Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Спасибо, Саша, – вздохнул я. – Молодец, что не побоялся. А так мне каюк был точно.

– Да не за что, – на лице Сашки появилась смущённая улыбка.

– Ладно. Все хорошо, когда хорошо кончается. Я поехал. У-у-у, уже двенадцать, блин.

Я застегнул наконец рубашку, манжеты, надел пиджак, который лежал, скомканный на краю скамейки. Когда поднялся, меня чуть повело, голова закружилась, ныла тупой болью шишка на затылке, но ощущал я себя на удивление бодрым и даже посвежевшим, будто проспал сутки.

Я направился к своей машине, распахнув дверь, уселся за руль. Но тут рядом оказался Тимур и сунул мне конверт, в котором я увидел мои купюры.

– Это чего? – не понял я.

– Ты нас всех спас. Денег с тебя мы брать не будем. И вообще приезжай теперь запросто. Всё достанем.

– Тимур, нехорошо как-то получается. Ребята старались, стекло делали, ставили. Давай хоть пару стольников дам.

– Нет, – он уверенно отвёл мою руку. – Если бы не ты, эти придурки нас всех бы поубивали.

Я мчался по шоссе, словно пытался уйти от преследования серебристого серпика Луны. Все время думал, почему, когда моё сознание покидает тело, я превращаюсь в мертвеца? Значит, носитель моего прежнего сознания умер молодым? Разбился на мотоцикле? Но когда я оказался в этом времени, то проснулся в собственной кровати. Жена не заметила никаких изменений, не удивилась, что я жив. Я представил, что в какой-то далеко не прекрасный день меня сочтут окончательно мёртвым и похоронят. Потом моё сознание вернётся в искалеченное патологоанатомом тело. Эта мысль пронзила меня с такой силой, что я не выдержал, притормозил, съехав на обочину. И пару минут сидел, положив голову на руль, стараясь унять дрожь в руках и ногах.

Потом я вновь завёл машину и, собрав всю свою волю в кулак, постарался успокоиться. Но то, что я услышал от призрака Люды, по-прежнему тревожило меня. Значит, та парюра с изумрудами, которую я купил в «Салоне для новобрачных», из чемодана, за который поплатилась жизнью моя жена? И как мне теперь дарить это Марине?

Я свернул на бетонку МКАД, и тут же пронеслась мысль в голове, что скоро здесь начнутся ночные мотогонки, где я буду участвовать впервые на своём «баварском короле ветра», в новой куртке, мотоботах. С одной стороны это заставляло бурлить адреналин в крови, а с другой стороны опасаться, что могу погибнуть, оставив беременную невесту.

Когда я выехал на Ленинградку, то решил заправиться на АЗС. Но заправщик дрых, пришлось постучать в стекло его будки. Я долго ждал, пока он соизволит проснуться. Он вылез на крыльцо, почему-то в валенках и накинутом на плечи ватнике. Громко зевнул и буркнул:

– Чо надо?

Я не стал говорить, просто помахал перед его носом фиолетовым четвертаком с профилем основателя советского государства. Мужик сразу оживился, схватив мою купюру, бодро спустился с крыльца. Обвёл взглядом мою тачку, одобрительно цыкнул и уже гораздо более доброжелательнее проронил:

– Сколько литров?

У меня датчик топлива показывал, что в бензобаке литров двадцать, так что я решил заправиться полностью. Заправщик указал колонку, к которой я подкатил машину. И постоял рядом, пока мужик заливал бак под завязку.

– Автол надо? – поинтересовался он. – Хороший есть. Червонец.

Я вытащил две бумажки по пятёрке, передал ему. И стал обладателем металлической канистры с автолом, как его по-прежнему называли тогда.

Но потом меня почему-то разобрал азарт, я вернулся на бетонку, решил проехаться кругом, проверить. Ночью она выглядела пустынной. Только в ту или другую сторону, которую разделял широкий газон, пыхтя и рыча прокатывались грузовики, фургоны. И под лунным светом хорошо виднелись стыки плит, по которым скакала моя тачка.

В отличие от «Дороги жизни» в Ленинграде во время блокады, бетонку стали называть «Дорогой смерти» из-за раздолбанных кое-как уложенных разного размера бетонных плит, которые с момента постройки в 1960-х превратились по краям в крошево. Кое-где могла вылезти арматура, поэтому гонять на этой трассе было сродни смертельному номеру в цирке.

Но я решился все-таки объехать ее всю, старательно фиксируя мысленно все проблемные места, двухуровневые развязки, съезды.

По краям мрачно чернел стеной дремучий лес, изредка прерывающийся панельными многоэтажками, или деревянными домиками под двускатными крышами, которые выглядывали из-за невысоких дощатых заборов.

Прикинул, что стокилометровое кольцо можно преодолеть за час, может чуть меньше. Хотя, возможно, устроители не будут так долго ждать и укажут конкретный участок кольца.

Проделав весь этот трудный путь, я вернулся на съезд Ленинградки и доехал до садоводческого кооператива. Открыв ворота, закатил машину под навес. Провёл рукой по стеклу, которое установили ребята, и удовлетворённо хмыкнул. Выглядело оно отлично, хоть прямо сейчас расстреливай из пистолета или винтовки.

Когда оказался на крыльце, задумался, время очень позднее, а Марина наверняка закрылась на засов, придётся ее будить. Я постоял немного, потом сошёл вниз, обошёл вокруг дома, обдумывая, не забраться ли мне через окно. Но тут же отогнал эту дурацкую мысль, как назойливую муху. Представив, как перепугается девушка, когда кто-то попытается проникнуть в дом через окно.

Но тут металлический лязг привлёк моё внимание, и я бросился назад. На пороге стояла Марина, завёрнутая в одеяло, зевала. И я взлетел к ней, как птица. Обнял, сжал в объятьях. И мы оказались в прихожей.

– Явился, гулёна, – пробормотала она сонным голосом, но скорее радостно, чем с досадой. – Ужинать будешь?

– Мариночка, какой ужин в два часа ночи? Я уже просто спать завалюсь. Устал ужасно.

– Ну хотя бы я тебе бутерброды сделаю.

И душу залила тёплая волна любви и нежности. Как приятно, когда тебя ждёт любимая женщина, не сердится и готова накормить ужином, даже когда явился в два часа ночи.

Я разделся, зашёл в ванную комнату, попытался рассмотреть шишку на голове. И тут вспомнил про чудодейственный бальзам Глафиры. Морщась от боли, помазал выпуклость под волосами из жестяной баночки. И, вымыв руки, притащился на кухню, где меня уже поджидали несколько бутербродов с колбасой, сыром и паштетом. Марина сняла с плиты закипевший чайник, налила кипятка в заварочный, поставила рядом. Села на табуретку и стала наблюдать, как я ем.

– Поставили стекло? – поинтересовалась она.

– Ага! – с набитым ртом выпалил я. – Все в лучшем виде теперь. Бронированное. Теперь не разобьётся, даже если из автомата по нему стрелять.

– Олежек, зачем такое стекло в машине? – она подпёрла подбородок кулачком и мягко улыбнулась. – Неужели ты на ней хочешь в войне участвовать? Это же был единственный случай, когда за нами была погоня.

– Ну, на всякий случай.

– А почему ты так долго?

– Ну, стекло надо было вырезать, обработать края, согнуть в печи, охладить. Потом установить в машину. Перед этим снять временное оргстекло. Это дело такое, знаешь, небыстрое.

Естественно, рассказывать про борьбу с дезертирами, их главарём и мою клиническую смерть я не собирался.

– Кирилл Петрович уехал уже?

– Нет. Он остался переночевать. Хочет с тобой утром поговорить. Его вернули в обком. Но он теперь занимается техникой, вычислительной. Говорит, что ты специалист. Ну ладно, доедай, – она зевнула, прикрыв рот ладонью. – И приходи.

Она проскользнула мимо меня, но я успел перехватить ее гибкое нежное тело, прижать к себе, поцеловать в плечико.

После импровизированного ужина я поднялся в спальню, и, раздевшись, залез под одеяло, прижался к Марине, обнял ее, ощутив нежный запах мыла и её тела, который будоражил кровь. Но сил у меня уже не осталось, и я провалился в тёмный колодец сна и лишь в последнее мгновение подумал со страхом, а вдруг опять не проснусь?

Но волновался я зря: проснулся лишь утром, когда Марина подёргала меня за плечо. А я притворился, что сплю. Когда она наклонилась, я открыл глаза, обнял её, положил на кровать, оказался сверху, начал целовать в шею, грудь. Но она выбросила ручку вперёд и остановила меня.

– Зайчик, надо позавтракать.

И когда я, раздосадованный тем, что она остановила мой порыв, присел на кровати, тут же вскочила, оправила короткий халатик и погрозила мне пальчиком, как строгая училка.

– Не-нет-нет. Надо вначале покушать. Приходи.

И убежала, хлопнув дверью, так что пробежал лёгкий ветерок, остудив мой лоб. И тут я вспомнил про шишку на голове. Потрогал, ощутив лишь небольшую выпуклость под волосами и едва ощутимую боль: бальзамы Глафиры творили чудеса.

За столом мы встретились с Мельниковым, который уже сидел одетый в белую рубашку, брюки, чисто выбритый. Аккуратно ел приготовленный Мариной пышный омлет с сыром, запивая душистым чаем.

– Олег, меня вернули в обком, – начал он. – И я хотел бы взять вас туда инструктором. Но не сейчас, а когда вы получите партбилет.

– Это будет не скоро. Долго ждать.

– Ничего-ничего. Кандидатский стаж вам могут сократить. И тогда у вас будет возможность стать экспертом официально. Я знаю, вы хорошо разбираетесь в вычислительной технике. Что бы вы на первых порах посоветовали?

– Я бы посоветовал закупить станки для микросхем.

– Это вряд ли нам продадут, – пожал плечами Мельников.

– Значит, надо как-то купить через подставных лиц. Плюс надо пригласить специалистов, чтобы они обучили наших рабочих, технологов, инженеров тонкой пайке микросхем.

– Так-так. Это интересно. Ну а на какую компанию лучше ориентироваться?

– На Ай-Би-Эм, конечно. Сейчас они выпустили довольно дорогой и не очень удачный персональный компьютер для бизнеса. Но они разрабатывают схему создания компьютера с открытой архитектурой. Думаю, это будет революция на рынке вычислительной техники. Схема будет предусматривать разделение компьютера на отдельные составляющие, которые будут монтироваться на единую плату: микропроцессор, кратковременную и долговременную память, отдельные платы для периферии, видео, аудио, записи, магнитные носители информации. Плюс операционная система.

Мельников даже на мгновение перестал есть и внимательно прислушался к моим словам, но по его взгляду, растерянному морганию, я видел, он мало понял из того, что я сказал.

– А что ещё?

– Ещё имеет смысл вернуться к проекту академика Глушкова – сеть, которая бы покрывала всю страну, с мощными компьютерами. Но связь не через телефонные кабели, а через оптоволоконные. Это гораздо дороже, зато будет быстро и на века.

– Ну на века рассчитывать… – он поморщил нос. – Олег, изложите все это на бумаге. Как доклад. Когда у вас будет время. Чтобы вы ещё посоветовали?

– Думаю, самое главное – это сделать единый стандарт для всех вычислительных комплексов разных НИИ. Взять от каждого комплекса лучшее, все новации перенести в единую систему.

– Это замечательно. Я рад, что у вас такие идеи. Жду от вас доклада на бумаге.

Мельникова поджидала чёрная правительственная «Волга» у забора. Рядом шофёр, в котором я узнал Бориса. Я спустился к нему, и мы пожали друг другу руки. И я вернулся в дом, чтобы забрать портфель с учебниками и поцеловать Марину перед уходом. Она встретила меня с каким-то странным загадочным выражением лица. Помахала перед моим носом сложенным вчетверо листом бумаги. И затем с гордым видом протянула. И когда я развернул, у меня рот сам собой расплылся в улыбке.

– Доверенность на машину! – я схватил в охапку девушку, прижал к себе, и оторвавшись, продолжил: – И почему судьба меня, такого дурака, наградила такой прелестной спутницей⁈ Я этого совершенно не заслужил.

– Заслужил, зайчик, – она обвила меня за шею, прижалась губами, и мы сплелись в поцелуе.

Тяжело дыша, я оторвался от Марины, взглянул в ее лицо:

– Как ты умудрилась оформить без меня? Ездила к нотариусу?

– Ездила. Чего не сделаешь для тебя! – она мягко щёлкнула меня по носу. – Ты ж у меня каждый день машину угоняешь. Тебя могут арестовать. А теперь ты можешь ездить на ней, сколько тебе вздумается. Но осторожно. Ты понял?

– Конечно.

Но чем дальше я уезжал от дома, тем быстрее спадала тёплая волна нежности, заливавшая душу от воспоминаний о Марине. И настроение становилось всё мрачнее и мрачнее. Надо будет организовывать похороны Дубинина, наблюдать озлобленное лицо его матери. Я свернул на Юбилейный, добрался до школы. И взбежал на крыльцо.

В учительской успел только выложить учебник на стол, тетрадь для заметок, как появилась секретарша Назарова и пригласила к директору. Я захлопнул книгу и поплёлся за ней.

Директор стоял у окна, перекатываясь с пятки на носок, будто что-то обдумывал. Услышал мои шаги, обернулся и спокойно сказал:

– Присаживайтесь, Олег Николаевич.

Я отодвинул кресло, уселся и протянул ему лист бумаги:

– Вот мой план как организовать похороны Макара Дубинина.

Он отвёл мою руку и объяснил:

– Мать Макара Дубинина отказалась от помощи школы. Так что вы можете не беспокоиться. Она также сообщила, что подаст на школу и лично на вас в суд.

Это совсем испортило мне настроение. Но мой мрачный вид не огорчил директора.

– Не переживайте, Олег Николаевич, у неё ничего не выйдет. Я уже нанял хорошего адвоката, который разнесёт в пух и прах обвинения этой склочницы. Дубинина предупредила, чтобы на похоронах ее сына не присутствовал никто из школы. Ни один учитель или ученик. Для нас это к лучшему, не так ли?

Я почесал лоб и кивнул утвердительно.

– Что у вас там по плану? – продолжил директор.

– Посещение моим классом спектакля в театре Ленинского комсомола.

– О! Это прекрасно! Просто прекрасно. Как вы хотите добираться до театра?

– На общественном транспорте, – объяснил я и чуть не ляпнул, что мы доедем до станции метро «Тверская» и тут же осёкся, вспомнив, что не только «Тверской» нет в московском метро, «Горьковскую» построят лишь в следующем году.

– Понятно. Но это неудобно. Я закажу для вас автобус. Сколько человек поедет в театр?

– Пятнадцать вместе со мной. Спектакль «В списках не значился».

– По повести Бориса Васильева? Пронзительная вещь. Ну не буду у вас узнавать, как вы добыли билеты, – он усмехнулся. – Главное, это хорошее нужное дело.

Если бы не знание того, что я нужен Назарову для его шпионских дел, испытал бы бурю восторга, что он вот так стал меня поддерживать и защищать. Но сейчас меня терзала лишь одна мысль, чем мне придётся расплатиться за это внимание и защиту.

Обратите внимание – автор очень нуждается в отзывах, а также в лайках, наградах. Это стимулирует писать дальше и верить в свои силы.

Глава 11

Храм искусства

После уроков действительно к школе подъехал оранжевый «пазик», чтобы отвезти нашу компанию в Ленком. И мне пришлось оставить машину Марины во дворе школы. Ворота школы закрывали на ночь, так что я надеялся, что никто не угонит и не повредит мою тачку.

Ученики моего класса почти все оделись по-настоящему красиво и аккуратно. Мальчики в костюмах, девочки в элегантных платьях. Я отпустил их пораньше домой, чтобы они переоделись. Только один парень, Вадик Лаптев, явился в джинсах и футболке. Для современного времени ничего особенного, публика сейчас перестала относиться к театру как храму искусства. Можно прийти в шортах и майке. Но в то время, в 1970-е, культпоход в театр считался особенным праздником. Мне переодеваться не пришлось, я так и остался в своём обычном костюме, белой рубашке, галстуке – так я всегда вёл уроки.

Когда пришло время садиться в автобус, я остановил Вадика и спросил, почему у него не нашлось чего-то более приличное, чем джинсы.

– Это брюки обычные, – объяснил он. – Мама мне их сшила.

Я лишь покачал головой и ухмыльнулся:

– И строчку сделала, как на фирме, и заклёпки, и лейбак Wrangler смогла приделать? Эх, Вадик, врать-то зачем?

Он потупился, покраснел, пробурчал:

– У меня действительно, кроме этого, ничего нет. Мне домой идти?

Он шмыгнул носом расстроенно.

– Да нет, Вадик, садись в автобус. Будешь белой вороной среди всех.

Он улыбнулся и рванул по ступенькам в салон. А я зашёл вслед за ним. Оглядел всех, посчитал по головам. Все в сборе. Подошёл к кабине водилы и сказал ему, что можем ехать.

Парень в куртке и кепке завёл мотор, со скрипом перевёл рычаг передачи, «пазик» вздрогнул, заурчал мотор, и мы тронулись в путь. Все по тому же маршруту, по которому я ездил постоянно – на Ленинградку, потом к центру Москвы на улицу Горького.

Уже начало стремительно темнеть, тёмно-синее небо затянуло лохмотьями облаков. Начали разгораться уличные фонари, освещая все мертвенно-голубыми светом люминесцентных ламп. Наш автобус ловко лавировал в довольно-таки плотном потоке машин из «Жигулей», «Москвичей» и «Волг», почему-то в основном какого-то серого унылого цвета. Такого ярко-красного «Москвича», как у Макса Дунаевского, я ни разу не видел. И я представлял себе, как я буду ездить по Москве на «Астон Мартине» такого же привлекающего внимание цвета. К остановкам, пыхтя и лязгая, подъезжали грязно-оранжевые «Икарусы», но их было немного, в основном курсировали «ЛиАЗы», бело-красные, оранжевые, сине-голубые.

Пока ехали по Ленинградскому проспекту, я вышел к кабине водителя и спросил:

– Ребята, а кто читал эту повесть Бориса Васильева «В списках не значился»?

– Я читал, – подал голос Славка Власов.

– И я! И я читала! – заголосили все в автобусе на разный лад.

– Молодцы, и о чем она? Кто мне расскажет сюжет? – я обвёл взглядом ребят и девушек, боясь, что сейчас они все начнут отводить взгляд, смотреть в окно.

Но я ошибся. Вера Агапова, чуть запинаясь, затараторила:

– Она о молодом лейтенанте Коле Плужникове, который попал в Брестскую крепость накануне нападения фашистов. Его не успели зачислить в гарнизон, но он все равно принимает бой. И в конце концов остаётся последним защитником.

– А ещё там он встречает девушку, – встряла другая девушка, Лиля Лазарева, натуральная блондинка с модельной стрижкой каре. – Мирру, они влюбляются друг в друга. Но она погибает, – она смущённо накрутила на палец непослушный локон и продолжила: – Она стала беременной, и Плужников хочет, чтобы она ушла. Но он не видит, как она погибает.

Ребята зашумели разом, каждый стал вспоминать какие-то отдельные сцены из повести, а я думал о том, что эти ребята всего на пару лет моложе Коли Плужникова. Это второе поколение, рождённое после войны. Я – первое, мой отец воевал. У них воевали деды: наверняка, многие не вернулись. Война тяжёлым катком прошлась почти по каждой семье. Но эти ребята пока тоже воспитываются на настоящих рассказах о войне, о которой сам автор повести сказал как-то: «война пахнет трупами». Это не азартное, безопасное прохождение, как в компьютерной игре, это постоянная опасность, что убьют.

Ребята так увлеклись пересказом повести, что мы не заметили, как миновали Ленинградский проспект, въехали на улицу Горького, а оттуда свернули на улицу Чехова, которая сейчас называется Малой Дмитровкой.

– Приехали, – из кабины выглянул шофёр.

Я машинально взглянул в окно и увидел, как в синеющих сумерках проступают колонны, пилястры здания Ленкома, напоминающего дворец, рядом с которым стоят несколько машин и такой же «пазик», как наш, только красно-белый. И тут меня словно огрели по башке, я вдруг вспомнил, что теперь должен пойти в кассу и забрать билеты. А если мне их не дадут? Вот, я опозорюсь.

Но гармошка дверей отошла, и я первым спустился, размял ноги. Все остальные постепенно вышли, окружили меня.

– Идёмте внутрь, – сказал я как можно твёрже, хотя внутри меня бился страх.

Когда мы оказались в предбаннике, я направился к кассе брони, вокруг которой толклись люди. Они надеялись, что после начала спектакля смогут получить билет того, кто за ним не пришёл. Я протиснулся сквозь группу товарищей, которые косо на меня посматривали, наклонился к кассе и протянул бумажку, которую дал мне Абдулов.

– А, Олег Николаевич, – улыбнулась в окошке немолодая женщина с высоким начёсом темных с проседью волос. – Вот, пожалуйста, билеты для ваших подопечных.

Она выложила ленту с билетами, и я взял их, ощущая, как отпускают волнение и тревога. И под завистливыми и даже злобными взглядами жаждущих брони, я прошествовал обратно к своим ребятам и скомандовал им пройти в фойе.

Билетёрша на входе, полная, немолодая дама, одетая в темно-синий пиджак и юбку, бросила взгляд на наши билеты и кивнула: «Проходите» и я вошёл вместе с остальными в фойе.

До начала спектакля ещё оставалось минут пятнадцать, двери в зрительный зал уже открыли, и народ просачивался внутрь, занимал места. Но я решил пройтись, рассматривая фотографии артистов в галерее на стене. И вдруг мне захотелось радостно рассмеяться, что точно вызвало бы удивление у остальных дефилирующих по наборному паркету зрителей.

Вот они в рамочках актёры Ленкома: Леонов, Броневой, Абдулов, Янковский, Караченцов. И даже «бабушка нашего кино» Татьяна Пельтцер. Они все молоды, и, главное, они все живы. И большая фотография Марка Анатольевича Захарова, которого за мрачный и диктаторский характер актёры называли «Мраком». Все передо мной, и я знаю судьбу каждого. Янковский, Абдулов, Караченцов – они пока ещё в начале своего пути к звёздной славе. И у каждого своя дорога, роли в фильмах, спектаклях, передачах. И все они уйдут друг за другом: Абдулов в пятьдесят четыре, Янковский – в шестьдесят пять. А Караченцов попадёт в автокатастрофу, и будет долгое время ходячим растением, пока не избавится от своего состояния в семьдесят три года.

Я купил программку, собрал всех ребят вместе, раздал им билеты и предупредил, чтобы они вели себя прилично, не шумели, не мешали разговаривали во время спектакля. В перерыве пойдём в буфет. Я любил театральный буфет, здесь можно было купить дефицит – бутерброды с сырокопчёной колбаской, и порой с икрой, мои любимые конфеты «Грильяж».

– Олег Николаевич! – воскликнул недовольно Аркаша Горбунов. – Ну мы же не маленькие, и в театры ходим.

– Ладно, ладно, Аркадий, я пошутил. Вижу, вы все взрослые.

Я прошёл в зрительный зал, ощутив всю необыкновенную атмосферу приобщения к искусству, которая настраивает на особый лад. И замер. Нахлынули бурным потоком воспоминания о восточном Берлине, театре Горького, где я сам стоял на сцене перед почти таким же залом, пел по-немецки «Балладу Мэкки-ножа». А потом мы показали наш спектакль в театре, который основал сам Брехт. От этой мысли у меня свело спазмом горло.

Зал уже был наполовину заполнен зрителями, мало похожими и на комсомольцев, и вообще на молодых людей. Видно, уже в 70-х Ленком считался элитным для солидной публики. Я подождал, когда войдут ребята, займут свои места и сам сел на самое крайнее место в третьем ряду амфитеатра. Все билеты нам выдали рядом, так что мне не составляло труда следить за тем, что делают мои ученики. Не то, чтобы я им не доверял, но именно здесь, при организованном мною культпоходе, ощущал ответственность как классный руководитель.

– Мужчина! Вы мне всю сцену загораживаете! Вы не можете нагнуть голову⁈ – раздался капризный недовольный голос.

Я обернулся, обнаружив за собой даму, разодетую в пух и прах – несколько золотых цепочек на дряблой шее, длинные бусы из кусочков янтаря, на запястьях браслеты со сверкающими камешками, и цветастое платье из крепдешина. Лицо уже оплывшее, с массивным двойным подбородком, скрывавшим шею. Волосы уложены в купол замысловатой причёски, которой я бы не смог подобрать название.

– Мне что голову себе отрезать? – поинтересовался я.

– Не хамите, молодой человек, – брезгливо бросила дама. – Просто немного пригнитесь. И всё. А то за вашей спиной ничего видно не будет.

– Ну тогда вам надо было купить билеты на первый ряд партера, и там бы вам никто не мешал.

У женщины на лице возникло злобное выражение тигрицы, готовой сожрать меня с потрохами, губы сжались в куриную гузку, глаза сузились. Она полоснула по мне взглядом, как ножом и отвернулась.

Уже прозвенел третий звонок. И я почему-то ждал голоса, который предупредит, чтобы все выключили мобильные телефоны. Но, естественно, ничего этого я не услышал.

Раскрылся занавес, начался спектакль. И я увидел Сашку Абдулова в форме лейтенанта, который только-только окончил ускоренные курсы командиров. Высокий, худой, похожий на голенастого воробушка. Он играл юного мальчишку, застенчивого и наивного. Он прощался со своей семьёй, сестрой, девушкой, в которую был тайно влюблён. В этой сцене почему-то ощущалась ирония, даже мягкая насмешка. Но я понимал, что именно так и надо показывать. Потом из этого наивного паренька вырастет настоящий мужик, герой, боец, который будет до самого конца сражаться в Брестской крепости.

Когда закончилось первое действие, включили свет, народ потянулся в буфет. Мои подопечные тоже повскакивали с мест и унеслись по проходу. А я почему-то так и сидел, немного ошеломлённый увиденным.

– Олег Николаевич! – я вздрогнул от женского голоса, который позвал меня по-старомодному деликатно и тихо.

Повернул голову – рядом стояла билетёрша в тёмно-синем костюме, и я спросил:

– Что случилось? Билеты показать?

– Нет-нет, что вы. Вас просят пройти в гримёрку. Александр просит.

Я прошёл вместе с женщиной по коридору, она отвела меня за кулисы. И подвела к двери, где я увидел табличку с тремя фамилиями, которые заставили меня улыбнуться: Абдулов, Леонов и Збруев.

Но Сашка сидел один перед высоким зеркалом, рядом с которым на длинной гофрированной стойке торчала здоровенная лампа. Тесновато для троих. На спинках стульев небрежно наброшена одежда, воздух пропитан тяжёлым запахом человеческих тел, грима, табака. На столиках – кучи мусора, скомканные салфетки. Абдулов указал жестом на стоящий у следующего зеркала стул. Я поставил его спинкой вперёд и оседлал.

– Ну как тебе наш спектакль? – спросил актёр.

– Прекрасно сделано. Новаторское решение.

Он схватил со столика мятую бело-голубую пачку «Winston», вытащил сигарету, закурил, выпустив в воздух струйку дыма, а мне хотелось сказать ему, что он не курил, но осёкся.

– А твоим ребятам как?

– Не знаю пока. Потребую от них отчёта о впечатлениях. Не так же просто их в такой театр сводили.

Он вздохнул с какой-то странной печалью. Потом обронил:

– Слушал, как ты поешь. За меня.

– Ну и? Не понравилось?

– Олег! Ну зачем ты идиота из себя корчишь⁈ Поёшь ты шикарно. Голос у тебя обалдеть какой. Но, понимаешь ты, это не мой голос. Не мой.

– Ты сам хотел исполнять песни? – догадался я.

– Да, хотел. Не обижайся. Я всё сам хотел делать – на лошади скакать, фехтовать, петь.

– Ну так в чём дело? Сказал бы Максу или Хилькевичу?

От слов Абдулова меня кольнула досада. Столько сил я потратил на этот фильм, и вот опять никакой благодарности.

– Говорил. Они послушали. Сказали: «слабовато». Надо переозвучивать.

– Саша, я могу отказаться от этих песен. И пусть тебя запишут. Я не буду возражать.

– Знаешь, Олег, ты достал своим благородством. Понятное дело, ничего переписывать никто не будет. Да и вообще, хочу я отказаться от этой роли, – он как-то обречённо махнул рукой.

– Почему? – я вспомнил, сколько трудов потребовалось отстоять Абдулова и вот тут он сидит и капризничает.

– Да летать все время с гастролей в Одессу замучаешься.

– Привыкай. Скоро ты нарасхват будешь. И мотаться станешь по всей стране.

– Да с чего ты взял? – он бросил на меня удивлённый взгляд.

– Звездой станешь. После фильмов Марка Анатольевича и Хилькевича. Уверяю тебя.

Абдулов сморщился, словно съел лимон – не поверил.

– На «Хоакина» хочешь пойти?

– Ну, конечно, Саша. Кто же откажется?

– Сколько тебе билетов?

– Один.

– А что своих пацанов не будешь брать?

– Да ты что, Саша? Там же такой тяжёлый сюжет. Изнасилование, убийство. Рано им такое смотреть.

– Да ладно. А что с девушкой не хочешь пойти? С женой?

– У меня невеста беременная, ей это тоже противопоказано.

– Красивая? Твоя невеста?

– Ну это, как свет поставишь, – ответил я фразой из анекдота про операторов и фотографов.

Сашка понял и заржал. Но потом стал опять серьёзным и спросил:

– Ну а если по чесноку? Какая она у тебя?

Я вытащил портмоне и показал ему фотографию Марины.

– Да, красивая девушка. А когда свадьба?

– На четвёртое июня наметили. А так, видно будет.

– Сомневаешься? Правильно, – он похлопал меня по колену. – Брак – это кандалы на ногах. Сто раз надо подумать, прежде чем в загс идти.

– Саша, с такой красоткой, как у тебя? И ты сомневаешься?

Он скривился, отвёл глаза. Затушил недокуренную сигарету в стеклянной пепельнице, заваленной окурками, и тут же закурил вновь.

Скрипнула дверь, я машинально бросил взгляд и увидел Олега Янковского, который играл польского скрипача Адама Свицкого. На тюремную полосатую робу у него был наброшен халат. Он мазнул по мне равнодушным взглядом и обратился к Абдулову своим таким характерным тенорком с саратовским акцентом:

– Сигареткой не поделишься?

Саша протянул ему пачку, и Янковский вытащил сигарету и спросил с хитрой улыбкой:

– Сашок, это твой поклонник?

– Нет, Олег, это Туманов, Олег Туманов, который песни поёт в «Мушкетёрах» за меня.

– Ясно. Значит, тёзки, – он протянул мне руку. – Ну а как вам наш спектакль?

– Понравился. Очень. Отлично играете. Интересное решение. Повесть Васильева все-таки сложная для постановки.

– Да-да. Это точно.

– Состав актёров сильный.

– Сильный, говоришь? – Янковский перешёл на «ты». – А ты ещё видел что-то со мной?

Что я мог сказать ему? Что я видел почти все фильмы с ним. Я скрыл улыбку.

– «Мы с тобой сегодня одинаково небрежны», – произнёс я фразу из фильма «Щит и меч», что вызвало у Янковского довольную улыбку, и разошлись лучисто морщинки у прищуренных с хитрецой глаз. – «Служили два товарища», «Премия», «Звезда пленительного счастья», «Гонщики».

– Молодец, любишь кино?

– И кино, и театр, и музыку. И вообще жизнь люблю во всех ее проявлениях. Жаль только «Нечаянные радости» смыли Рустама Хамдамова.

– О! – Янковский поднял одну бровь. – Ты и про этот фильм знаешь? Молодец, – он одобрительно качнул головой. – Да, снимали-снимали. А потом – кранты. Плёнку смыли. А потом Никита всё переснял. А меня уже не взял.

В голосе актёра я услышал застарелую боль. А я помнил одну фотографию из этого фильма, который не дали снять Хамдамову, где Янковский одет в такой костюм, как потом он будет выглядеть в фильме «Мой ласковый и нежный зверь». Невероятно элегантно, настоящий аристократ. Михалков снял хороший фильм, мне он нравился. Елена Соловей там играет Веру Холодную. И особенно запоминается последний эпизод, когда ее героиню уносит трамвай, а за ним мчатся на конях белые офицеры. И она отрешённо, с удивлением, но без осуждения произносит: «Господа, вы звери. Вас проклянёт родина.»

– Да, я помню, Олег Иванович, – сказал я машинально. – Фильм «Раба любви».