Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

– Олег Николаевич, я понимаю, – Зимин пожал плечами.

– Олег Николаевич! – рядом возникла стройная фигурка красавицы Майки Зуевой. – Мы хотим вам подарить небольшой подарок!

Она сделала энергичный жест Никите Троицкому, и он вытащил из своей сумки толстый альбом и гордо выложил его передо мной. Обложка была выполнена из лакированного резного дерева; на ней были изображены старшеклассники, со всех сторон окружившие мужчину – учителя в костюме-тройке.

– Великолепно. Кто такую роскошь сделал? – Я погладил верхнюю крышку альбома.

– Ну я, – пробурчал сидящий на парте Михаил Верещагин, паренёк в тёмных брюках и белой рубашке, расстёгнутой на груди.

– Миша, ты просто мастер. Резчиком по дереву хочешь быть?

– Не-а, – скривился он. – Папаня говорит: ну что это – какие-то бирюльки точить. Требует, чтобы я в политехнический подался. На технолога.

– На технолога чего? – с досадой переспросил я.

– А шут его знает, – парень поёрзал по столу, на котором сидел, и, судя по кислой физиономии, эта идея ему совсем не нравилась.

– Знаешь, Миша, – проронил я, открыв альбом на первой странице. – Технологов много, а таких мастеров, как ты, – единицы. Не зарывай свой талант в землю. Пожалеешь. Я тебе мнения своего не навязываю, но иногда нужно собраться с силами и пойти против воли родителей, общества. Понимаешь?

– Понимаю, – Верещагин тяжело вздохнул.

А я решил полистать альбом. На каждой странице – снимки, стихи, пожелания мне, шаржи старшеклассников, изображавшие разные профессии – врача, строителя в каске, военного в форме.

– Аркаша, ты постарался? Шаржи рисовал? – Я обратился к парню с длинными волосами, неформально одетому в джинсы и рубашку с ярким рисунком – «гавайку».

– Ну я, – отозвался он, не поднимая головы.

– В художественное училище пойдёшь? Талант у тебя.

Он поднял на меня взгляд, в котором почему-то я заметил глухую тоску.

– Нет. В архитектурный пойду. Маман говорит, раз рисовать умеешь, значит, рисуй чертежи.

Я долистал до конца, где увидел свою физиономию, но только не в виде карикатуры, а уже вполне реалистично выполненный портрет на фоне классной доски, с указкой. Здесь пустовало место, видимо, оставленное для общей фотографии, которую сделали сейчас на ступеньках центрального входа школы.

– Ага. А ты хочешь этого?

– Батя говорит: профессию получи, а потом делай, что хочешь.

Я усмехнулся, родители по-прежнему давят на своих детей, чтобы они имели стабильный заработок. Не думая, что разрушают мечты своих отпрысков, обрекают на рутину и тоскливые будни.

Я только вздохнул. Чем я мог помочь этим ребятам обрести свою собственную стезю? Они юные, не имеют жизненного опыта, не могут сказать: «нет» навязанному мнению.

– А я строителем хочу быть! – с вызовом выпалил Юрка Алёхин, тряхнул светлыми кудрями, сжал губы в одну линию.

– Юра, строителем чего? Домов, магазинов, дорог, мостов?

– Дороги буду строить.

– Ну тогда тебе прямой путь в МАДИ. Дороги у нас, мягко говоря, не фонтан. Конечно, строить нужно… Но…

– Что но? – напрягся Юрка.

– Для дорог нужны новые технологии, машины, материалы. Скажем, машина для холодной регенерации асфальта. Снимается верхний слой, перерабатывается, вновь укладывается. Экономия и скорость увеличиваются.

У Алёхина явно вспыхнули глаза интересом; он задумчиво причесал пятернёй непослушные волосы.

– Да, это здорово, – выдал он наконец. – А скажите, Олег Николаевич, что важнее: дороги или мосты?

– Знаешь, Юра, дорожники говорят, что мосты – это сооружения на дороге. А мостовики утверждают, что дороги лишь подъезды к мостам. Понимаешь?

– Да, – протянул он, задумался.

– Майка, а ты кем хочешь быть? – спросил я девушку, которая сидела с отрешённым взглядом за партой, будто мечтала о чём-то. – Актрисой?

– А? – она отвлеклась от своих дум. – Да нет, что вы, Олег Николаевич. Я библиотекарем хочу быть. Книги я люблю. А почему сразу актрисой? Для актрисы талант нужен.

Я на миг потерял дар речи, не зная, что сказать. Такая красавица и похоронит себя среди стеллажей с пыльными книжками. Тоска зелёная. И получать будет копейки.

– Ты такая красавица, – наконец решился я объяснить.

– Ну и что? – как-то грустно улыбнулась она. – Внешность не навсегда.

У меня невольно поднялись брови, и я покачал головой неодобрительно.

– Ты красивая, умная. Любовь к книгам? Ну тогда, может, тебе лучше в литературный пойти? Ты ведь и по сочинениям одни пятёрки получала. Ваша классная Татьяна Дмитриевна расхваливала тебя.

Зуева поджала пухлые алые губы, задумалась, глаза будто затуманились, словно я затронул что-то сокровенное в её душе.

– А я на БАМ поеду, – вскинув упрямо головку, выпалила Инна Снегирёва, худенькая, с короткой мальчишеской стрижкой и огромными серо-зелёными глазами.

– БАМ – это хорошо, – усмехнулся я. – «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и запахом тайги», – процитировал я строчку из песни Юрия Кукина. – Да только, Инна, тяжело там работать, на БАМе. Никаких бытовых условий. Тесные душные вагончики, летом жара, мошкара, зимой – дикий холод. Выдержишь? Хотя, конечно. Платят там хорошо.

– А я не за деньгами еду, – решительно заявила девушка. – А чтобы доказать себе, что смогу выдержать. Вот.

– Инна, ты молодец. Но лучше всё-таки поступить куда-то: в вуз, техникум.

– Олег Николаевич! Ну что вы меня уговариваете⁈ Я уже всё решила. Не выдержу – значит, трусиха и бездарь. А выдержу – покажу, что у меня есть характер.

Я смотрел на эти юные лица и завидовал им – у них ещё всё впереди, они стоят на перепутье, перед ними все дороги, только выбирай. А в тридцать лет уже понимаешь, что чего-то у тебя никогда уже не будет.

– А я в лётное училище уже документы подал, – словно набравшись смелости, выдал мне невысокий паренёк, тихо сидевший за партой в последнем ряду.

– Решил всё-таки космонавтом стать, Герман?

– Да! Хочу. А не стану… Ну лётчиком буду. Ведь это здорово, правда? – он явно искал поддержки у меня.

– Конечно, здорово. Осуществи свою мечту.

Хотя я тут же представил, что парня после окончания училища могут послать в Афганистан. И как бы мне ни хотелось, чтобы он там погиб. Но разве мог я его предупредить об этом?

– Олег Николаевич, а вы сами хотели быть учителем? – хитро сощурившись, спросила Алла, полненькая симпатичная девушка.

– Честно скажу вам. Нет, не хотел. Я мечтал быть учёным, астрофизиком. Изучать Вселенную с помощью телескопов, проникать в тайну космоса. Но потом пришлось покинуть кафедру астрономии. Искать работу. А тут только построили новую школу. Набирали учителей, и меня взяли, – рассказывать о конфликте с ректором МГУ я, естественно, не собирался. – Но я сейчас собираюсь вернуться к науке. Дописать докторскую диссертацию, книгу.

– А о чём книга? – Алла поставила на парту локти, положила подбородок с милой ямочкой на руки, сложенные лодочкой, и стала изучать меня.

– О квазарах, Алла. Это моя любовь, что называется, по жизни. Очень интересные объекты, мало изученные. Да и о другом тоже напишу.

Я вспомнил, что Линделл-Белл приглашала меня в лондонский институт читать лекции, но это казалось теперь так фантастично, что я даже похвастаться этим не решился.

– Любовь? А говорят, Олег Николаевич, вы замуж выходите? – Алла продолжила допрашивать меня.

– Алла, я женюсь, а не замуж выхожу. Замуж выходят девушки. И да, это правда.

– Она красивая у вас ваша невеста?

– Красивая, очень, – ответил я с улыбкой. – А почему это тебя так интересует, а?

– А вы женитесь и школьные дела забросите.

– Да почему, Аллочка? Я дела бросать не буду. Наоборот, их прибавится. А ты сама кем хочешь быть?

– Я хочу в кулинарный техникум пойти, готовить хорошо научиться. Потом замуж выйду.

– Это правильно, Алла. Будешь варить вкусные борщи мужу.

Девушка смутилась, глаза отвела, а на лице появилось мечтательное выражение.

– Ну а ты, Жанна, – обратился я к девушке, которая сидела на последней парте у окна, опустив голову. – Экзамены сдала?

– Сдала, – она подняла голову, тряхнула своими иссиня-чёрными кудрями. – Вокал, сольфеджио – всё на отлично.

– А почему же такая грустная, недовольная?

– Потому что хотела спеть в вашем мюзикле, Олег Николаевич, а вы не дали, – выпалила она с упрёком.

– Жанна, Жанна, ну твои экзамены в консерватории важнее. Ты теперь сможешь хоть в Италию поехать и там стажироваться. Ну разве это можно сравнить с нашим самодеятельным мюзиклом? Ты ещё будешь заглавные партии петь в лучших операх. А мы будем гордиться, что были знакомы с такой знаменитой оперной дивой.

Девушка смутилась, густо покраснела от моих комплиментов, накрутила на палец локон, сунула кончик в рот.

– Вы скажете тоже, Олег Николаевич, стажировка в Италии. Куда мне…

– Жанна, верить надо в себя. Это важнее всего. И руки не опускать, когда тяжело.

– А я тоже музыкантом буду! – вскочил Костя Малинин.

– Каким, Костя? Пианистом, гитаристом, эстрадником?

– А вот и не угадали, Олег Николаевич. Я рок-музыкантом буду.

Он кинулся в угол класса, где у окна сиротливо стояла гитара. Схватил её, надел ремень и начал наяривать хит «Битлз» – «Любовь не купишь».

Кант бай ми лав, лав

Кант бай ми лав

Айм бай ю э даймонд ринг май фрэнд иф ит мейкс ю филс олрайт

Айм гет ю анисинг май фрэнд иф ит мейкс ю филс олрайт

https://music.yandex.ru/album/3277402/track/27374242

Исполнив первый куплет, прижал ладонь к струнам и чуть свысока взглянул на меня, словно говорил: «Смотри, старик, как мы умеем!»

– Неплохо, – сказал я. – Только произношение лучше подправить. Тебе английский сдавать придётся?

– Нет, мы будем «парле франсе» Полиночке сдавать. А что не так с произношением?

– Чётче слова выговаривать стоит. А лучше всего свои песни сочинять. А не чужие исполнять.

– Может, покажете? – с вызовом произнёс он. Глаза зло сузились: ну как же, я не одобрил.

Я встал из-за стола, взял у него гитару и вернулся на место. Провёл по струнам, потянул колки, спел пару фраз с британским выговором:

I’ll buy you a diamond ring my friend if it makes you feel alright

I’ll get you anything my friend if it makes you feel alright

У парня даже лицо вытянулось, он сжал челюсти, побледнел.

– Ну, Олег Николаевич, у вас тоже неплохо получается, – пробормотал он дрогнувшим голосом, который сорвался в конце.

– Дурак ты, Костян, – воскликнул сидящий на первой парте среднего ряда Славка Коршунов. – Олег Николаевич клёво лабает, учись, чувак.

– Ну что, у меня не получится музыкантом стать? – упавшим голосом пробормотал Костя.

– Нет, у тебя способности есть. Но надо их развивать. Пойти в музыкальное училище. Освоить нотную грамоту, голос поставить. Хотя… – я покачал головой, ни у кого из битлов не было музыкального образования, самоучки, и большая часть их хитов – простенькие мелодии в три аккорда и такие же примитивные тексты.

– А у битлов было образование? – Малинин будто услышал мои мысли.

– Нет, Костя, ни у кого из них не было. Но это же уникальный случай. И если уж ты рок-музыкантом собрался быть, не подражай никому. Иди своим путём.

– Пойду! – упрямо выпалил парень.

Я хотел снять ремень, на котором висела гитара, с плеча, но Майка Зуева мягко остановила меня.

– Олег Николаевич, спойте что-нибудь. Лиричное. Пожалуйста.

– О школе?

«Нет!» – словно стон пронёсся волной над партами.

– Извините, Олег Николаевич, – пробасил Ленька Ракитин. – Не хотели вас обидеть. Просто…

– Ничего-ничего. Понимаю, как вам всё это осточертело: уроки, домашние задания, контрольные, диктанты, сочинения. Но не думайте, что те экзамены, которые вам предстоят сейчас, – последние. Жизнь вас заставит постоянно сдавать экзамены. И будет вам сниться школа, будто сидите в классе за партой и нервничаете, что не выучили урок, забыли домашнюю работу. И продолжаться это будет до самой глубокой старости.

Я провёл по струнам, начал исполнять «Русское поле», которое так проникновенно поёт прекрасный актёр Владимир Ивашов, рано покинувший этот мир, в фильме «Неуловимые мстители».

Поле, русское поле.

Светит луна или падает снег –

Счастьем и болью связан с тобою.

Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

https://music.yandex.ru/album/15295854/track/82123888

Когда закончил, заметил, как притихли выпускники, как задумались над чем-то.

– Как вы поёте трогательно, – тихо проронила Майка. – Пробирает до глубины души.

Мне стало даже неловко, ребята смотрели на меня с восхищением, и я не ощущал, что заслуживаю такого.

Но тут они заговорили все разом, горячо и азартно делясь, где каждый собрался продолжать учёбу: кто-то собирался в МАИ, кто-то – в педвуз. Вера Мезенцева призналась, что хочет быть археологом. Спорили, перебивая друг друга, звонко смеялись.

А я смотрел на них и радовался, какие же они все молодцы. Все хотят стать кем-то: инженером, строителем, учителем, археологом. Никто не хочет быть бездельником. И они пока ещё знать не знают о существовании банкиров или блогеров.

Здесь, в этом обычном классе, сидела юная смена из мальчишек и девчонок, которые ещё даже не осознали, что получили право самостоятельно выбирать дорогу.

Потом они устали, гомон голосов стал стихать, они вновь повернули ко мне головы, и я сказал им:

– Ребята, я хотел вам сказать, чтобы вы не огорчались, если не сразу поступите в вуз своей мечты. Или поймёте, что ошиблись в выборе своего дела. Главное, что это ваш выбор, ваш путь. И куда вы по ней пойдёте, зависит только от вас.

– Олег Николаевич! А можно мы к вам будем обращаться? – спросил Никита. – Ну хоть иногда?

– Конечно, Никита. Обязательно. Школа навсегда останется для вас домом, где вас ждут. И приходите ко мне запросто. Просто так.

– Это здорово! – выдохнула Майка.

Но тут распахнулась дверь, и на пороге я увидел Полину Комиссарову; теперь у неё на бирюзовую блузку был накинут пиджак. Она обвела класс взглядом, остановилась на мне и с улыбкой изрекла:

– Олег Николаевич, нам уже ехать надо. К Ежам. Автобус уже ждёт. Идёмте.

Я посмотрел на часы, отругав себя за то, что совершенно забыл об этой традиции. Отдав гитару немного смущённому Малинину, я надел пиджак, аккуратно положил фотоальбом в портфель и отправился за Комиссаровой.

За пределами школьного двора, около высокого бетонного забора, действительно стоял туристический автобус ЛАЗ-697, белый с красными полосами. Старшеклассники начали подниматься по ступенькам. За ними зашло несколько родительниц. Последним зашёл я, оглядел салон, убедился, что все расселись, и занял место за кабиной водителя.

Автобус с шумом закрыл дверь, затрясся, словно в лихорадке, фыркнул и покатил к Юбилейному проспекту. Выехал на Ленинградку. И мы вновь проехали мимо пустырей, где лет через сорок возникнет новый микрорайон, вырастет массивный торговый комплекс «Мега». Но сейчас монумент в виде массивных противотанковых «ежей» высотой с трёхэтажный дом возвышался каким-то странным мастодонтом над раскинувшейся вокруг него пустыней.

Когда автобус остановился, мы все выгрузились. Ребята возложили цветы к постаменту. Постояли молча. А мы вместе с Полиной ждали, когда они вернутся.

– Вы расскажите что-нибудь, Олег? – спросила Полина.

– Да, расскажу.

Когда все парни и девушки вернулись, окружили нас, я решил рассказать историю этого памятника.

– Краткая справка об этом памятнике. Установлен к 25-летию разгрома немецких войск под Москвой. Здесь проходил рубеж, где немцы остановились и не прошли к столице. Битва за Москву – одна из самых важных в Великой Отечественной войне. Если бы столица пала, то это был бы не только страшный удар для всех советских людей. Москва была транспортным узлом, через который проходили все железные дороги всей страны.

Не стал рассказывать о том, что некоторые москвичи ждали прихода нацистов. В парикмахерские выстроились очереди из дамочек, которые хотели сделать модную причёску, чтобы произвести впечатление на врагов. Часть руководителей драпали из столицы, прихватив барахло. Я лишь начал рассказывать о подвиге москвичей.

– Жители города готовились во всеоружии встретить врага. И это сооружение, изобретённое конструктором Гориккером, оказалось очень эффективным. В чём? В простоте. Рельсы нарезались на куски, приваривались друг к другу и расставлялись в шахматном порядке по четыре штуки. Задача – поднять танк на дыбы. Ну а дальше вступали в бой «истребители танков».

Я перечислил имена архитекторов, особенно отметил, что в работе активно участвовали комсомольцы столицы.

– Монумент этот посвящён московским и иваново-вознесенским дивизиям народного ополчения, которые осенью 1941 года защищали границы Западного фронта на случай прорыва обороны. Состоит из трёх частей: три копии «ежей» высотой в десять метров, плита с картой Москвы и гранитная стела с изображением защитников города. И здесь же высечены строки Марка Лисянского: «И врагу никогда не добиться, чтоб склонилась твоя голова». Как там дальше, кто знает?

– «Дорогая моя столица, золотая моя Москва», – быстро нашлась Майка Зуева, которая, кажется, внимательнее всех слушала мой безыскусный рассказ, в котором я не мог передать чувства, рождённые воспоминаниями об этой битве.

Через семнадцать лет эта песня станет гимном столицы, оставшейся в одиночестве бывшей республики огромной страны. А спустя ещё тридцать лет эти строки вновь станут актуальными как никогда.

– Молодец, Майка. Чтобы отстоять Москву, в битве здесь погиб миллион бойцов. И санитарные потери – столько же. Наш город был превращён в лазареты, где лечили раненых, чтобы они вновь возвращались в строй.

Я вспомнил, что хотел ускорить установку памятника медсестре военного времени на аллее славы перед Ленинградкой. Но пока не успел, что вызвало у меня сильнейшую досаду. Как много ещё нужно сделать, чёрт возьми! Сколько задумок я не успел осуществить!

– Ещё хочу добавить: предприятия Москвы были заминированы. Правительство хотело уехать. И некоторые действительно уезжали, даже бежали отсюда. Для Сталина был подготовлен поезд. Вождь приехал на вокзал, походил по перрону и решил не уезжать. Для всех это стало вдохновляющим предупреждением: «Москву не сдадут». В декабре 1941 года наша армия перешла в контрнаступление по всему фронту под Москвой. И отбросила войска вермахта на триста километров от столицы. Гитлер отказался штурмовать город вновь. Устремил свои войска на юг, чтобы заполучить бакинскую нефть. Вот такие дела, друзья мои. Ну что ж, возвращаемся в автобус и едем обратно в школу.

Я замыкал шествие. Полина подошла ко мне, улыбнулась, мягко пожала руку:

– Вы были, Олег, неподражаемы. Хотя… – она качнула головой. – Некоторые вещи не стоило рассказывать.

– Так получилось.

Я поднялся по ступенькам и замер, обнаружив в салоне ещё одного пассажира. Михаил… или нет, Михаэль Буткевичюс! Он числился у нас на полставки учителем труда или пения – я точно не смог вспомнить. Видел его один раз на большом педсовете, где он сидел за последним столом в учительской и молчал. Он был невысокий, худощавый, немолодой, с узким лицом и абсолютно белыми волосами, сквозь которые просвечивала кожа головы. Сейчас он был одет в тёмные брюки и клетчатую рубашку, с плеча свисал немецкий пистолет-пулемёт MP 40, который прозвали неверно «шмайссер», хотя на самом деле Хьюго Шмайссер сделал коробчатый магазин к MP 41, который подходил и к MP 40.

Михаэль молча наставил ствол на меня. Услышав справа скрип, я машинально обернулся. С первого ряда приподнялся никто иной, как Мартынов, скалясь в злорадной ухмылке. У него на груди висел пистолет-пулемёт Шпагина, или ППШ.

– Ну привет, Туманов. Вот мы снова и встретились.

Он шагнул ко мне, схватил за руки, надел наручники и толкнул в кресло, где только что сидел сам. Михаэль держал всех под прицелом, пока бывший комитетчик обошёл всех, командуя поднять руки пассажирам и тут же связывал технической изолентой. Затем аккуратно вынул связки динамитных шашек из большой сумки, которая стояла у кабины. Прошёл по проходу и прилепил взрывчатку к креслам.

Вернувшись к Михаэлю, удовлетворённо оглядел связанных пассажиров и скомандовал:

– Поехали, Назар!

Значит, их трое, и Назаров теперь на месте шофёра. Я посчитал, что он поведёт ЛАЗ в аэропорт Шереметьево, но почему-то мы развернулись и покатились в сторону города. Там автобус остановился напротив явно заброшенного одноэтажного здания, выкрашенного белой краской, перед которым стоял телефон-автомат.

– Пошли, – приказал Мартынов, недвусмысленно положив ладонь на ППШ, который висел у него на груди, и зло добавил: – И чтобы никому не рыпаться! Иначе всё тут взлетит на воздух! Поняли? Михаэль! Следи за ними!

Буткевичюс также молча кивнул и едва заметным движением поправил «шмайссер».

Я спустился с трудом по ступенькам, и Мартынов отвёл меня к телефону-автомату. Открыв со скрипом дверь с разбитым стеклом, приказал, больно ткнув стволом мне под ребро:

– Номер Сибирцева говори. И без фокусов!

Я вздохнул и сказал ему номер подполковника. Мартынов выудил из кармана монетку, бросил в монетоприёмник и прокрутил диск. Трубку он приложил к моему уху. Когда в динамике послышался щелчок соединения, я представился, услышав совершенно не подходящий по настроению весёлый голос Сибирцева:

– А, привет, Туманов! Как тебе наше выступление перед твоими ребятами?

– Отлично, Коля.

– А чего это у тебя такое настроение грустное? У тебя ж там праздник. Последний звонок.

Я вздохнул, бросил взгляд на сумрачного Мартынова и сказал:

– Мартынов, Назаров и Михаэль Буткевичюс взяли нас в заложники. Всем руки связали, автобус заминировали.

Я специально сделал акцент на имени «Михаэль», чтобы Сибирцев вспомнил, как я ему сообщил о разговоре двух шпионов, один из которых, как выяснили в Штази, был Назаров, или Отто фон Ведель. А его собеседником оказался учитель нашей школы, и я даже не догадывался об этом. Мартынов совершенно не среагировал на то, что я выдал их имена Сибирцеву, видимо, предателю было наплевать.

В динамике повисла гулкая тишина, я слышал лишь дыхание Сибирцева, потом он выдохнул:

– Где?

– Мы с Полиной Комиссаровой и выпускниками приехали на автобусе к монументу Ежи на 23-м километре, чтобы возложить цветы. Когда вернулись в салон, обнаружили там этих троих. Назаров теперь в кабине сидит. Видно, шофёра они выбросили.

Вдруг Мартынов вырвал у меня трубку и проорал:

– Слушай, Сибирцев! Если не выполните наши условия, я грохну первым твоего дружка Туманова. А потом каждый час будем убивать по заложнику. Понял? Нам терять нечего. Ведь знаешь⁈

– Знаю, – спокойно отозвался Сибирцев. – Что вы хотите?

– Хотим самолёт в Шереметьево с залитыми под завязку баками, чтобы хватило до Турции. Экипаж. И миллион долларов. И не пытайтесь обмануть нас, мы знаем, как эти бумажки выглядят!

– Хорошо, – каким-то деревянным, неживым голосом проронил Сибирцев. – Никого не трогайте, и мы вам всё предоставим.

– Ну вот и ладушки! Чтобы через час всё было! Будете штурмовать автобус – взорвём его к чёртовой матери! Мы его заминировали. Понятно тебе, мент?

– Понятно. Дай трубку Туманову.

– Держи! – он вновь приложил трубку к моему уху.

– Сколько у них оружия? – спросил Сибирцев.

– У Мартынова – ППШ, наверное, пистолет в кобуре, у Михаэля – «шмайссер». Что у Назарова, не знаю. Динамитные шашки. Не скажу точно, сколько. Килограмм двадцать. Они прикрепили их к стенкам кресел. Всех связали.

– Да! Связали! – проорал Мартынов, брызгая слюной на мою щёку.

– Ясно, Мартынов. Я всё понял, – отчеканил Сибирцев. – Мы выполним все ваши условия.

– Отлично! – удовлетворённо ухмыльнулся Мартынов.

Смахнул трубку вниз и показал мне стволом, что мы возвращаемся в автобус.

Пару раз споткнувшись, я с трудом поднялся по ступенькам в салон, заметив, что ничего не изменилось. Назаров сидел за рулём, теперь я хорошо его видел. Молчун Михаэль стоял, чуть расставив ноги перед рядами кресел в начале салона, а рядом с ним, у окна, вжавшись в кресло, сидела бледная, как мел Полина Комиссарова.

Мартынов толкнул меня в кресло и, зло сузив глаза, выхватил из кобуры пистолет.

– А что, Туманов, может, тебя прямо щас грохнуть? А? За твои художества с камерой?

И я понял, что не ошибся – именно мои фотографии в пивной Мюнхена заставили Мартынова выполнять указания врагов.

Перед глазами замаячила ствол, из которого может вылететь крошечная оса и ужалить до смерти. Тошнота начала приливать к горлу, скрутило низ живота, но страха в душе не было; я лишь с сильнейшей досадой подумал о том, что по вине этих троих мерзавцев все мечты, чаяния, надежды выпускников могут разлететься на куски.

А я буду бессилен этому помешать.

Конец 7-го тома

Обратите внимание! Автор закончил этот том. И ждёт отклика от читателей, имеет ли смысл продолжать дальше или нет. Автора на это может сподвигнуть отзывы, лайки, награды.