Текст книги "Инсталляция (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

«Или считают распятие прошлым тысячелетием».

– Так или иначе, я узнал, что нечто стоит над боевиками фанатиков и извергов. Нечто, стравившее тёмные силы нашего города, дабы привнести в него добро и культуру…

– Как интересно.

– Именно! – сморщился Банька в проникновенной улыбке грифа. – Через связного я достал аппарат, которым тебя, наверное, обследовали – ну, потому что наркотики и алкоголь зло. Если выполню несколько поручений, спрятанных по схронам на Целине, денег у меня станет столько, что всю Промзону смогу заключить в один большой биотуалет. Я к чему, за финансовую сторону не беспокойся, Гаврюш.

– Знаешь, Банька, я называю тебя специалистом по проблемам…

– Знааю, – погладил себя профессор по обвисшему брюху.

– И кто-то думает, это потому, что ты решаешь проблемы… Когда-нибудь слышал про квесты в реальности?

– Чего?.. – вылупил стекляшки специалист по проблемам.

– Это когда группу скучающих людей водят по городу, или замкнутому помещению, чтобы они выполняли определённые действия, решали головоломки, а в награду они получают безделушки вроде твоего копеечного аппарата, но чаще просто хорошо проведённое время.

– Чушь!

Гаврил прислонился к спинке дивана.

– У девочек спроси, если не веришь.

Банька забегал глазами по полу, грызя губы. Вскочил на ноги, описал круг по комнате и, схватившись за гнездо на голове, из которого кожистым яйцом торчала лысина, плюхнулся на диван напротив того, где сидели они с Гаврилом.

– Я знал, что здесь какая-то подлянка!

– А то! – скрывая облегчение, поддакнул Гаврил.

– Вот как знал, что надо посоветоваться с тобой!

В дверь постучали, и Банька по привычке махнул рукой, чтобы кто-то открыл. Гаврил не был против. Предчувствие не подвело: в двери стоял чумазый от машинного масла студент.

– Скажите Профессору, всё готово.

– На ней можно кататься? – спросил Гаврил.

– Ну да! Мы всё заменили, подлатали где надо, теперь как новенькая.

– Отведи гостя к машине, дружок, – велел специалист по проблемам, глядя ни на студента, ни на отчаливающего бомжа. Профессор разворачивал на журнальном столике бумагу с карандашом, готовый разродиться десятком-другим гневных афоризмов. Пытаться надуть его, Игоря, Баньку!..

Студент повёл Гаврила не туда, откуда ещё доносились голоса и ленивая музыка, а свернул перед дверью в узкий проход влево, срезая путь до второй шиномонтажной, где Банька устроил гигантский гараж для одной-единственной «пятёрки».

Как ни удивительно, творчество кипело и здесь. Какой-то пухляш в белых колготках да подчёркивающих пузо подтяжках сосредоточенно прыгал на батуте, стремительно набирая амплитуду. Парень в комбинезоне автомеханика докладывал перед батутом последние бруски сливочного масла, которые формировали небольшую площадь в десять квадратных метров. Когда раздался оглушительный свисток, парень в комбинезоне отбежал как можно дальше, а толстый акробат, подпрыгнув в три своих роста, сделал полное сальто и упруго бухнулся в масло прямо выдающимся мамоном. Масло брызнуло во все стороны, обдав зрителей и даже успевшего отпрыгнуть Гаврила.

Все вокруг выглядели так, словно происходящее шло как надо, да к тому же малость предсказуемо.

– Что-что-что… что это? – услышал Гаврил собственные заикания.

– Момент истины, – пояснил студент, который привёл его сюда. – Ключ – в замке зажигания.

Акробат выскользнул на пузе из масляной площадки, кое-как встал, опираясь руками на батут, и принял от одного из автомехаников кипу полотенец. Гаврил же сел в водительское сидение, повернул ключ. Пока автоматическая дверь шиномонтажной поднималась, он продирал глаза, тщась стереть с них всё, чего насмотрелся в этом доме. Хотя бы за сегодня.

Краеугольные

Игровая площадка – старинная, деревянная до мозга костей, пустовала. Лишь немолодые мужички сидели на стилизованных пеньках вокруг пня побольше, резались в карты и пили водку. Не будь залётных автомобилей, которые криво вписывались в узкие повороты, новоявленный Гриша давно бы решил, что наблюдает картину на холсте, не статичную исключительно по прихоти воображения. Он сидел с потерянным видом у окна, принюхиваясь к такому непривычному запаху любой чужой кухни. Руки лежали на коленях и старались не прикасаться к засаленной клеёнке на столе.

А вокруг творился не гротеск, не инсталляция, но быт четы Краеугольных. Поначалу Миша с Лейлой робели, смешно обходя гостя за пару метров, и занимались домашними делами будто под дулом пистолета. Разговаривали шёпотом, недомолвками, исключительно в соседней комнате. Когда же заходили в кухню, непонятно-гостеприимно улыбались, почитая долгом спросить у Гриши что-то. И если Лейла интересовалась самочувствием, комфортом, воспоминаниями и прочими вполне понятными вещами, то Миша с порога огорошивал «столица Венгрии?!», или «по чьей системе две прямые пересекаются?!» и, не дожидаясь ответа, ретировался в прихожую.

Так продолжалось до тех пор, пока Миша, приколачивая сотую, по его заверениям, полку, незаехал себе молотком по мизинцу. И вместо того, чтобы просто ругнуться, замотать ноготь бинтом и продолжить работу, творец устроил шоу умирающего лебедя.

– Невыносимо! Невыноси-имо! Куда ещё-ё эти по-олки?! Что-о Миша делает со своей жи-изнью?..

Обескураженный отсутствием реакции – Лейла сосредоточенно драила ванну, а Гриша старался не дышать, хозяин шумно, мучительно вздохнул и с нарочитым кряхтением перебрался на кухню, подставить мизинчик под холодную воду. Обернувшись на гостя, Миша выдал:

– На лугу-у живёт скрипа-ач. Носит фра-ак – и ходит вска-ачь.

– Чего?.. – проговорил, не выдержав его взора, Гриша.

– Зага-адка. Носит фра-ак и ходит вска-ачь. Ну-у?

– Фрак… не знаю.

– Кузнечик!

Творец закрыл воду и, цокая языком от незадачливости гостя, возвратился к «растреклятой» полке. Самый обычный мужчина проговорил загадку про себя и закивал, утвердительно опустив уголки губ. Действительно, кузнечик. Теперь лицезрение мира за окном обрело некий, хоть бесполезный, смысл.

– Ле-ейла-а! – зашумел Миша через полчаса.

Женщина отправила резиновые перчатки в раковину и облокотилась о дверной косяк.

– Закончил?

– Закончить-то зако-ончил, – вышел Миша к ней в прихожую. – Скоро Го-оша придёт.

– Что ж ты не предупредил?!

– Ми-иша? – удивился творец. – Миша са-ам только вспо-омнил.

– У нас уборка! Пусть завтра приходит!

– Ле-ейла, это Го-оша, – со значением произнёс Миша.

– И правда, Гоша – это Гоша! Скажи, пусть завтра приходит.

– У Гоши иде-ея.

– Какие у Гоши идеи?! Спёкся он после первого альбома! И слышать не хочу. Идеи…

– У Гоши – иде-ея! – с нажимом повторил Миша, покосившись на гостя, который уже вовсю развесил уши.

– Ну… если так, – неожиданно уступила Лейла. – Я за хлебом?

– Не помеша-ает.

– А можно с вами? – вызвался самый обычный мужчина, зачем-то даже подняв руку. Лейла вонзила взгляд в Мишу. Миша покачал головой, а в ответ на выразительное цыканье кивнул.

– Только не отходи от меня, хорошо? – с тёплой улыбкой воззрилась Лейла на гостя.

– Конечно! – возликовал он. – Без вас я потеряюсь!..

Верхнюю одежду ему подобрали из старого гардероба Миши. Творец до последнего боролся за каждую тряпку, уверяя, что завтра же начнёт носить всё. Сдался он, когда Лейла невозмутимо сняла с крючка «действующую» куртку и протянула её Грише.

– Ла-адно! И чтоб никто не говорил «Миша жа-адный», «Миша жа-адный»!

Старое пальто сидело на госте мешком, а рукава висели как злая пародия на боярские. Лейла сходила за ножницами, а Миша в ужасе умчался на кухню, причитая что-то о варварстве. Вернулся творец, лишь когда Лейла в компании Гриши загремела ключами на лестничной клетке.

– Лейла! Ле-ейла-а!

Миша рванул дверь на себя, перевёл взгляд с невозмутимой хозяйки на струхнувшего Гришу и выдал:

– Прогуляйся до ли-ифта.

Самый обычный мужчина отошёл аж к лестнице, но чем дальше, тем слышнее становился гулкий шёпот творца:

– …не теря-ялся… – тут Гриша не расслышал. – Чтоб не е-ел и не пи-ил. Ясно́?

Лейла закивала и, оставив дверь Мише, подошла к самому обычному мужчине.

– Ну, пошли?

Карликовый пролёт привёл их в яму мрака перед тяжёлой металлической дверью, где подрагивала подвешенная в воздухе багровая капелька лампочки. Гриша оцепенел. Что-то зашевелилось на дне илистого пруда памяти… Лейла нажала на кнопку под лампочкой. Запиликал идиотский мотивчик, предваряющий открытие двери, и промозглое дуновение осени вмиг проветрило голову от туманов Мнемозины.

– Всё хорошо? – обернулась Лейла, придерживая дверь плечом.

Самый обычный мужчина вышел наружу и прищурился от солнца в бездне стальных туч. Лейла нагнала его и потянула за собой. Жаркое, даже сквозь куртку, прикосновение привело Гришу в чувство. Он аккуратно убрал свою руку из её, и оба двинулись в молчании: неловком его со стороны и весело-задумчивом с её.

Казалось бы – разница в пол-этажа, однако, спустившись, Гриша ощутил, как потерял в обзоре, но приобрёл в детализации. Отсюда он понял, что детская площадка иллюстрирует Лукоморье. Деревянные русалки, ловко посаженные на ветви берёз, избушка на курьих ножках с современной уже, едко-красной горкой, три рассохшихся резные качели… В истерзанных временем, детьми и пьяными взрослыми фигурах он узнал некогда прекрасных витязей. Была здесь и карусель с залихвацки улыбающейся Бабой Ягой на оси, которая при раскрутке создавала впечатление, будто ты несёшься в её ступе. Вместо некоторых резных зверушек, искалеченных, подобно витязям, торчали голые пьедесталы. А центром всему был, конечно, раскидистый дуб, свидетель зарождения этого города; он-то и вдохновил советских архитекторов на это обветшавшее чудо.

– Валерич! Домино! – возгласил один из старичков за пень-столом. Один из компанейцев собрал у всех карты и вытащил из кармана затёртую коробку с домино. Третий организовывал три свежие бутылки, предусмотрительно протерев влажными салфетками пень под ними.

– Нам за угол, – сообщила Лейла.

Покосившийся синий ларёк, от которого отвернулись все окрестные хрущёвки, внушал смутное сочувствие. Кажется, от фатального заваливания набок его удерживал лишь провод, натянутый к гудящему неподалёку трансформатору. Лейла прошла мимо ларька в мрачную бетонную коробку, отштукатуренную чем-то, похожим на застывшую гороховую кашу. Внутри расположился приличный «спальный» супермаркет, который делил пространство с магазинчиком мягких игрушек и церковной лавкой.

– Можно я подожду здесь? – проговорил Гриша.

– Только никуда не уходи, ладно? – пробурчал заспанный мужчина в костюме и галстуке своей дочери.

– Хорошо, па! – отозвалась девочка, поедая глазами полки с игрушками.

Лейла подошла к стопке пластиковых корзин чуть раньше мужчины, с усилием выдрала верхнюю и, обернувшись на Гришу, удалилась в торговую зону. Самый обычный мужчина рассеяно глянул на отдел с игрушками, улыбнулся, тут же забыв, чему, и рывками, будто стесняясь, подошёл к иконной лавке.

Что-то в разложенных по стеклянным витринам атрибутах неумолимо притягивало – нечто, провоцирующее в мозгу неумолимый зуд. Странные, чуждые воспоминания зашевелились под илом. Свет, облака, дождь, пуля, крылья, кровь, стекающая по рукам на грязный пол… серебро… Новоявленного Гришу сдавило невыносимым холодом. Он отошёл от лавки, спотыкаясь, леденея внутри и пылая под сердцем – там, где только что видел и ощущал рану… Продавщица в скромном платочке не обратила на него внимания, упоённо зачитываясь детективом в жёлтой обложке.

Голова новоявленного Гриши пошла кругом, пока на глаза ему не попалась булка в руках девочки. Он вспомнил о голоде, умом осознал его присутствие, но, прислушавшись к организму, почему-то не ощутил. Новые знания подсказывали, что сегодня он должен был поесть хотя бы раз. Может, авария отключила в нём позывы желудка? Авария, где он словил пулю…

Девочка проследила за пристальный взглядом незнакомца и отреагировала просто – отломила булку и протянула ему бо́льшую половину.

– Я не… – пробормотал Гриша.

– Можете не говорить «спасибо», – с убийственной серьёзностью ответила девочка. – Это ваше право.

– Спасибо… – выдал Гриша, не совсем понимая, за что благодарит: булочку, которую он принял как во сне, или право не говорить «спасибо».

– Манька, опять за своё, – пробурчал мужчина в пиджаке, шебурша к ним с пакетом под мышкой. – Ладно хоть этот не бомж… Вы уж извините.

Гриша с улыбкой пожал плечами.

– Присмотрела что?

– Не, па.

– Вот и хорошо. Я потом покажу, где ассортимент лучше… Кстати, мужчина, не подскажете, как попасть в Неназываемый, дом двадцать шесть?

Гриша помотал головой. Отец взглянул на него подозрительно, как на сумасшедшего, выдавил «долбаный ЦКТЗ» и, схватив дочь за руку, поспешил на улицу.

– ЦКТЗ, – повторил Гриша, провожая их взглядом. – ЦКТЗ…

– Всё хорошо? – спросила Лейла. Она рассчитывалась на кассе за батон нарезного в целлофановом пакете.

– Хорошо… – эхом отозвался Гриша, пряча булку в карман куртки. – Домой?

– Домой, – улыбнулась Лейла.

Выйдя, она поёжилась от редкого дождика, который настырно метил в глаза, и, спрятав руки в карманы, направилась обратно. Отец с дочкой забирались тем временем в машину, припаркованную подле заброшенного киоска. Когда Гриша завернул во двор вслед за Лейлой, от одного края дома к другому прокатился диссонирующий хор домофонного пиликанья. На улицу хлынули поразительно одинаковые старушки в плотных, будто спрессованных пальто, колодообразных сапогах да выцветших платках на голове. С упорством дерева, грызущего камень, они прошествовали к лавочкам, кто прихрамывая, кто прижимая руку к пояснице, кто глухо причитая. Вместо того, чтобы рассесться, они дождались, когда к лавочкам подойдут все, и словно по жуткой команде застыли сгорбленными истуканами. Десятки тёмных, зыбучих взглядов устремились прямо на Лейлу.

Гришу будто пригвоздили к земле сквозь позвоночник.

– Что это такое?!..

– Ворона, – пояснила Лейла, с невероятным интересом наблюдая за копошением птицы в мусорном баке. – А вон голубь.

– Н-нет. Это!

Лейла обернулась и, проследив за его взглядом, хихикнула.

– Мы по ним время сверяем – ровно в одиннадцать занимают свои посты.

Не успела она договорить, как бабушки расселись, невзирая то, что на лавочках творились великие финские озёра. Замысловатой сеткой покрыли двор их зыбучие взгляды. Гриша ощутил себя как на хорошо проветриваемой ладони.

– Всё хавно, Валерич! Шашки!

Лейла взглянула на Гришу, будто узнала о нём нечто не слишком приятное.

– Ты идёшь, или как?

– И…иду… – отозвался Гриша, не зная, куда девать глаза.

Гаврил

Бомж вёл колымагу по самым глухим проездам, дабы никто не пострадал оттого, как он вспоминает правила дорожного движения. Навыки, впрочем, возвращались быстро. Через два поворота Гаврил освоился с неуступчивым рулём; на длинном переулке вновь постиг особенности ВАЗовской коробки передач; а когда идеально вписался меж двух мусорников, понял, что вновь освоил габариты корпуса.

Дом, милый дом, уютно пустовал. Гаврил подпёр дверь кирпичом и откинул ногой каменный от пыли ковёр. Заветный камушек, отпирающий потайной полуподвал, он нащупал не сразу, прокомментировав заминку беззлобным ругательством. Товар лежал в том положении, в каком его и оставили. Бомж аккуратно извлёк его на пол, проверил в меру своих скудных познаний. Вроде, целый… Тогда Гаврил запер потайную дверь, припорошил ковром и, взвалив на спину все восемьдесят килограмм добра, бодро потащил к машине.

– Багажник! – выдохнул бомж, поняв, что забыл его открыть.

Хотя, стоп. Специфика товара как раз в том, что в багажнике он вызовет больше вопросов. Недолго думая, Гаврил затащил его на заднее сидение.

– Хрупкий, зараза… – проворчал и на случай, если дороги малой родины устроят машине болтанку, постелил под ноги весь свой запас подушек.

Гаврил воззрился на помойно-кочевую обстановку в салоне и тут же вспомнил о походной сумке, которую он всегда держал в шкафу. Всё необходимое на случай, если не придётся возвращаться в уютную пристройку к теплотрассе. Отправим-ка на пассажирское сидение…

И ещё одно.

– Ну и где его черти носят?.. Ха. Вспомни кино – вот и оно.

К «пятёрке» приближался коллега по социальному статусу – весь в обвисшем тряпье, тусклых кроссовках, но на диво чистый и по-своему опрятный: колючая борода укорочена то ли топором, то ли садовыми ножницами, на плече – необъятная лопата для уборки снега, хотя снегом в ближайшее время и не пахло; терпкий взгляд выражал небольшое удивление.

– В Город, что ли, подался? – вопросил коллега, ткнув пальцем в лобовое стекло.

– Нет, Петрович, по району понторезать. Все сучки мои.

Коллега ответил серьёзно:

– Это если посбиваешь их кобелей. Я по пути такие своры повидал – жопа схрустнется.

– Эк загнул, – одобрил Гаврил, сажаясь за руль. – Ничё, в мою берлогу они не суются, особенно когда ты приглядываешь.

– Когда вернёшься-т?

– Сегодня ночью. Может, завтра. Но это крайняк.

Петрович прикинул что-то в уме.

– Схожу и вернусь.

– Сейчас?

– Да. Я быстро.

– Не пропадай, – буркнул Гаврил, поворачивая ключ в замке зажигания. Петрович двинул свободным плечом: как, мол, иначе.

Пятёрка поперхнулась и заглохла. Ожила она только со второй попытки, успев до этого сухо, натужно прокашляться. Бомж сдал назад (товар едва не ухнул на подушки), развернулся и помчал, обгоняя уныло бредущего Петровича. На троекратный гудок коллега и не вздрогнул.

Промзону корыто покинуло спустя пятнадцать минут. Ещё часика три и, если не вляпается в пробку, всю эту мороку можно будет забыть как плохой анекдот. Гаврил помнил один такой. Маклер говорит клиенту: «Должен признаться, этот дом не лишён недостатков. На севере здесь – огромная свалка, на востоке отстойник, на юге свиноферма, а на западе рыбная фабрика». «Ужас! Какие же у этого дома преимущества?!». «Вы всегда будете знать, откуда дует ветер!».

В какой-то момент Гаврил осознал, что сквозняк, поначалу лёгкий, даже освежающий, но с каждой минутой более лютый, ему не мерещится. Удивляясь, как сильно его колотит, бомж свернул на обочину, к какому-то круглосуточному магазинчику. Драгоценные минуты ушли на то, чтобы проверить окна, плотнее захлопнуть двери, пощёлкать переключателем вентилятора, осмотреть корпус – вдруг какие щели… Но таинственный ветер из ниоткуда донимал даже на улице, словно Гаврила окружила банда невидимых психов с холодными фенами. Бомж застегнул ватник на все пуговицы, залез в машину, но это, разумеется, не помогло.

– Погань…

Дрожа и ругаясь, он не мог решить, заводить машину, или нет. Руки тряслись так, будто неделю не выпускали бутылки, а ноги отплясывали на педалях танец висельника.

– Нее, таким макаром я доеду только в столб…

Стон бессилия пустил по груди неожиданную волну тепла. За считаные секунды сквозняк ослабел до лёгкого и освежающего, но так до конца и не пропал. Мигом прошибло на обильный пот. Гаврил расстегнулся, положил ватник на соседнее кресло, поверх сумки. Прислушавшись к организму, он всё же завёл машину и опять на всякий случай попереключал вентилятор. Взгляд на приборную панель заставил опять заглушить двигатель. Бензин был почти на нуле.

Две секунды оцепенения прошли для него как полноценная кататония.

– Ну и мразь же ты, Банька! – грохнул Гаврил левым кулаком в потолок.

Будь удар чуточку прямей, профессору пришлось бы нанимать сварщика. А так – ерунда, лишь вспухнул, попортив краску. Рассеяно потирая раскрасневшиеся костяшки, бомж задумался. До заправки хватит, но денег нет от слова «совсем». До тех, кто может одолжить – дорога выйдет в один конец, и не факт, что одолжат… К Баньке возвращаться – шляпа.

– Как я ненавижу думать!

Гаврил перебрал пальцами по рулю. Почему в салоне пахнет старыми кошками? Можно постоять на обочине, ожидая доброго самаритянина, но он и сам бы при виде себя не затормозил. И время… Общественный транспорт? На автобус, может, наскребёт… Бомж глянул в зеркало заднего вида на товар и хмыкнул. Без пересадок не обойтись. Без пересадок только… ну да! Метро. Гаврил давно и благополучно посеял проездной, но кое-какие приятели должны трудиться на станции «Волхвы». Дотуда не рукой – носом подать.

Ехал бомж с паралитичной скоростью, опасаясь, как бы жуть со сквозняком не застигла его врасплох. Мимо мучительно ползли дома, машины и уродливо обрубленные коряги деревьев. Когда, наконец, нарисовалась беседка с картой метро и зелёный знак «М», Гаврил выдохнул.

Подъехать прямо ко входу в метро не давали эшелоны припаркованных автомобилей. Бомж остановился как можно ближе и начал степенно облачаться в ватник, наблюдая, как небольшой, но устойчивый поток пешеходов проносится по тротуару подобно листьям. Пока Гаврил возился с рукавом, к «пятёрке» прибило один такой листок – пузатый, с глазами навыкате и в полицейской шинели.

– На выход! – гаркнул «листок», наливаясь редькой до кадыка. Увидев, что опешивший пассажир не думает выполнять приказ, он сорвал с пояса дубинку и затарабанил кулаком по капоту. – Вылезай, гнида!

Гаврил вылез, не понимая, что происходит. Незастёгнутый ватник колыхнулся, открывая грудь всем ветрам.

– Так-так, – пропыхтел, сощурившись, полицейский. – Кого я вижу на разыскиваемой машине.

Гаврил изобразил наглую улыбку.

– Что, Прухин, в гайцы подался?

– Я-тя в скопцы подам! Где Банька?!

– В деревеньке. Венички, ушат воды, сугробы вокруг. Пастораль!

Теперь у Прухина побагровели и глаза.

– Развелись в стрране борцуны языками! Где Игорь Банька?!

– А что он сотворил?

– Отвечай, скотина!

– Ладно, ладно! Не кипятись. Что он сотворил, майор?

Звучание собственного звания явно ублажило Прухина – лицо даже побледнело на четверть тона.

– Дочке зачёт не ставит, – выдохнул он.

– Поэтому ты разыскиваешь его колымагу?!

– Его машина в розыске по подозрению в нелегальной торговле антиквариатом!

– Его машина фарцевала антиквариатом?

– Это запутанное дело, – сморщил лоб майор. – Таак, это что за хрень на заднем сидении?!

Прухин отпихнул Гаврила, пригляделся, и, распахнув заднюю дверь, потыкал товар дубинкой.

– Живой?

– Разумеется! – Гаврил застегнул последнюю пуговку на ватнике. – Только вусмерть пьяный.

Прухин с отвращением поднёс руку к носу товара, внимательно оглядел голову и, помедлив, захлопнул дверь.

– Почему нет перегара?

– Чудо-таблетки. Чтоб гайцы на меня, водятла, не подумали.

– Люблю твои сказочки, бомжара, – неожиданно развеселился Прухин. – Пошли в УВД, запишу их для подрастающего поколения.

Гаврил ощутил острое дежавю, отвечая:

– Дай мобильник.

– Чё?..

– Мобильник дай.

У майора вспух оскал кровожадного кабана.

– Телефон захотел, гнида? А я – закатать тебя в асфальт. Поможем друг другу?!

– Жизнь даёт нам не всё, что хочется, – осторожно заметил Гаврил.

Дубинка Прухина просвистела в миллиметре от его плеча, сочно впечатавшись в крышу «пятёрки».

– Дрогнул, мразь?! Пикнешь ещё, заверну в наручники. Хватай дружка и упёрдывай, куда скажу!

Гаврил легко поднял товар одной рукой, перекинул через правое плечо, забрал с пассажирского сидения сумку и, аккуратно выбравшись, запер машину кнопкой брелока. Майор схватил бомжа за свободное плечо и повёл на тротуар.

– Только по ботинкам не лупи, дяденька!

– Побзди у меня, – почти благодушно отозвался Прухин.

Гаврил глядел по сторонам, насколько это возможно с бесчувственным громилой на одном плече и одышливым кабаном на другом, и наблюдал немало интересного. Прохожие отшатывались, провожая их глазами, либо наоборот, прятали взгляды, ускоряя шаг. Какой-то господин-пальтишко даже выбросил пирожок в урну, состроив гримасу окончательно испорченного аппетита. Если б не тяжёлое, влажное пыхтение конвоира в затылок, бомж немало бы повеселился.

Но главное, что бросалось в глаза – это обилие полицейских, да не простых, а в бронежилетах, касках, с автоматами на перевязи. Законники гуляли вдоль бордюров, с ленцой сытых хищников оглядывали гражданских и что-то бурчали в закреплённые к груди рации. Зашкаливал в толпе и концентрат людей в штатском. Этих Гаврил узнавал по походке да рассеянно-хватким взглядам.

– Ты ведь сцапал меня не по дороге в чебуречную, а, майорище?

Прухин сжал ему плечо до судороги и развернул к синеющему через шоссе бобику. Вход в метро остался по левую руку, гипнотизируя выщербленными ступеньками. Казалось бы, тридцать метров, бабушка проскочит, но когда в полосу препятствий включены дубинки и автоматы, каждый сантиметр может оказаться длиной в жизнь.

На светофоре мигали красные цифры, люди грудились на обоих берегах, а Гаврил составлял не то, чтобы план – вектор дальнейших действий. Девяносто секунд чистейшего вдохновения. Когда вспыхнул зелёный, коридором прокатился писклявый хор маяков для слепых, и хлынула людская лавина, он помедлил. Схлопотав тычок дубинкой, двинулся, но как можно медленней. Лишь когда впереди оказалась примерно половина толпы, бомж ускорил шаг. Двадцать секунд – точно взведённый курок, пока два потока не встретились. Ещё чуть-чуть, и… Гаврилу будет суждено осознать, что планы у него не ладятся с самого утра.

– Привет от Йишмаэля! – крикнул кто-то в толпе. От трёх выстрелов подряд грачи на деревьях взмыли, бестолково кружа и каркая в небе…

Бомж повернулся на пальбу, но за криками и мельтешением не увидел ничего. Прухин пнул его под зад, едва не повалив, и начал реветь что-то о порядке и спокойствии. Ужас от этого только распалялся. В беспорядочно разбегающейся толпе Гаврил заприметил двоих, держащихся друг друга и с явными пистолетами в руках.

– Туда! – прокричал он, дёрнув Прухина за рукав. Майор даже не глянул, куда ему показывают, но умчался в верном направлении.

Гаврил понял, что это шанс, и со всех ног помчался к спуску в метро. Огибать погрязших в панику сложно, тем более с телом на плече, и он натыкался то на одного, то на другого, сбивая с ног, сам сбиваясь и дважды умудрившись повалиться на живот. С горем пополам преодолев шоссе, он потрусил в сторону метро. Невзирая на красный, люди суетились и там. Кого-то даже сбили, судя по крови на полосках «зебры» и толстым следам шин…

К спуску Гаврил добрался всё же без приключений. Лишь у самой лестницы его схватил за грудки бородатый тип с безумными глазами.

– Помощь! Помощь! Нужна помощь!

– Кому?

Бородач ткнул дрожащим пальцем в товар на его плече:

– Ему!

– Что… нет!

– На помощь! – заголосил бородач куда-то в сторону. – Человеку плохо!

Гаврил хотел огреть его кулаком, забыв, что левая рука тоже занята. Но типу хватило и мягкой сумкой по рёбрам. Бородач ойкнул и ничтоже сумняшеся набросился на кого-то другого, причитая «Человеку плохо! Помощь!».

Под землёй был относительный порядок. Люди волновались, однако хаосом, через который Гаврилу пришлось продираться на улице, здесь даже не пахло. Бомж дал себе пять секунд и, не успев толком отдышаться, пошёл к билетёрам – но не в оконца, а в обход, к служебному входу. Дверь открылась, едва он основательно постучал ногой. Сначала вылезли картонные коробки, затем – худосочный парнишка в дредах и форменном комбинезоне сотрудника метро, который и тащил их на вытянутых руках.

– Что за… – выдал он, но приглядевшись, повеселел. – Бомжара! Чё мутишь на этот раз?

– Живой товар, – ответил Гаврил с невесёлой ухмылкой. – Проездной можно, Кирюх?

– Да какинтро Nothing Else Matters!

«Легко», предположил бомж, наблюдая, как парень прижимает коробки к стене, чтобы освободить руку и порыться в нагрудном кармане.

– На, – протянул Кирилл пластиковую карточку с изображением Твердовского музея. Гаврил опустил сумку на пол, взял карточку в зубы и поднял сумку. Кирилл медленно перехватил коробки в обе руки и улыбнулся, обнажив стальной зуб. – Ну чё, чувак? Ты, вижу, опять в седле.

– Я бы сказал, в дерьме, но твоя версия пахнет лучше. Где отыскать Никитишну?

– Она толчки драит, как раз на «Волхвах». Дорогу помнишь?

– К толчкам дорога не забывается. Ну, бывай, Кирюх!

Чтобы пройти турникет, пришлось присесть и страшно изогнуться, держа карточку зубами. В эскалатор Гаврил ворвался, распихивая всех на пути. Взгляды на себе он замечал, но мимолётные и ровные. Вид бомжа, семенящего с амбалом на плече, мог заинтересовать чернокаменцев разве что до Злополучного, когда не было никакой мистической блокады, ставшей теперь назойливой прозой жизни.

Спустившись, он по инерции пробежал несколько шагов и, не сбавляя темпа, устремился в туалеты. Мужской пустовал, если не считать кабинки с торчащими из-под двери волосатыми ногами. Гаврил без лишних терзаний полез в женский. Никитишна действительно драила толчки, согнувшись на девяносто градусов. Те, кто удивлялись, как она так долго выдерживает, не знали, что за десятилетия усердной очистки унитазов, писсуаров и кафеля это стало естественным положением её туловища. Никитишна, легенда среди работников метро, работала дольше всех из ныне живущих. Никто не вспомнит, когда к ней приклеилось прозвище «бабушка Гоблин». Слишком напоминала она этих существ из компьютерных игрушек своим длинным, крючковатым, горбатым носом, чей кончик касался верхней губы, когда она, сражаясь с каким-то особо неподатливым засором, насвистывала старые песни о главном.

– Чой там наверху творится? – пробормотала она будто себе, но искоса поглядывая на Гаврила. Через секунду она отвернулась и стала сосредоточенно налегать шваброй на пол. Бомж ответил:

– Ребята Йишмаэля устроили вендетту за павшего лидера.

– Козлорогим-то? Вот неймётся фанатикам… Ну и кто оставляет такие чёрточки – в женском-то нужнике?.. Ты по делу, Гаврюнчик?

– По делу, по делу… – вздохнул «Гаврюнчик», усаживая товар на ближайший, разве что не искрившийся от чистоты унитаз.

– Ты тогда дверкой ошибся.

– Не-е, – проигнорировал бомж её профессиональный юмор. – Надо переправить товар на «Долгие вязы», ну, по твоим маршрутам. Обычные привлекают внимание. Я тут успел чуть не погореть у входа в метро.

Бабушка Гоблин прислонила швабру к стене и стала долго, пристально изучать товар. Гаврил, затаив дыхание, встал у неё за спиной. Наконец, Никитишна огласила вердикт:

– Ой как сразу интересней. За живой товар тарифы другие – это знаешь?

– Как не знать.

– Отдашь когда?

– Сегодня, может… завтра. Но оформи на неделю. Мало ли что по пути.

– Да, всякое бывает… – Никитишна задумчиво протёрла руки, словно умывая их друг о друга. – Всякое… Ладно. Добро. В четыре вечера в мужском туалете на «Долгих вязах». Слышал?!

– Четыре вечера. Мужской туалет на «Долгих вязах», – закивал Гаврил.

– И чтоб как штык! Ребятки у меня ушлые…

– Спасибо, Никитишна.

– Ой, Гаврюнчик. Занялся бы делом, честное слово. А то всё подработки, баклуши…

– Спасибо-спасибо! – попятился к двери бомж.

В пороге он столкнулся с девушкой, которая непонимающе взглянула на него, на дверь, чтобы свериться со знаком, снова на него. Гаврил аккуратно обогнул озадаченную посетительницу и придержал дверь, сделав приглашающий жест. Не совсем понимая, что происходит, девушка вошла…