки утихли. Зрители вновь обратились к Каталонову и кивнули единым шелестящим ковром. Платиновый блондин поклонился до земли и скрылся за кулисами.

На мостике творилась полнейшая тишина. Первым захлопал Константин Степаныч, и остальные, вырвавшись из оцепенения, радостно его поддержали. Один Луи Кайлов всё смотрел в один из экранов, не видя и не слыша ничего вокруг.

У Александра зазвонил телефон. Невнятно извинившись, он вышел из мостика, чтобы ответить.

– Ты это, как закончу ругаться, выброси телефон, – узнал он голос Кента, – Это ж маячок для синих корабликов с мигалками. А ещё прямо сейчас нас прослушивают. Скорее всего.

– Понимаю.

– А я, Саш, не понимаю. У тебя на обложках написано «Саша, автор интеллектуальных детективов». Как у тебя хватило интеллекта сфотографироваться в интернет с одной из самых громких знаменитостей? А может, с интеллектом у тебя порядок, да память подкачала? Ты в бегах, Саш. Не?

– Что ты выяснил, Кент?

– Друг твой остановился у святого, который ныне принимает страждущих.

– Где?..

– Дальше как-нибудь сам. Прослушка. Ах, да, за тобой выехали. Не забудь выбросить телефон!

Многоточием всему этому прозвучали короткие гудки. Александру понадобилась пара секунд, чтобы склеить в голове вываленный на него сумбур и начать действовать. Спускаясь по лестнице, он разбирал телефон, чтобы сохранить симку, и выбросил остальное в первую подвернувшуюся урну. Непонятно, какого святого имел Кент в виду, но смыться отсюда надо было до окончания концерта. По памяти он преодолевал один коридор за другим, не встречая ни души, пока не завернул к самому выходу и попытался разойтись с кем-то невзрачным в кепке. Оба запутались, обходя друг друга в одну и ту же сторону, пока неизвестный случайно не пригляделся к лицу Александра и не встал как вкопанный. Писатель воспользовался его заминкой, чтобы устремиться к двери. Заперто. Изнутри тоже требовался магнитный ключ. В гневе Александр забарабанил кулаками. Вскоре она поддалась, и он выскочил к уже знакомому мужичку в камуфлированных штанишках.

– Поклонники? – осведомился мужичок, ловко захлопнув дверь за его спиной.

– Надеюсь, нет.

– Иногда лучше, чтобы поклонники, – не согласился мужичок. – Полиция пока у парадного входа. У них ещё два выступления до того, как ворваться внутрь. Самое то, чтобы организовать окружение.

– Интересные сведения, – заметил писатель, зарываясь лицом в свой сизый пуховик. – Спасибо за всё, но вынужден откланяться.

Пальцы мужичка перебирали магнитные ключи, пока сам он поглядывал вслед удаляющемуся Александру.

Страждущие и желающие

То было удивительное зрелище – два зимних тумана одновременно. Один исходил от неба и грузными клубами оседал на крыши, второй стелился по асфальту, вздымаясь по бёдра, отчего прохожие казались безногими призраками, слепо плывущими по проспекту. Чем дольше Александр брёл по Годунова, тем меньше встречные казались ему случайными. Люди группировались в яркие компашки в узких штанах да ярких куртках, многие несли флаги и свёрнутые транспаранты. Время от времени компашки останавливались, умолкали, что-то высматривая в телефонах, и как ни в чём не бывало шли дальше. То и дело к ним прибивало одиночек постарше с болезненно-блаженными лицами, которые начинали громко и долго с чем-то поздравлять молодых, пока те не начинали от них откровенно шарахаться.

– Что за праздник-то? – не выдержал Александр, тоже подойдя к ближайшей компашке.

Ответом ему был снисходительный смех.

– Ты чё, дядя, весь интернет готовился к сегодня! – выдавил, давясь от хохота, кто-то.

– Праздник! – подхватил второй.

– Ну, так-то праздник, – заметил третий.

– Только не для администрации!

– Ха-ха!

И так, со смехом и непонятными шутками, одна компашка за другой уплывала в сторону площади Ивана Грозного. Александр остановился у бордюра, вдыхая тяжелеющий воздух. Он понимал, разумнее свернуть на бульвары, а лучше вообще сбежать в спальные районы – скоро на такие масштабные гуляния нагрянет полиция; странно, что её сейчас не видно. Но в безлюдных местах его затылок сверлило острое чувство преследования. Один раз он даже отчётливо расслышал «Белые розы», которые стихли, стоило навострить уши.

– Не понимаю… – сорвался отчаянный шёпот с губ Рассветова.

– Такие времена, такая страна, – ответили ему, заставив вздрогнуть всем телом.

Оказалось, за спиной переминался интеллигентного вида мужчина в поношенном клетчатом шарфе и смотрел водянисто-голубыми глазами прямо на Александра.

– Вот вы хотя бы честный человек, – продолжал мужчина, – а остальные только прикидываются, что знают страну, в которой работают и живут.

– Простите, мне не до разговоров.

– И правильно! Разговорами делу не поможешь. Поэтому мы все тут.

Александр пошёл куда подальше, но мужчина увязался следом.

– Вот вы не понимаете, что происходит, а достаточно задавать вопросы!

Писатель прибавил шаг, но мужчина был неумолим.

– Молчите – а вся страна молчит, и чего? Ничего. Пока молчите – ничего не меняется к лучшему. Не молчите же! Задавайте вопросы!

Александр затесался в очередную компашку молодых, прошёл её насквозь и начал почти бежать, но мужчина таинственным образом не отставал, продолжая разглагольствовать.

– А знаете, кто не молчит? Телевизор! Слова, слова, одни слова. Не замолкает. Смо́трите телевизор? А он никогда не победит холодильник!

Александр поспешил в ближайший магазин, но он оказался закрыт.

– Я тоже говорил там! Я был нужен, меня звали. Но холодильник победил! Словами теперь не поможешь – только делом. А что вы сделали для будущего?

Писатель начал беспомощно озираться, он был бы рад даже полицейскому – вдруг не узнает, зато избавится от этого прилипалы, – но тут его глазам предстало нечто куда более любопытное. В стороне от пёстрого шествия стоял невысокий человек с жидкой бородкой. Несмотря на юный возраст, облачение не оставляло сомнений, что он имеет отношение к церкви. Послушник? Семинарист? Всё бы ничего, но церковник стоял с собственным транспарантом на длинной палке. Из-за витиеватого почерка, чтобы разобрать слова, пришлось подойти ближе – «Рай для страждущих, ад для желающих». Проследив за взглядом Александра, говорливый оборвал поток своих мыслей и бросился к церковнику, чтобы упасть на колени.

– Благослови меня, отец!

Бородач, несколько смущённый, отодвинулся.

– Не отец я, не могу.

– Благослови!

Александр был рад, что отвязался от прилипалы, но, увидев собственное отчаянье в глазах будущего священника, пришёл на помощь.

– Скажите ему, что холодильник победил телевизор.

– Это что, из мультика про роботов? – сощурился бородач. – Не в курсе. Иди, добрый человек, с миром. Мне не привыкать.

– Вы верите в это? Правда, верите? – накинулся несчастный на Александра.

– Конечно!

Мужчина встал и с видом Цицерона, поставившего жирную точку в своей речи, поправил шарф. Завидев кого-то в толпе, он тут же уплыл к новой жертве.

Бородач заметно выдохнул.

– Благодарю, дружище, – улыбнулся он Александру.

– Да не за что.

Глаза как-то сами поползли к надписи на транспаранте.

– А, это, – вновь засмущался бородач. – У них свой митинг, а у меня свой.

– Митинг, значит, – огляделся Александр. Из-за тумана казалось, что разрозненным компашкам не было ни конца, ни края. – И кто же они, по-твоему?

Бородач глянул на собственный транспарант, усмехнулся.

– Сами сделают выбор, когда надоест.

– Если надоест, – покачал головой Александр. Бородач молчал, не подтверждая и не опровергая его суждения. – Скажи, будущий отец, кто покровительствует страждущим?

– Святитель Лука, – последовал незамедлительный ответ. – Святой Пантелеймон.

– Ни о чём не говорит… Но спасибо. Удачи тебе в твоих начинаниях.

Ну и денёк! Александр пошёл в сторону ближайшего бульвара, размышляя, у кого укрыться. Когда ты известный человек, многие называют себя твоим другом, но кто из них способен преступить даже границы собственного комфорта ради него? А закона? Один только несчастный Кент, который отправил его не пойми куда, и с которым теперь не связаться. Отринув гордость, писатель вернулся к бородачу и задал прямой вопрос:

– Где мне найти приют?

Будущий священник окинул его проницательным взором.

– В нашем городе приют страждущим даёт святой Иоанн.

– Ух, конечно! – рассмеялся Александр. – Как я мог забыть! Ещё раз спасибо.

– Ступай с Богом, а мне на площадь – ответствовал бородач.

Рассветов пожал ему руку и поспешил обратно, хмыкая на собственную недогадливость. Ну, Кентяра!..

Две комнаты

В гостинице «Святой Иоанн» останавливался каждый третий гость города. Как всякий уважающий себя местный, Александр думать о ней забыл. Сеть одинаковых неприглядных зданьиц опутывала весь город. Ближайшее было за поворотом, куда он шёл сам, прежде чем возвратиться к бородачу за советом. Единообразие отделений «Святого Иоанна» вошло в легенды – в чатах пописывали, будто каждая из их обмазанных костяной краской дверей переносит в один и тот же вестибюль. Внутри Александр побывал всего два раза в жизни: ребёнком, на спор с пацанами, и несколько лет назад, встречая издателя из Словакии.

Что тогда, что сегодня его встретила бежевая плитка на полу и зелёные стены, мегаломанская люстра с тремя работающими лампочками и обшарпанная стойка с кинескопическим монитором, за которой стояла трудноразличимая фигура. Придавив холодного червя под сердцем, писатель направился к стойке. Фигура ещё на подходе принялась листать толстый журнал посещения возле монитора. Дело, похоже, было невероятной важности, ведь последующая вечность сгустилась в мерное, как секундная стрелка, цоканье языком с перелистыванием страниц. Лишь когда немой вопрос Рассветова уже откровенно сверлил затылок, фигура изволила поднять глаза. Коротко блеснув сквозь паранджу тьмы, они натолкнулись на застывший взгляд писателя и, видимо, остались довольны.

– Чем Вам помочь, Александр?

Новый вопрос наехал на заготовленный, и целую секунду писатель собирал в голове их осколки. «Он что, высматривал моё имя в журнале? Или… Так, ладно».

– Я друг Евгения Майера. Он у себя?

– Любопытно, – скосил взгляд администратор в журнал. – Именно Вы указаны у него как экстренный контакт.

Холодный червь вновь шевельнулся под сапогом. Администратор распрямился, прошил собеседника взглядом и заговорил как телефонный бот:

– Администрация гостиницы «Святой Иоанн» уполномочена сообщить, что Евгений Майер, снявший номер сорок один, обозначил вас как друга и своего экстренного контакта. Два месяца он не покидает номер и месяц не принимает пищу, а также услуги по уборке. Опасаясь худшего, мы вынуждены связаться с Вами и передать запасной ключ.

– Почему вы сами…

– Отдельным пунктом в договоре аренды господин Майер отметил, что проведать его имеет право только его экстренный контакт и только через месяц после «предполагаемого исчезновения».

Администратор развернулся, будто палку внутри него провернуло, и ушёл в полумрак. Александр старался не думать, в каком состоянии застанет старого друга из-за исполнительности этих придурков. Если честно, в таких обстоятельства он был бы рад не застать его вовсе. Возвратился администратор не один. Рядом вышагивал старик с весёлыми проницательными глазами. Несмотря на возраст, он словно бы находился в самом расцвете сил.

– Наш лидер лично проводит Вас до номера.

– Я не против, – оценив владельца гостиницы взглядом, сообщил Александр.

– Тогда оставьте куртку, и идём, – предложил немолодой, и писателя пронзило странное чувство, как если бы он встретил Платона и тот, познакомившись, выдал не что-нибудь, предназначенное вечности, а комментарий о погоде.

Они прошли к громыхающему лифту и принялись ждать. Немолодой пристально наблюдал за Александром, который изо всех сил смотрел на путешествие красного огонька над дверьми с больших чисел на меньшие. Наконец, кабина с лязгом открылась. Владелец зашёл первым и поманил за собой Александра.

– Сорок первый, – пробормотал писатель.

Немолодой, спохватившись, нажал на нужную кнопку и пригляделся к нему словно впервые.

– А я читал твои книги!

Прозвучало так, словно удивился он не встрече, а факту прочтения, но Александр закивал:

– Я польщён.

– Нет, правда. Нельзя человеку писаного слова упускать книжную сенсацию последних лет.

– Благодарю.

– Одного я не понимаю, главного. – «Ну вот», обречённо подумал Александр. – Ты развлечь детективной интригой хочешь, или вопросами, терзающими душу, поделиться? Для вопросов у тебя слишком много детективчика, а для детективчика – слишком много вопросов.

– Детектив и создан для вопросов!

– Но каких? Зачем оборачиваешь то, что тебя волнует, банальной интригой, кто у кого украл, кто кого убил и с кем переспал?

Лифт встал, будто ему пнули под дых. Двери разъехались тремя рывками; мужчины спешнее, чем могли бы признаться, выскочили наружу. Александр шёл первым, лишь бы не видеть собеседника, и отвечал скорее бордовой полутьме коридора:

– Через аналогии проще донести сложное. Даже Спаситель прибегал к притчам, хотя ему и их приходилось разжёвывать. Ну а мне и остаётся, что подавать простую, увлекательную обёртку в надежде, что люди хоть за хорошую историю зацепятся, а крупицы главного выловят задним числом.

Александр спиной ощутил, что владелец улыбается.

– Хорошо запомни свой ответ.

Александр замер с занесённой для шага ступнёй. Парой хлёстких вопросов ему вскрыли нарыв, вот уже сколько мешавший сесть за клавиатуру. Клубок из скользких вопросов к себе, бессилия и полубессонных ночей – всё это лишь банальный страх, что те, кому нравится «детективчик», в глаза бы не видели его идеи, а те, кто пришёл за большой литературой, поморщатся при виде «детективчика». Боже, ну и… Как уморительна дилемма, мучавшая месяцами, стоит проговорить её внятно, как вслух!

Писатель покосился с глуповатой улыбкой в сторону и отчётливо расслышал крики, приглушённые ближайшей дверью. Писатель обернулся на владельца, но тот лишь пожал плечами:

– Всякие у нас обретаются.

Рассветов поднял глаза к номерку «47» на шумной двери.

– Похоже, я заблудился. Ведите.

И владелец повёл. Коридор, выглядевший прямым и устремлённым к занавешенному окну, начал ветвиться, дублироваться, расходиться каскадами. Одни пути упирались в тупики, другие вели к полуоткрытым дверям, откуда сочился то свет, то тьма, то взгляды, подозрительно напоминавшие Зрительские. Пути были долги и коротки, извилисты и прямы, но ни на одном Александр не чувствовал себя уместным. Приходилось льнуть, подобно отбившемуся барашку, к следам величественного старика. А тот ориентировался во всём этом одуряющем многообразии как в собственном дыхании. Отшелушивая очередной путь от другого, он всё поглядывал на спутника, словно дожидаясь одной ему ведомой реакции, и спустя некоторую паузу вёл его дальше, шире, глубже, пока Александр сам не начал озираться, моргая как после накатившей средь рабочего дня дрёмы.

– Мы… на месте?

Они стояли во всё том же прямом коридоре, ни на шаг не продвинувшись к занавешенному окну, однако теперь на двери, на которой совсем недавно поблёскивала «47» теперь змеилась «41».

– Какое интересное решение, – промолвил немолодой. – Это вам.

Шваркнув по его бугристой ладони, как по пемзе, Александр принял протянутый ключ. Владелец убрал руки за спину и оттого будто бы поклонился.

– Отдайте потом на стойку регистрации, или лучше оставьте в замке.

– Вы… оставляете меня?

– О, нет! – На дне улыбки старика промелькнуло нечто невыразимо нежное и печальное. – Но дела зовут в другое место. Тут у нас разгар одной очень важной конференции.

– Не знаю, – повернулся к двери писатель. – Вдруг он уже разлагается?

– И я не знаю, – развёл руками немолодой. – Принимайте решения, Александр – сами почувствуете, как мир станет чуточку податливее. Тем более, выходит у вас интересно.

Старик пожал ему плечо своей не забывшей грубую работу ладонью и беззвучно ускользнул в лифт, который уже с лязгом и грохотом пополз вниз. Александр смотрел всё это время на ключ. Взвесив его в руке, словно он был тяжелее раз в десять, писатель решил для начала проявить такт. Но стук, стук, удар кулаком так и повисли без ответа. Что ж, это всё равно для самоуспокоения…

С последним щелчком дверь приотворилась, дохнув в Александра азбукой переспело-телесных ароматов. Свет из коридора шатко вполз внутрь, застыв на полоске бордового ковролина. Затем ступил сам Александр, стараясь дышать как можно неглубоко. Рука с первого раза, по-хозяйски, нащупала выключатель; номер стал чуть просторнее.

Отсутствие окон особенно подчёркивало предельную бюджетность обиталища. Кровать растеклась по нему одним нестираным пятном, оставляя место лишь двум бордовым тропинкам у стен; одна вела к шкафу, а другая в уборную. Первым делом Александр осмотрел, конечно же, её растёкшееся величество. Перевернул одеяла с твёрдым от пыли пододеяльниками, опустился, чтобы заглянуть под низ, но – ничего, кроме нескольких увядших носков. В шкафу, что опасно затрещал, стоило тронуть дверцу, был лишь комплект чистой отутюженной одежды, тщательно замотанной в два пакета. По пути в уборную пришлось пригнуться – телевизор на расхлябанном кронштейне в стене клонило к полу. Шли, успел заметить писатель, очередные сводки из Папуа – Новой Гвинеи. Сегодня галстук ведущего отливал импульсивно-оранжевым.

Уборная представляла собой квадратную трубу, куда набили унитаз и гробоподобную душевую. Зеркало с пробитой полкой висело прямо над сливным бачком. От Евгения не было и волоска.

«Вот так так…»

Похоже, старый друг улизнул, да так виртуозно, что персонал уверовал, будто он сиднем просиживает взаперти. Глядя на ветхую запущенность гостиницы даже в центре города, можно предположить, что камеры здесь натыканы в лучшем случае в вестибюле.

Что делать? Уйти? Но куда? Остаться? Александр окинул взглядом убогое жилище без окон и покачал головой. Полиция рыщет повсюду, гостиницы будут проверять в первую очередь, тем более администратор внизу знает его в лицо и по имени. Задерживаться нельзя, но куда бежать-то?

Писатель сходил за ключом, заперся изнутри и сел на краешек кровати. Что он знает о происходящем? Ему, как и друзьям, пришло письмо с предложением покинуть отрезанный от окружающего мира город. Содержание письма он знает только со слов Кента. Кент же и настраивал его всю дорогу против правоохранителей, что ожидаемо, с его-то прошлым. Казалось бы, бред воспалённого ума, но тот эпизод с соседкой… Сам он полицию у Петровой крепости не видел, но зачем охраннику врать? Похоже, что была. Совпадение?

«Я чувствую, чувствую, что не должен покидать город, особенно в этот тяжкий период… Если бы соседку уводили на допрос обо мне, то не в одном халате и не насильно».

Как же гадко осознавать, что на своём микроскопическом уровне бытия ты не знаешь ничего! Но что делать? Довериться Кенту? После того, что он сотворил в прошлом?

Александр огляделся и понял, что упускает нечто очевидное здесь и сейчас. Если сложить запах, который после закрытия стал заметно валить с ног, и отсутствие личных вещей, выходит, что Евгений после долгого пребывания смылся. Но содержимое шкафа… Уйти и забыть целый комплект одежды, будучи гостем города практически без имущества?

Рассветов обошёл кровать, достал свёрток и начал его распаковывать. Внутри даже нашлось несколько чистых трусов и маек. Он пошарил в карманах, чтобы найти хоть какую-то наводку, куда мог запропаститься старый друг, но всюду было пусто. Вещи были, похоже, из стирки. Снова тупик.

Александр вновь зарылся в шкаф – может, упустил чего, – пока не нащупал в глубине нижней полки ключ. Газовый. Он повертел в руках неуместную штуку и призадумался. Единственное место, куда его можно приложить… Но пропыхтев в туалет, писатель передумал. Тайники в унитазе? На всякий случай он заглянул в бачок, смыл воду, но не обнаружил ничего особенного.

«А ещё я не проверил кровать».

Свыкнувшись с мыслью, что внутри могут кишеть какие угодно паразиты, Александр надел перчатки из комплекта Евгения и начал неловко потрошить наволочки, пододеяльник, затем содрал простыню с матраса, прощупал как мог подушки и одеяло… Нет, ничего, кроме запаха и пыли. Даже вшей. Пожав плечами – «раз пошёл, то до конца» – Рассветов поднатужился и приподнял матрас. То, что предстало его взору, заставило ослабить хватку и прищемить себе пальцы о корпус кровати. Собравшись с силами, он оттащил матрас в сторону и протёр взмокший лоб изгибом локтя.

«Ага!»

Значит, не показалось. Всё это время внизу, почти вровень полу, таился грубо сваренный люк. То, что было у него вместо ручки, не оставляло сомнений, зачем здесь газовый ключ. Только отогнуть пару дощатых лат у кровати, чтоб не мешали…

«Ну и конкурсы у тебя, Майер!»

С натугой и отвратительным шумом открутив это подобие вентиля, Александр с не меньшей натугой поднял сам люк. Внутри, сквозь коряво прорубленную шахту, проглядывался кусок точно такой же комнаты. Одна незадача, лестницы даже не предвиделось, а спускаться, хватаясь за ошмётки торчащих труб и кабелей…

– Евген! – позвал он в прорубь. – На месте?

Изнизу раздался отчётливый щелчок ружейного затвора.

– Эй! Друзей забыл, поганище лесное? Это я, Саня Рассветов!

Александр полагал, что старая университетская шутка убережёт его от опрометчивых выстрелов – если человек внизу и правда был Евгением. Если нет… что ж, он запоздало, но отшагнул от люка.

– С…Саня? – шаркнул из проруби голос того, кто молчал слишком долго. Следующие несколько секунд человек заливисто прочищал горло. – Весна третьего курса. Окрестности универа. Что мы обсуждали, что ты посоветовал напоследок?

– Тебе?

– Не себе же!

Александр даже растерялся. В те беззаботные времена они общались столь плотно, что выделить конкретное было как каплю из давно утёкшего потока. Что тогда волновало старого друга? Учёба? Как раз с третьего курса – нет. Девушки? По тому, как он их обсуждал, видно было, что это не более чем увлечения – искренние, но мимолётные. Каша из философских тем от политики и женских задниц до категорий морали и влияния культуры на эстетику? Аргх! Что важного происходило на третьем курсе? Весна… Весной они, кажется, начали ходить на турнички возле футбольного поля. Ну, конечно!

– Обсуждали, как ты разжирел за последний год. А посоветовал я несколько упражнений для пресса и не налегать на мучное.

– Разжирел, значит? Тогда ты сказал «несколько лишних килограмм».

– Одно другого не исключает.

– Саня… – проговорил Евгений, словно вспоминая, как говорить имя друга. – Погоди минутку.

Повозившись немного за пределами видимости, он разложил внушительную стремянку.

– Держу!

Примерившись, Александр понял, что надо повиснуть на руках, нащупывая вершину ногой. Обратно придётся прыгать… Евгений криком сообщил, что Александр промахивается. Писатель поставил ногу куда надо; осторожно перенёс на неё вес. Порядок, держал старый друг на совесть. Спуск прошёл почти уверенно. Внизу, когда Рассветов достиг пола, Евгений заговорил:

– Это была отличная затея, да вот не учёл, что матрас тяжёлый как тварь, а внизу у кровати дощатые латы. Сколько пытался приподнять всё это, сдвинуть!.. Так рад, что именно ты открыл люк. Сам понимаешь, я бы кому угодно… Но тебе особенно.

От прежней полноты было ни капли – жизнь обстругала старого друга до щепки, выжав лицо в единый мускул, и пустила лихорадочную искру в глаза. Роль одежды на нём играли какие-то лохмотья с бахромой ниток наружу, зато на удивление чистые. Очки несколько пожелтели и покосились.

– Добро, как говорится, пожаловать, – развёл руками Евгений, как бы приглашая оглядеться.

Внизу тоже обошлось без окон. У одной стены стоял стол с россыпью тарелок и кружек, из которых росли грибы и какой-то мох, напротив лежал голый матрас с неаппетитными пятнами по центру, всю третью стену занимала испачканная простыня на гвоздях. В отдельном углу мерцал монитор, подключённый, очевидно, к камерам в вестибюле, а вдоль стены, которую Александр принял за свободную, тянулась верёвка из тонко свёрнутого покрывала, на которой сохло бельё.

– Знал бы ты, как муторно стирать в душевой кабине, а иногда унитазе.

Александр стал быстро-быстро озираться вновь, и не обнаружил двери. Евгений невесело хохотнул.

– Номер замурован, и таких здесь много. Мне повезло, что сюда ещё подают воду, тепло, электричество. Хоть и с перебоями…

– Поэтому люк?

– Его я впилил сам. Не смотри так, я проверял теорию замурованных номеров и, как видишь, не ошибся. Вот, вычеркнул из списка загадок Чернокаменска.

Евгений подвёл его к простыне, которая оказалась исписанной бесконечными колонками текста, и ткнул в соответствующую запись. Александр разобрал «Щебень», «Геннадий Сергеевич» и «Горохов?», остальное из-за отвратительного почерка было не разобрать. Зато теперь он обратив внимание на жутко масштабную поделку на полу ниже самодельного холста из простыни. Поделка была сработана из кусочков паркета, уходящих в потолок верёвочек, гвоздей и скотча. Александр вновь оглядел безумное жилище, и его охватил запоздалый ужас.

– Что произошло с тобой, Евген…

– Одержимость, – серьёзно и несколько буднично ответил тот. – Отец Иоганн из местного костёла сделал всё, что мог, но экзорцизм не помог. Приходится… Ладно, что всё обо мне, ты-то чего тут шаришься, Сань?

Было в голосе старого друга что-то, отчего Саня отринул все опасения и начал рассказывать – долго, со всеми подробностями и без утайки. Евгений слушал, время от времени сверяясь с простынёй, и что-то записывал в блокнот, который он достал из кармана своих лохмотьев. Так Александр наконец-то признал в них вусмерть заношенный гостиничный халат. Евгений вдруг поднял руку посреди описания, как ужасно воняет в обеих его комнатах:

– По каким, говоришь, адресам живут твои друзья?

– Я не говорил.

– А вот говори!

Пока Рассветов называл адреса, Евгений носился вокруг своей поделки из паркета и верёвочек и приходил в неописуемый восторг.

– Сходится! Сходится! Саня, ты помогаешь! Начинаю подозревать, ты здесь неслучайно!

– Меня навёл к тебе Кент, – отвечал Александр, с лёгкой опаской наблюдая за его активностью.

– Кто?..

– Мой приятель, ты его не знаешь. Загремел недавно в Гоголевку в ходе одного крупного дела.

– А-а, Инок, что ли? Этот псих – мой лучший информатор.

Александр переводил настороженный взгляд с поделки на увлечённо копающегося в ней Евгения, пока тот, наконец, не распрямился и вскинул руки в победном жесте.

– Саня-я-я! Саня! Это мой последний и, похоже, ключевой проект. Ты, вижу, совсем не догоняешь. Иди сюда. Да не бойся, не двинулся я в этих стенах!

Рассветов сделал неуверенный шаг и остановился.

– Ну и ладно, зрение у тебя всё равно получше. Гляди, – указал Евгений на свою поделку. – Не буду спрашивать, что ты видишь, иначе бы сам подполз от восторга. Так вот, это довольно точная модель Чернокаменска.

Александр вгляделся и к своему ужасу стал узнавать очертания родного города. Он и сам не заметил, как подобрался вплотную, созерцая на диво тонкую работу. Улицы, площади, река Каменёвка… Всё на месте, даже не придраться. Евгений как-то рассказывал, что дед его был мебельных дел мастером; похоже, значительная частица таланта передалась потомку.

– А верёвочки?

– Это самое интересное! – Старый друг прямо-таки источал энтузиазм. – Как-то раз я наблюдал истоки того, после чего Чернокаменск отрезало от окружающего мира…

– Злополучный март, – прошептал Александр.

– Я бы уточнил, Злополучный четверг, ну да ладно. Довольно скоро небытие, охватившее окружающий мир, стало просачиваться внутрь, отгрызая у города неприметные кусочки с самых его окраин. Подтачивались места, куда люди не особо любят ходить: пустыри, свалки-помойки, неудобные заброшки без крыш, куда даже бомжи не суются. Я забил тревогу, однако в какой-то момент стало очевидно, что наша реальность… сопротивляется. Небытие ни на миллиметр не сдвинулось с тех жалких краюх, что поддались ему с самого начала. Этот вопрос показался ключом к моему основному расследованию, которое я так и не закончил. Так я познакомился с интересными пенсионерами по фамилии Краеугольные. Слыхал о таких? Нет? Их усилий хватает только на свой район – куда, так сказать, достают корни. Я пошел вширь и оказалось, эту яму копаю не я один. Где-то в Горках меня встретил любопытный типчик, который имел непосредственный контакт с небытием – он называет его почему-то Махиной. Имеет право, потому что он поделился со мной одним важным открытием; несмотря на то, что реальность держит оборону, небытие всё же проползает внутрь по принципу… ты когда-нибудь трогал воду через пакет? Так вот, даже от такого контакта люди трогаются умом. Вдобавок, проводниками небытия становятся уже свихнувшиеся, но в определенных условиях – когда соприкасаются с небытием через «полиэтилен». Понимаешь? Вместе с моим теперь уже коллегой мы прошерстили город и выяснили, что небытие ползёт под полиэтиленом реальности тоненькими, узенькими ручейками, которые огибают огромные блоки полнейшей, чистейшей, твердейшей реальности. Карты таких блоков и ручейков шли у нас вкривь и вкось, пока мы не допёрли, что картинка-то должна быть трёхмерной. Ну и намучился я с 3D редактором! Любой компьютер, с которым я пытался работать, рано или поздно загаживало вирусами. Я отключался от интернета, но он сам собой включался, чтоб подгрузить несвежего в панамку. Я вырывал сетевые платы – начиналась чехарда с энергосетью. Я переходил на автономные источники питания – они сгорали в минуту. Пришлось, как видишь, поработать ручками.

– Потрясающая модель, – признался Александр, не сводя глаз с макета города.

– Я знаю, но спасибо. Мы нанесли кубы и ручейки на эту модель и на этом успокоились. У коллеги были свои дела, я вернулся к изначальному расследованию, считая, что упёрся в тупик, и всё было хорошо, пока парни Абсолюта снова не полезли куда не следует.

– Абсолюта?..

– Ну, выражением Абсолюта в нашем мире являются власти.

– А, правительство…

– Власти, – с нажимом уточнил Евгений. – В какой-то момент ручейки Небытия разрослись в потоки, а полиэтилен стал истончаться. Причина? Довольно скоро я проследил закономерность, но долго в неё не верил. Ну, вывозят людей из города, самому бы неплохо, но может, такая вот система эвакуации. Однако мне попались на глаза копии писем счастья, и неприятный дух внутри меня зашевелился – кто-то называет это интуицией, я же этого мудака стараюсь не называть по имени. В общем, каждый, кого добровольно-принудительно потащили из города, жил точнёхонько в центре каждого куба твердейшей реальности, а с его исчезновением куб начинал таять словно сахар в чае грёбаной энтропии.