Текст книги "Инсталляция (СИ)"

Автор книги: Евгений Булавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

И вот, предъявив заполненный бланк вахтёру у турникета, бомж хлебнул долгожданного воздуха улицы. Стояла обычная для города светловатая темень, когда даже нависшая над крышами туча видна до последней прожилки. На крыльце он топтался не один – ещё какой-то товарищ в драной куртке шумно хлопал себя по карманам в поисках, очевидно, сигарет.

– Который час, уважаемый? – подошёл к нему Гаврил.

– Девятый, – буркнул, достав телефон, куряка.

– Благодарствую.

Хотя спешить уже, скорее всего, было некуда, плюнуть на всё и идти своей дорогой не получалось. Он вышел из-под козырька, задрал голову – снегопад вдалеке сверкал неоном, слюдой и фальшивым золотом – глянул вниз, на сплошной каменный забор, отделявший УВД от остального мира, и зашагал через подпёртую кирпичами дверь на проспект. Вокруг ни патрулей, ни случайных прохожих. Весь Чернокаменск сидит по домам да поздним работам, а он плетётся по заснеженной улице в ближайшую станцию метро.

Блокпост у входа демонтировали, однако внизу, под полупустыми сводами, нет-нет да мелькали граждане в синих фуражках. На «Долгие вязы» бомж прикатил, проклевав носом в вагоне, и без окололичностей пустился в туалет. Наконец-то… Кафель за тугой дверью оказался куда замызганней, чем на «Волхвах», да и сквозь хлорку отчётливо пробивалось несвежее.

– Драсти, – бросил Гаврил сантехнику, единственной живой душе в этом храме очищения, который, скрючившись на коленях перед писсуаром, ворочал неподатливые трубы.

Служитель метро бахнул газовым ключом об пол, улыбнулся вошедшему через плечо:

– Вежливость – дело хорошее.

…и продолжил свой самоотверженный труд. Сразу видно – наш человек, хмыкнул Гаврил, присев рядом на корточки.

– Есть чего от Никитишны?

– Но без пунктуальности… вежливость… не дело, – прокряхтел сантехник, работая ключом. – Уф.

– Моё опоздание носит пузо и синюю форму.

– Знаю, – вгляделся он Гаврилу в глаза. Труба под ухватистыми руками жалобно пискнула. – Как выйдешь, тебе прямо и немного направо.

– Замечательно!

Итак, товар перепрятали. Помотают сейчас от одного знающего человека к другому – дело обычное, тем более, когда вокруг шныряет полиция. Гаврил выскользнул из туалета; шаги его тихим эхом расползлись по выскобленным до блеска каменным коридорам. Достойная всё-таки пенсия у этих древних штолен…

Пройдя весь путь по указке сантехника, он упёрся в тупик. Не в дверь, не в перегородку – самую что ни на есть стену, проход к которой почему-то не запечатали. Четыре секунды растерянности, и от осознания, куда его послали на самом деле, бомж изверг сочный оборот и помчался обратно.

Туалет предусмотрительно пустовал. На месте писсуара – его бледные очертания на замусоленной стене, из трубы – ветхая тряпка, в зеркале – собственная перекошенная физеомордия. Провели!.. Подрезали на финишной прямой! Вот же…

– Сука!

– Кобель, – возразили из кабинки. От такого аргумента ярость Гаврила сдулась, как проколотый шарик. – Проходи, не стесняйся.

Голос незнакомый… Бомж подошёл к этой самой кабинке, третьей от входа и неуверенно дёрнул за ручку.

– Ты дурак? – высунулись из-под дверцы штопаные кроссовки.

Заперто. Тогда в соседнюю. Подумав, он закрылся изнутри.

– Садись, садись. Поговорим как цивилизаторы.

От взгляда на заляпанный унитаз Гаврил замялся. Всё бы ничего, но костюм… Надрав побольше бумаги, он расстелил её по ободку и совершил аккуратную, вдумчивую посадку.

– Ух-х!

– Быстро расслабился.

– Да мокро тут…

– Это к лучшему. Ты, говорят, ищешь посылку от бабушки Гоблин.

– И многие говорят?

– Кто надо.

– Ну, так?..

– Псы Абсолюта пронюхали про сквозные пути. Как – непонятно. В тоннелях разыгралось локальное «Ну, погоди». Пришлось укрыться у подземных рогачей.

– Твою налево!

– Выбора не было.

– Они забрали товар в качестве оплаты, – даже не спрашивал Гаврил.

– Да… – помедлили из соседней кабинки.

– Ну и что мне с вами делать? Товар прогажен ещё до опоздания, которое, к тому же, объективно…

– Объективно? Спорное утверждение, корешок.

– Ты?! – встрепенулся бомж.

– Нет. Один из нас. Куда рогачи сплавили твой «товар», известно. Сегодня в десять пройдёт аукцион…

– Могу предположить, что будет гвоздём программы.

– Вот и молоток.

– В Чёртовой башне?

– А где ещё?

– Уточнять – не материться. Время подскажешь?

В капель разболтанных сливных механизмов вползло ленивое шуршание по карманам.

– Начало в десять. У тебя тридцать семь минут. Я бы поспешил.

– Я бы тоже, – встал Гаврил, отряхиваясь от клочков налипшей бумаги.

За стенкой прогремел водопад сливаемой воды. Когда бомж выбрался к умывальникам, из третьей от входа кабинки не торчало ничьих кроссовок, а дверца повисла на петлях, приоткрытая.

Бывает…

Чёртова башня пребывала на отшибе Полуострова, в пяти минутах трусцой от станции «Ампир». Некогда высочайшее сооружение Чернокаменска влилось в россыпь многоэтажного новодела, и теперь лучший вид на неё открывался с другого берега Каменёвки. Могучая, грубо отёсанная, с нахлобученной как колпак крышей из алой черепицы, Башня хмурилась на город застеклёнными бойницами и упрямо проседала по полсантиметра в год. Пожалуй, единственным её украшением был ободок чёрного гранита под знаменитыми часами – очередной причудой петербуржского архитектора. В первую половину дня часы ходят против часовой стрелки. Достигнув двенадцати, они пробивают один-единственный раз и продолжают путешествие уже по привычной часовой, дабы, показав двенадцать, возобновить свой утренний маршрут. Стрелки ещё ни разу не доходили до венчавшей циферблат «13», хотя конспирологи из-под теплотрассы поговаривали, что с каждым годом стрелки заползают за двенадцать ровно на полсантиметра.

Новые владельцы старались обходиться без электричества; даже сегодня свет в окнах был тусклый и подрагивающий. К парадному ходу активно подгребали всё новые аукционеры – в основном, на помпезных иномарках, хотя некоторые, подобно Гаврилу, пешком и со стороны «Ампира». Без приглашения пускали только завсегдатаев, так что бомж пролетал сразу по двум пунктам.

Он обошёл Башню переулками, стараясь не попадаться на камеры, и с удовлетворением отметил жизнедеятельность у входа служебного. Персонал, не снимая белых рубашек с бабочкой, разгружал фуру с какими-то коробками. Гаврил расстегнул сумку на плече, достал оттуда бабочку, которой сразу обвязался, сложил пиджак на дно и спрятал сумку под ближайшие кусты. Затем проскользнул в слепое пятно системы наблюдения, чтобы невозмутимо зашагать по отмостке Башни к работягам.

– Снизу! Кто так берётся… Ниже! – вырвалось у него при виде двух модно причёсанных гребешков; они тащили прямоугольный ящик, уцепившись за верхние углы буквально пальцами. Белокожие руки предсказуемо трясло, и груз резко повело на встречу с асфальтом…

Гаврил бросился не раздумывая и в самый последний момент припал на колено. Деревяха плюхнулась на подставленные ладони, не сдвинув и на полсантиметра.

– Видите? – перевёл бомж взгляд с одного горе-носильщика на другого. – Снизу надо держать. Давайте, сползайте руками. Только аккуратно, занозы в нашей стране пока не запрещены.

Парни сориентировались и, поднявшись вместе с ящиком, бомж отправил их в свободное плавание.

– Чё зырим? – поинтересовался он у остальных; те были только рады поводу увильнуть от тяжёлой работы. – Сколько у нас, пятнадцать минут до начала?

Раздав ещё ментальных пинков, Гаврил с довольным видом прислонился к двери. Кому какое дело, что придерживать её не надо? Делаешь вид – значит, делаешь что-то. Работа под его чутким руководством заспорилась. Разобрав остатки на раз-два, народ стёр пот со лба, сверился с часами на телефонах и поспешил внутрь. Те два гребешка задержались. Один достал причудливый футляр с одной-единственной металлической сигаретой, а второй принялся жалобно смотреть ему в рот.

– Антисанитария, – отрезал, попыхивая, приятель.

– У меня найдётся, – поднял руку Гаврил и извлёк из стратегического запаса обе сигаретки. – На.

– Обычная? – поморщился гребешок. – Опилки в смоле…

– Не хочешь – как хочешь, – отправил Гаврил за ухо одну.

– Хочу! – сам не ожидал собственного восклицания гребешок.

Гаврил тактично улыбнулся и угостил. Модник долго и прерывисто затягивался, прежде чем так же, спотыкаясь, выдохнуть:

– Забористая.

– Под забором и найдена!.. Шутка.

Гребешки покосились на него, но промолчали. Пришлось прикурить самому.

– Я в толк не возьму, – прошамкал Гаврил с сигаретой в зубах, – аукцион на носу, нельзя разгрузку пораньше организовать, что ли?

– Так вот почему фейса не узнаю, – протянул тот, который с металлической сигаретой.

– Новичок, – глубокомысленно добавил второй.

Гаврил выдохнул – да так, что поперхнулся. Курил он редко, и то по долгу службы, как сейчас.

– Звиняйте…

– Так заведено, – взялся пояснять первый, – экспонаты слишком важны, чтобы хранить их в Башне, а специальный грузовик возит их по каким-то безопасно-непонятным маршрутам.

– Перехватить у Башни? – предположил Гаврил очевидное.

– Клянусь, эта штука материализуется из воздуха! – выпучил глаза второй.

– Самовоз, значит, – закивал бомж, – а я всё думаю, куда водитель делся от баранки… Грёбаная автоматика.

– Оу, мэн, что у тебя с униформой? – складывая свою металлическую сигарету в футляр, всполошился первый.

– Заметно, да? – деланно смутился Гаврил.

– Не сходу, тут темно.

– Да такая фигня, натянул дома похожие шмотки, заметил только на «Ампире»…

– Кто из нас не обкекивался? – хмыкнул второй глубокомысленно. Первый выдал негромкий смешок.

– Времени ещё тринадцать минут. Проскользнём мимо Фурии, внизу есть запаска. Нет – мы тебя вели сдавать, ясно?

– Только без обид.

– Без обид, без обид, – заверил Гаврил. – Но можно кто-то первым пойдёт, на разведку? А завидев Фурию, громко с ней заговорит.

– Па-аш? – воззрился первый на второго.

– Сам-то докурил… – с явной неохотой выбросил тот сигарету.

Нутро Чёртовой башни было подобно фасаду – холодное, мрачное, неприветливое. Скрежет часовых механизмов бежал здесь как кровь, вибрируя в грубых, хоть нож о них точи, стенах. Единственная лестница за служебным входом буром уходила под землю. Если не фонарики в телефонах его спутников, они бы все давно и дружно навернулись – факелы, натыканные по железным кольцам над головой, отбрасывали больше теней, нежели света. Воздух густел и присасывался морозцем к открытой коже.

– Как ты так проработал целый день? – прогудел страшный шёпот первого гребешка.

– Не знаю, мы с Фурией не пересекались, – честно ответил Гаврил.

– Камон, её ж до вечера не было, – подоспел на подмогу второй.

– Вперёд смотри, Паш! Фурия – это одно, ей же нашептать могут, какой ты сегодня кэжуал.

По левую руку, в цилиндре, вокруг которого вилась лестница, возникла разочаровывающе современная дверь. Паша приоткрыл её и выдохнул изо рта:

– Никого…

Бомж задержал взгляд на уходящих ещё ниже ступенях, перешагнул вслед за гребешками порог и очутился в угрюмом тесном помещеньице. Голый камень обступал со всех сторон, вселяя трепет, растворившийся, стоило первому подать газ в настенные лампы. К своему удивлению, раздевалки обыденней Гаврил в жизни не видывал. Второй прошёл за Пашей вдоль рядов металлических шкафчиков, порылся в одном и набросал на ближайшую скамейку рубашку, галстук-бабочку, брюки.

– В темпе, опаздываем.

Решительно переодевшись, бомж подался за гребешками в противоположную дверь и – вверх, к нарастающему пульсу механизмов. От его внимания не ускользнуло, что поднимаются они в ту же сторону, что спускались до этого.

По мере восхождения пульс мутировал в не громкий, но скрежещущий по нервам лязг. Наконец, лестница сделала финальный виток, и разда́лась в одурительно обширную, после такой-то клаустрофобной предыстории, залу. Гребешки двинули вдоль стен, стараясь не выходить из тени. По центру залы сверкала россыпь столиков из чёрного дерева, и каждому сопутствовало хотя бы два кресла с высокими резными спинками; за большинством уже темнело по гостю. Разглядеть их не выходило: то канделябры ярко били по глазам, то тени окутывали лица в непроглядную дымку. Добравшись до бара возле полукруглой сцены, гребешки завернули между ними в дверь «Только для персонала». Гаврил взвесил все за и против, и всё же последовал за ними.

Кухня – всегда иное измерение. Изнанка миров, как говорят у нас в русских деревнях. Всюду кипит жизнь и бульон, пол, в отличие от зеркального мрамора в зале, закован в сальный кафель, а повара творят за плитами сущую бойню, не делая скидку овощам и фруктам. Во этой деловитой суете люди, одетые подобно гребешкам, которые толклись вдоль стены с подносами, выглядели как несуразное понаехалово. Гаврил прихватил с полки такой же поднос, как у всех, и встал в хвост своеобразной очереди.

– На, – протянул Паша крупную плашку с заколкой.

Приколоть её Гаврил приколол, но слишком очевидно при этом замялся.

– Ну, столик, который ты сегодня обслуживаешь.

– А…

«Девятнадцать», прочёл он вверх ногами. По какому принципу идёт счёт, спросить не успел, ибо Паша с остальными официантами резко встал по струнке. Бомж последовал их примеру и как можно незаметнее скосил взгляд. Ага! Импульс, парализовавший его, гм, коллег исходил от дамы в дверях. Чуждое этому месту вечернее платье подчёркивало царственность движений, а от взгляда пасмурных тёмно-серых глаз язык трещал чувством, будто его отдирают от заиндевевшей железяки.

– Н-да, – оглядела официантов Фурия. – Сотрудников опять не хватает. Удваиваем нагрузку.

Те, на кого указывала холёная рука, получали по второй плашке с номером.

– …и ты, – ткнула она бордовым когтём в Гаврила. – Нет, стой. Твоё лицо незнакомо. Шаг вперёд!

Гаврил вышел из строя, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом.

– Кто ты? – вонзились в него пасмурные глаза. Гаврил буквально мясом ощутил, как его пробуют на зуб. – Почему я тебя не знаю? Можешь отвечать.

– Я новенький.

– Выходит, я лично брала тебя на работу и теперь не могу вспомнить, кто ты? С моей-то идеальной памятью?

– Пять минут! – послышалось из-за двери.

– Так, ладно. Вместо этого будешь ты, – сказала она Паше и опять вонзилась глазами в Гаврила. – Сунь кому-то номерок и за мной. Всё понял?

Фурия раздала ещё пару указаний и удалилась в зал, взойдя оттуда за кулисы. Гаврил поспевал следом и старался не глазеть на её подтянутый зад – такие спиной чуют, когда на них пялятся. В закулисье, среди рядов хабара на грузовых тележках, прикрытого чем-то вроде простыней, сновала пятёрка рабочих, наводя финальный марафет.

– Почему девятый стоит перед восьмым, а не после? Пятый прикройте, вон выглядывает. Эй, аккуратней! Колеса у шестой и одиннадцатой смазаны? Хорошо. Ты! Да, ты, не толпись.

Фурия руководила привычно, не сбавляя шага и словно даже не отвлекаясь от каких-то своих мыслей. Взглянув на миниатюрные часы на руке, она прихлынула к занавесу и обернулась вдруг на Гаврила.

– Ты. Вставай и дыши вон в том углу. Больше никаких телодвижений, всё понял?

Гаврил закивал.

– Вот тебе повезло, если ты правда устроен в Башне…

С этими словами Фурия продефилировала на сцену, подтянув свою и без того точёную осанку. Гаврил же, помявшись, направился, куда велено. Вспышка сквозь занавес с привкусом жжёного кремния, и над тишиной зала пронеслось:

– Дамы и господа! Приветствуем на ежегодном, уже две тысячи девятьсот семнадцатым Аукционе Потерянных вещей. Подумать только! Большая радость и не меньшая честь – увидеться снова под этой крышей…

«А перед серьезными дядями льём елей», хмыкнул Гаврил, разглядывая покрытый хабар перед собой. «Интересно, где тут моё? Хотя, чушь порю. На их месте я бы держал его не под тряпочкой и присмотром пяти не слишком надежных перчиков. И одного совсем подозрительного».

– …наши традиции…

«Тогда что? Пойти прогуляться, но когда меня хватятся? Если она только вступительное слово, то сразу, если же будет вести аукцион… Гм. Камеры здесь, похоже, везде. Чего я добьюсь? Ещё подозрений?»

– Мы также рады поприветствовать новых лиц…

Гаврил глянул вверх и сразу позабыл о своих измышлениях. Потолком здесь было толстенное стекло с размашистыми абстрактными узорами из позолоты, за которыми проглядывались побитые патиной шестерни, маятники, валы, обляпанные красным, а это что, мельницы?.. Откуда-то капало масло, расползаясь грязно-жирным прямо над задранной головой. Бомж опустил глаза. На душе защемило полузабытое чувство надломленной целостности.

«Останусь-ка я лучше где есть…»

– И первую секцию открывает велосипед с подспущенным, но целым задним колесом из-под зелёного забора на Кузоватовской!

Работяги встрепенулись, и один потянул ближайшую тележку на сцену.

– Напоминаем, торги первой секции проходят в рублях. Стартовая цена, если не оговорено отдельно – пятьсот. Вижу, пятнадцатый стол – пятьсот. Шестой – пятьсот пятьдесят… Пятнадцатый – шестьсот. Четвёртый – тысяча? Неплохо! Пятнадцатый – тысяча пятьдесят. Ещё ставки? Тысяча пятьдесят – раз, тысяча пятьдесят – два, тысяча пятьдесят – три… Продано! И велосипед с подспущенным, но целым задним колесом из-под зелёного забора на Кузоватовской уходит за пятнадцатый стол!

Таким макаром проползли следующие минут… тридцать? Сменяли друг друга грузчики, тележки с лотами и ставки, что однажды доползли до сумасшедших пяти тысяч – особую слабость гости питали к пакетам с неизвестным содержимым, но это в целом аудиальное для Гаврила действо навевало на него смутную скуку. Кому может понадобиться «грязная ряса со слегка потёртым правым рукавом» из мусорки на углу Бердышева и Тютчева? Что за пхурба? Что-то, наверное, сельскохозяйственное, раз откопано в пшенице из элеватора. И ладно, кольца, серьги, телефоны, даже инструменты вроде ржавых молотков – но кроссовки без пары, за которые отваливали до двух тысяч, ключи от непонятно чего, очки с разбитыми стёклами, кости сбежавших от хозяев животных – всё это неизменно находило несколько безумных претендентов сразу. Поражала ожесточённая, почти как за потерянные пакеты, борьба за бутылки с недопитым пивом и водкой. Лишь один лот вызвал у Гаврила интерес, что он аккуратненько выглянул из-за кулис. «Типичным образчиком античного искусства Промзоны» оказалась статуя рабочего с оторванными руками, носом и вымытым дождями лицом. Выкупили её на седьмом столе за смешных двести рублей – стартовую цену пришлось снижать несколько раз.

«Время…»

– Мужики! – подал голос бомж. Кто-то из рабочих машинально дёрнул головой в его сторону, а остальные зашикали, призывая понизить голос.

– Скоро уже вторая секция? – уже шёпотом продолжил Гаврил.

– Перерыв, – ответили мужики и посмотрели на вплывшую в закулисье Фурию. Жестом отправив их возиться с опустевшими тележками, та обратила свой раздирающий взгляд на Гаврила.

– За мной.

Спустившись обратно к кухне, она пошла дальше, сделала полукруг до пилястры, за которой оказалась дверь, отперла её ключом и вошла первой.

– Заходи, не мнись.

Видок из бойниц открывался гипериндустриальный. Ночь, город за гудроново-чёрной Каменёвкой, весь в сизой дымке, пульс пылающих магистралей… Когда Фурия подала газ в настенные лампы, гирлянды подвешенных во тьме желтоватых огоньков сощурились и отступили. Проявленный как сквозь старую плёнку кабинет мог бы показаться скудноватым, но отсутствие пространства сжало все эти полторы настенные полки, письменный стол с двумя креслами друг напротив друга, шкафчик и гигантский кактус на полу во вполне гармоничную композицию. Взгляд сразу цеплялся к инородному для этого места ноутбуку с кирпичом внешнего аккумулятора. Фурия с плохо скрываемым наслаждением упала в анатомическое кресло во главе стола, но, спохватившись, вспрыгнула к шкафчику. Тявкнули чуть заедавшие петли дверец.

– Когда мы тебя приняли?

– Одним из последних, наверное, – почесал затылок бомж.

– Дата!

– Не помню…

Фурия аж выглянула на него из-за открытой дверцы. Гаврил ответил самым оловянным своим взглядом. Серпы её бровей сцепились на переносице, и дама вновь зарылась в шкафчик. Вскоре на ноутбук бахнула увесистая картонная папка. Отстегнув пожелтевший шнурок, Фурия растеклась по анатомическому креслу и секунду с закрытыми глазами спустя принялась перебирать бумаги. Бомж пошаркал у кресла для посетителей, но не дождавшись приглашения, предпочёл остаться на ногах. Так к тому же проще драть когти… Ведь пока она возилась с личными делами, Гаврил перебирал сценарии своего позорного разоблачения. Может, сразу того – отпроситься в туалет? Упустить последнюю возможность исполнить долг, сохранив целостность шкурки… Глаза поднялись на Фурию, скользнули по шее, столь хрупко изгибающейся к затылку, и пожалел, что она слишком заметная персона на этом празднике жизни. Позвонить Краеугольным?..

«Почему я сразу… тупень!»

Гости они здесь нечастые, зато желанные, вмиг бы распутали клубок недоразумений вокруг товара. Но впишутся ли они за того, кто нарушил столько писанных и, главное, неписанных правил? Для Краеугольных это дело, без сомнения, важное, но не настолько, а ему оно стоило всего – и без того прожиханного бесконечными авантюрами имени. В Промзоне за смертью имени быстрёхонько следует смерть физическая. Прожихам последний снеговик руку не протянет…

Услышав скрип двери, он вздрогнул, а когда признал в вошедшем охранника, кишки его продуло несвежим морозцем. Фурия жестом повелела бомжу очистить горизонт. Разглядев посетителя, она поднялась, вышла за ним в залу и прикрыла дверь, навалившись снаружи.

«Так вот оно как, фиаско», выдохнул бомж с негромким рычанием. «Но соломку подстелить бы…»

Он обошёл стол, удавом вперился во вход и, наконец, склонил голову над кипой бумаг, держа дверь в периферийном зрении. Поначалу Гаврил даже не понял, что это личные дела. Вместо привычных анкет сплошь знаки зодиака, эзотерические метрики да описания душевных качеств, навевавшие, правда, воспоминания о передачах про экзотических животных. Даже вместо имён – таинственные прозвища в духе Таро на полуказахском. Единственным, что хоть как-то соотносилось с реальностью, были рабочие расписания, возраст в верхнем левом углу, ну и фотокарточки на скрепках.

Дверь со стоном приоткрылась. Бомж одёрнул руки со стола, нечаянно прикусив изнутри щёку. Из проёма выглянул женский локоть. Судя по тону, разговор шёл к развязке, хотя из-за затянувшихся любезностей всё никак не доходил. Обгоняя дрожь в собственных ладонях, Гаврил пролистал до ближайшего мужика за тридцать, сунул фото в носок и как по собственным жилам вернулся на место.

И только потом подумал о возможных камерах. Под сердцем что-то ухнуло. Внутри Башни вроде нет электросети, но…

Зато Фурия вернулась заметно повеселевшей. Сладко растянувшись в своём анатомическом кресле, глянула вдруг на Гаврила, словно в первый раз, и со вздохом притянула себя к столу. Впечатление было, что единственной и раздражающей причиной её проблем был лично он.

– Ты опоздал на смену.

– Так говорят? – насупился Гаврил.

– Так «говорят» камеры.

– Так меня сегодня не должно быть.

– Так-так!..

– Товарища заменяю, коллегу, – со страшной неохотой признался нерадивый сотрудник. – Болеет.

– Хм, – призадумалась Фурия; шумно вдохнула. – А как объяснишь, что тебя нет в папке?

– А вы всё просмотрели?

Она обрушила на него короткий, тяжёлый взгляд, но всё же опустила глаза на документы. Шелест бумаги заелозил по ушам подобно истёршемуся надфилю.

– Это ещё чего? – проговорила вскоре Фурия.

Гаврил сомкнул губы, подавляя улыбку.

– Где фотография? – почти вскричала она.

Пролистав оставшиеся, вытащила их из папки, заглянула внутрь, потрясла даже: вдруг вывалится…

– Целая метрика псу под хвост!

– Прошу прощения?..

– Это – развернула Фурия листок лицом к Гаврилу, запоздало прикрыв папкой всё, кроме верхних строчек, – твоё?!

Бомж шагнул к столу, пробежался по буквам, вновь едва чего понял, пожал плечами:

– Похоже.

Фурия до красноты растёрла себе лоб.

– Как я могла потерять целую фотографию…

«…но с другой стороны», додумал Гаврил, «если в начальничьих кабинетах и есть видеонаблюдение, снимают его обычно не с общего пульта. Пока у компетентного человека руки дойдут посмотреть сегодняшние записи, я уже буду таков».

– …и потому тебя, наверное, не помню… Быть того не может!

– У меня дома копия есть, – осторожно вставил Гаврил.

– Завтра же принести, понял?

– Понял! – разве что пятками не ударил бомж.

Она привалилась было к спинке кресла, но на полпути передумала и столь интенсивно вгляделась ему в лицо, будто надумала снимать слепок.

– Слишком много странностей с тобой сегодня, Тихон Сечкин. Ладно, выдам сейчас номерок, и за работу. И так слишком пробездельничал.

Пока начальница рылась в выдвижных ящиках, разжавшийся взгляд Гаврила упал на то, что он почему-то не заметил сразу: дёшево поблёскивающий кубок из киоска Роспечати с табличкой:

Сотрудник года

Элеонора Рудольфовна Бабец

– Зато, я счастлива в браке, – поймала она его взгляд и развернула кубок лицом к себе.

«С охранником-то? Или они…»

Фурия встала, сунула ему плашку с номером «11» и жестом потребовала на выход.

– Дверь даме придержи! – вовремя бросила она, чтобы, выскользнув из прихваченной двери, запереть её и, даже не глянув на свежеиспечённого Тихона Сечкина, зацокать по мрамору к сцене.

«Гм-да», пораскинул Гаврил и, провожая взглядом её зад, набрал Краеугольных. Длинные гудки давили в ухо, пока звонок не оборвался сам собой. Ни вторая, ни даже третья попытка к конструктивному диалогу не привели. Так заняты? Чем?

«Придется играть в этот водевиль, пока не выставят моё», заключил бомж, убирая телефон. «Названивать между делом…»

Тенями в тенях кружили официанты подле освещённых столов – лишь руки то и дело сверкали позолоченными подносами. Гаврил увязался за первой попавшейся девушкой, которая на всех парах мчалась к бару.

– Простите, одиннадцатый столик – это где?

– Между седьмым и тринадцатым, – ответили ему страшным шёпотом, напомнив, что в зале голос повышают только гости и Фурия.

– Э…

– Всё! – отрезала она и с лёгкостью оторвалась от докучливого анонима. Гаврил только руками развёл.

– Эй, человек! – прошелестело за спиной.

Как на такое не обернуться? Из-за ближайшего столика на бомжа смотрела спинка резного кресла да затылок в чёрной шляпе.

– Да, ты.

Пожав плечами, Гаврил приблизился к таинственному аукционеру.

– Пиваса мне, и котлет с мухами.

– Простите, – как можно мягче произнёс бомж, – а какое именно вам пиво?

Затылок, кажется, призадумался.

– А-а, шут с тобой, прощаю.

– Гм. Точно. Добавите что-нибудь к заказу?

– Тебе не кажется, я бы добавил, если захотел? – как-то нехорошо поинтересовался затылок.

И Гаврил – не Гаврил, но Тихон Сечкин, с улыбкой направился к бару. Кажется, затылочек был из тех, кому нет-нет да надо накапать со штанины на обслуживающий персонал. Такие всегда вызывали у бомжа что-то вроде родительского умиления.

– Привет, – сказал он подкаченному мужику за стойкой, который уставился в ответ безо всякого выражения. – Пива и «котлет с мухами» на столик, эм…

– Этот за четвёртым прожорливый, что крокодил, – просипел бармен. Пока пиво неспешно журчало из крана в полулитровую кружку, Гаврил блуждал глазами по хитросплетениям татуировок на его выбритых висках. – Где твой поднос?

– На Фурию наткнулся. Долго объяснять.

Бармен с понимающей ухмылкой хлопнул на стойку запасной, отвернулся к окну на кухню, вытащил оттуда тарелку с котлетами, присовокупил к ней кружку чуть пузырящегося пива. Бомж же, худо-бедно распределив груз по подносу, двинул к затылочку и, буквально зазевавшись на полпути, едва не столкнулся с уже знакомой официанткой. Та легко обогнула недотёпу и пошла своей дорогой, не сбавляя темпа. Вот что значит – профессия.

Нужный столик Гаврил отыскал, ориентируясь на единственную в обозримом пространстве шляпу.

– Ваш заказ, – выложил он пиво, затем тарелку и увидел, что котлеты на ней действительно посыпаны мухами.

– Вижу, что мой, – не без претензии отозвался затылок.

Приподнявшийся рукав обнажил лапу в зелёной чешуе, которая клацнула пятисантиметровыми когтями по кружке и опрокинула её куда-то под шляпу.

«Рептилоид?!», попятился Гаврил. Дрожь охватила его, как от внезапного сквозняка, выжала до костей; сквозь мутные шумы в ушах просочились отзвуки чьих-то слов; когда-то фоновый грохот часовых механизмов заполнил голову; будто собственные мысли; потухший взгляд широким мазком окинул залу; на сцене, под двумя низко подвешенными люстрами; беснующиеся языки свеч; блистала; Фурия?..

И всё резко пришло в норму.

– То, ради чего мы с вами собрались, дамы и господа, – необычайно ясно прозвучал её голос. – То, ради чего стоит жить. Настоящие лоты за настоящие ставки.

Раздались сдержанные аплодисменты. Рептилоид лишь приветственно поднял кружку с почти допитым пивом. Гаврил под шумок зашагал прочь – пусть те, кого назначили, и отдуваются за четвёртый столик. Любопытно, за него вообще отдуваются?..

– Дамы и господа, на всякий случай напоминаю: торги теперь ведутся не за валюту. После поднятия руки вы сами называете свою ставку. Оценку проведет, как всегда, сама Башня. Её перестук обозначит, что ставка принята, а удар Часов ознаменует окончание торгов за данную позицию. В случае молчания Башни, ставка не принимается. Вам дано пять секунд, чтобы поднять ставку, прежде чем инициатива перейдёт другому гостю. В качестве ставок никогда не принимаются: деньги человеческие, предыдущие лоты, все разновидности ветров, драгметаллы и камни, если они не обладают особыми свойствами…

Бомж собирал взгляды скучающего персонала, петляя между столиков. С речью Фурии поток заказов предсказуемо иссяк, но отдыхали официанты в полной боеготовности, зная, что промочить горло в пылу торгов бывает кровь из носу необходимо. Внимание Гаврила привлёк единственный аукционер, который сидел к Фурии не лицом, а немного боком. Вроде некрупный, но держался мужичок с таким неброским достоинством, что сверху вниз на него и со стремянки не посмотришь. Кажется, он тщился высмотреть кого-то в полумраке, но взгляд его пал, естественно, на…

– Молодой человек?

…Гаврил со вздохом подошёл.

– Не могу понять, всем что-то приносят, наливают, а мне почему-то… нет.

Голос у мужичка был таким глубоким, а тон – мягко-наивным, что прозвучало это не как жалоба. Так, предположение, высказанное случайному знакомому, отчего подобравшийся было Гаврил немного рассупонился.

– Какой, говорите, номер вашего стола?

– У столов есть номера?.. – не взял в толк мужичок.

– Давайте так, – сдержал бомж непрошенную улыбку, – я буду вашим личным официантом на этот вечер.

– Ого…

– Ну-с, что закажете?

– А можно… – наклонился аукционер поближе, подмигнул: – водочки?