Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Схватив из аптечки пузырёк, налила из чайника воды в стакан. Бросилась ко мне в кабинет и передала Миладе. Та выпила, захлёбываясь и тяжело глотая, и только после этого помотала головой:

– Я никого не просила сдавать деньги. Никого!

У меня пронеслась в голове мысль, что учительница могла попросить ребят купить карандаши, краски, альбомы. Но никак такую огромную сумму на выпускной.

– Виктория Львовна, – попросил я тихо секретаршу. – Пожалуйста, приведите сюда Сергея Боброва из 9 «А».

– Хорошо, Олег Николаевич.

Она исчезла, а я, оказавшись напротив Милады, взял её мягко за обе руки и постарался успокоить её.

Когда в проёме двери показался бледный и взъерошенный парень, в наспех застёгнутом перекошенном пиджаке: одна пола задралась выше другой, я решительно направился к нему, напугав ещё сильнее – пацан съёжился. Схватив его за руку, вывел в предбанник, а потом в коридор и жёстко, даже грубо спросил:

– Зачем ты обманом собрался вытянуть из отца деньги? На что ты хочешь их потратить? Говори! – Положив руки на плечи парня, я с силой тряхнул его.

Он отвёл глаза, даже всхлипнул, рукавом вытер нос. Бросив на меня потерянный взгляд, тяжело дыша, выпалил:

– Мотоцикл! – выкрикнул он. – Как у вас! Я вас видел в гонках на МКАД. Вы первым пришли!

Меня объяло жаром от стыда, словно парень увидел меня голым, когда я танцевал на кладбище при свете луны.

– А как ты там ночью оказался, а, Серёга? Отец, мать знали?

– Отец в экспедиции был. Он у меня геолог. А мать на дачу съехала, огород копать.

– А ты, значит, побежал смотреть гонки…

– Ну а чо? Я тоже гонщиком хочу быть. Как вы! – выпалил он с вызовом.

– Чтобы быть гонщиком, как я, двадцать лет учиться надо, – ответил я фразой бюрократа Бывалова в исполнении гениального Ильинского из знаменитого фильма «Волга-Волга», но поскольку пацан вряд ли видел этот шедевр, добавил: – Я почти двадцать лет катаюсь, тренируюсь, в гонках участвую.

– Ну и чо? Я тоже буду тренироваться. Мне только нужно купить хороший мотик. А отец не хочет. Хотя он большие деньги зашибает. Он геолог, руководитель партии.

Парень засопел, покрылся красными пятнами, на шее вздулась жила.

Услышав шаги за спиной, я обернулся. В проёме стоял Бобров-старший и смотрел на сына без злобы и осуждения, скорее с жалостью.

– Мотоцикл он хочет, – повторил он. – А я не хочу ему покупать! – выдал он, скорее с горечью, чем со злостью. – Знаешь почему, Серёжа? Потому что боюсь за тебя. Чтобы ты не разбился, как мой брат. Дядя твой.

Сложив руки на груди, я стоял между ними и обдумывал, как разрулить этот конфликт. Я понимал, что у парня есть мечта, какая когда-то была у меня, и всю свою прежнюю жизнь жалел, что не смог её осуществить.

– Ладно, Серёжа, иди в класс, – сказал я. – Иди.

Парень развернулся, опустив голову, поплёлся по коридору, слегка волоча ноги. Бобров-старший подошёл ко мне, извиняющимся тоном обронил:

– Извините, что я вот так… Накинулся на вас. Не знал. Да, хочет сын мотоцикл. Я ему мопед купил. Но ему мало. Хочет хороший мотик. Просит.

– А вы боитесь за него?

Я не знал, что сказать вразумительного. Ведь я сам – отчаянный мотогонщик и знаю, как накрывает волна кайфа от той пьянящей свободы, которую даёт «железный конь», укрощённый тобой, когда ты, слившись с ним в единое целое, мчишься, словно оседлал ветер. Я хорошо понимал чувства этого паренька, но в то же время не мог отогнать мысли о тех ребятах, которые разбивались, погибали или становились инвалидами.

– Да, боюсь, – буркнул он и добавил мрачно: – Сын мне сказал, что видел, как вы гоняете на мотоцикле. Какой пример вы подаёте своим ученикам⁈ А⁈ Вы – взрослый человек, учитель, директор!

На миг я вдруг ощутил себя таким же пацаном, как этот Серёжа Бобров, и захотелось сказать что-то грубое и злое его папаше, но, успокоив бурлящую ярость в груди, как можно спокойней я объяснил:

– Кирилл Андреевич, я езжу на мотоцикле уже почти двадцать лет. Отец с войны привёз разбитый трофейный мотоцикл, и я его своими руками восстановил, отремонтировал.

Бобров отвёл глаза, пожевал губами, потом вновь посмотрел прямо мне в глаза, спросил:

– А какой у вас сейчас мотоцикл?

– У меня «ИЖ Планета Спорт», мне его отец подарил к защите диссертации. А потом, когда я ездил в ГДР, мне там подарили BMW, я им кое в чём помог, они меня отблагодарили.

Кажется, в мозгах Боброва-старшего что-то сдвинулось в сторону осознания, что для его парня – это не блажь, не каприз.

– А какой лучше из иностранных купить? – уже совсем деловито поинтересовался Бобров.

– Японцы делают отлично. Хонда, Кавасаки. Хотя можно и немецкий или британский. Или Яву чехословацкую – тоже вариант.

– А Харлей-Дэвидсон? Американский? Нет?

– Это для понтов больше подходит. Нужен устойчивый, надёжный мотоцикл с хорошим разгоном, у которого отличное сцепление с дорогой и хорошая проходимость по плохим дорогам. С запчастями проблемы могут быть. Но я вот сам всё ремонтирую.

– Значит, говорите японский лучше? – Бобров задумчиво подёргал подбородок. – Спасибо. Я на этот счёт буду думать.

Он протянул мне руку. Досада и раздражение исчезли, сменившись решимостью.

– У нас в школе мотокружок есть. Он совсем захирел. Но я хочу оживить его, – я поделился своими далеко идущими планами. – Буду рассказывать ребятам об устройстве мотоциклов, движках, обучать их безопасному вождению. Если всё же надумаете купить вашему сыну мотоцикл, обязательно найдите шлем, перчатки, мотоботы для защиты ног.

– Да, непременно! Рад был с вами познакомиться! Здорово, что вы стали директором!

Мы пожали друг другу руки, и он ушёл, стремительно шагая, словно торопился прямо сейчас исполнить своё решение.

Из кабинета вышла учительница ИЗО. Лицо уже порозовело, смягчились черты.

– Милада Денисовна, вы можете отменить уроки, пойти домой. Отдохнуть, – предложил я.

– Нет-нет, Олег Николаевич, со мной всё в порядке. Я пойду на урок. Хочу дорассказать о Ван Гоге. – Она даже как-то задорно улыбнулась.

– Да, Ван Гог – это интересно, – проронил я, хотя сам этого художника не любил, не понимал ни его живописи, ни восхищения стилем с грубыми мазками.

Когда она ушла, я вернулся в кабинет. Пальцы рук немного подрагивали, и во всём теле ощущалась какая-то предательская слабость. Плюхнулся в кресло, обернулся, взглянул в окно и с тоской подумал о том, сколько ещё таких конфликтов мне придётся разрулить!

И сколько дел мне ещё предстоит! Сегодня: встреча с представителями вузов, предприятий, заводов. Потом генеральная репетиция нашего спектакля. Завтра – последний звонок, премьера «Трёх мушкетёров». От этой мысли внутри у меня всё сжималось. Экзамены, выпускной вечер. И ещё – свадьба с Мариной.

Я набрал побольше воздуха в лёгкие, резко выдохнул. Решительно снял трубку и принялся крутить диск, собираясь пригласить или Сибирцева, или Воронина, чтобы они рассказали о работе милиции.

Обратите внимание! Автор заканчивает этот том. И ждёт отклика от читателей, имеет ли смысл продолжать дальше или нет. Автора на это может сподвигнуть отзывы, лайки, награды. Если интереса к этой теме нет. То хотелось бы услышать, о чем именно читатели хотели бы прочитать. Какой герой заинтересовал бы читателей? Школьник, студент, взрослый?

Глава 22

Первый последний звонок

Удивительно, но на выступление перед выпускниками приехал не только Воронин, но и Сибирцев. И ещё масса разных специалистов с предприятий нашего города, деканы московских вузов, словно наша школа стала важнейшей кузницей кадров высшей школы для страны. Нет, у нас, конечно, прибавилось медалистов и, главное, победителей олимпиад. Юрка Зимин одержал победу и на областной олимпиаде по астрономии. Но в Болгарию его не взяли, пропихнули сынка какого-то большого партийного начальника. Но, кажется, Зимин совсем не расстроился. И я надеялся, что Юрка получит золотую медаль и сможет поступить на отделение астрономии в МГУ.

Когда все уроки закончились, мы успели сделать прогон второго акта нашего спектакля о мушкетёрах. И хотя Брутцер на этот раз выглядел довольным, мне казалось, что всё настолько ужасно, что нужно отменять премьеру, иначе этот провал застрянет у всех в памяти.

После того как Брутцер объявил, что репетиция завершилась, я снял костюм мушкетёра и начал настраивать записи музыки для последнего звонка. Поначалу растерялся, представить не мог, где взять эти проклятые записи песен: не петь же самому! Но Таисия Геннадьевна помогла мне. Притащила пластинку в потёртом бумажном конверте. И я переписал их на плёнку. Провозился до поздней ночи, вернулся домой к полуночи и без ужина решил лечь спать. Но спал плохо, еле проснулся утром, поскольку провалился в тяжёлую дрёму, где мне снилась какая-то чушь: будто прихожу к школе совершенно голым и пытаюсь закрыться, а все пялятся на меня, отводят глаза, хихикают.

Приняв душ и позавтракав на скорую руку, я собрался переодеться, но вспомнил, что здесь, в бывшем доме Савина, у меня нет ни одного костюма, пришлось прыгнуть в машину Марины и помчаться на всех парах до своей квартиры на Дружбе. Полчаса я выбирал, что же надеть на это торжественное и такое важное мероприятие. В итоге остановился на костюме-тройке. Ботинки взял те самые, немецкой фирмы Саламандр, которые купил в «Салоне для новобрачных». Удовлетворённый выбором, я отправился в школу.

В учительской меня уже поджидали такие же взволнованные учителя, также, как и я одетые по-праздничному – мужчины в своих лучших костюмах, в начищенных до блеска ботинках. Женщины в платьях, костюмах, припасённых именно для такого праздничного случая.

Пришлось опять открывать актовый зал, тащить тяжеленный магнитофон, усилитель, провода, динамики. Всё это соединять, проверять звук.

Я вышел на крыльцо, наблюдая, как вешают красное полотнище с надписью «В ДОБРЫЙ ПУТЬ, ВЫПУСКНИКИ!», выведенной масляной краской. На стенах около центрального входа закрепили красные флаги.

Я вышел к микрофону на высокой стойке, пощёлкал по головке.

– Раз, раз, – произнёс я чуть дрожащим голосом, но откашлялся и сказал уже более уверенно: – Товарищи учащиеся, родители…

Услышав свой голос, я вновь ощутил, как скручивает желудок и низ живота, и, кажется, вот-вот случится «медвежья болезнь». Бросил взгляд на часы. До начала ещё полчаса. Но родители – в основном матери в красивых платьях и туфлях на высоком каблуке – уже начали подходить. У мужчин на груди висели фотоаппараты в кожаных футлярах.

В моей прежней жизни мне приходилось принимать участие во множестве таких праздников. Но я был всегда лишь рядовым учителем, даже не классным руководителем, поэтому всегда стоял в массовке. Я помнил, как из года в год менялся этот праздник. Становился всё официознее, пышнее, роскошнее. Приглашали профессионального фотографа, который делал коллажи из фотографий. Потом появились смартфоны, которыми снимали родители и сами школьники.

И вот теперь я буду выступать перед родителями, учителями, выпускниками как директор, пусть лишь исполняющий обязанности. Но мне придётся держать этот праздник, что называется, на своих плечах, отвечать за то, чтобы всё прошло так, чтобы никто не смог меня упрекнуть. И, наверно, не в первый раз я жалел, что Назаров сбежал. О его судьбе я узнал от Сибирцева. Несмотря на то что военрук сказал, что директора арестовали, подполковник рассказал мне по секрету, что Назаров и Мартынов исчезли. Пока их не удалось найти и арестовать. Где они скрываются, пока тоже неизвестно. Ориентировки разослали, но пока никакого эффекта это не дало.

Я наблюдал, как под руководством классных руководителей ученики начали строиться на площадке перед крыльцом. Первоклассники оказались ближе к центру, старшеклассники по краям. Родители скопились около бетонного забора и на дорожке.

А два наших десятых класса ждали выхода в фойе школы: девушки в коричневых форменных платьях, украшенные ажурными воротничками и манжетами, сверху – отлично выглаженные белые фартуки с широкими оборками, у некоторых в волосах белели, словно огромные бабочки, банты. Ребята надели не школьные, а выходные тёмные костюмы, белые рубашки и галстуки. Через плечо у всех – красные атласные ленты с надписью «Выпускник-78», выведенной золотистой краской.

Ровно в десять Полина Комиссарова вышла к микрофону, подняла руку. Четверо барабанщиков в синих брюках и белых рубашках, стоящие внизу крыльца, подняли палочки и выбили короткую дробь. Горнист – вихрастый парень, бледный и сосредоточенный, – набрал воздуха, и над двором прозвучал сигнал сбора. Все замерли, стих гомон голосов.

– Товарищи учащиеся, уважаемые учителя, родители и гости! – объявила Полина. – Торжественная линейка, посвящённая окончанию учебного года и последнему звонку для учащихся десятого класса, объявляется открытой! Встречайте наших десятиклассников!

Из динамиков полилась мелодия «Когда уйдём со школьного двора» – песня, которая стала известной после фильма «Розыгрыш». Она всегда непроизвольно выжимала слёзы у меня. Особенно строчка: «Учитель нас проводит до угла…»

Сквозь заранее открытые двойные двери ученики двух десятых классов начали выходить во двор, спускаться по ступенькам и выстраиваться на площадке перед школой.

Мелодия оборвалась. Комиссарова бросила на меня вопросительный взгляд и, когда я кивнул, произнесла:

– Слово предоставляется исполняющему обязанности директора школы Олегу Николаевичу Туманову.

Я сглотнул ком в горле, оглядел притихшие ряды учеников моей школы, всё это сине-коричнево-белое море, по которому пробегал майский ветерок, надувая парусами оборки белых фартуков, вороша волосы, пытаясь нарушить всю ту красоту, которую навели школьники и их родители перед этим торжественным мероприятием.

Я не писал текста речи, даже тезисов не набросал. Всегда нравилось выступать экспромтом, когда мозг сам выдаёт слова, окрашенные эмоциями, переживаниями. Мне хотелось сказать что-то неординарное, такое, чтобы взяло за живое. Я не был уверен, что мне ещё раз представится возможность выступить вот так перед этим морем учеников и родителей, которые застыли с напряженными лицами, ожидая моих слов. Я не мог им признаться, что провёл в этом мире всего несколько месяцев, и за это время здесь столько всего произошло, что не вместится и в десяток человеческих жизней. Им всего по семнадцать лет, этим ребятам, которые покидают школу и отправляются в свободное плавание. Пройдёт всего лет двадцать, и страна затрещит по швам, начнёт разваливаться, складываться, как карточный домик. Какие судьбы ждут этих девушек и юношей с такими чистыми и ясными глазами? Не хочется думать, что они сгинут вместе со страной в страшные 90-е годы, а кто-то подастся в бандиты или рэкетиры, будет заниматься грабежами и убийствами.

– Дорогие старшеклассники, учителя, родители, гости! – начал я срывающимся голосом. – Хочу признаться, что это мой первый последний звонок в моей жизни, когда я должен выступить в качестве директора этой школы. Странное сочетание… Первый последний… Оксюморон… Ну пусть учителя русского языка меня простят. – Я увидел, как у Татьяны пробежала улыбка и она опустила голову. – Я ощущаю такую же дрожь, как перед первым экзаменом в школе. Но там проще. За учебный год выучил всё, что написано в учебнике, и просто даёшь ответ экзаменатору. А теперь передо мной несколько десятков человеческих судеб, для которых учебник жизни ещё не написан. Я не писал приветственной речи о долге, выборе жизненного пути, про то, что вас всех ждёт прекрасное будущее, потому что все дороги для вас открыты. Я не люблю штампы, которые не оставляют следа в человеческой душе. Ведь будущее для вас ещё не написано. Никто из нас не знает, что случится дальше.

Впереди у вас ещё почти месяц, который вы отдадите нашей школе. Экзамены, переживания, бессонные ночи, когда вы будете не только повторять пройдённый материал, но и писать шпаргалки, которые мы обязательно постараемся обнаружить. – Я сделал паузу, чтобы увидеть, как у некоторых на лицах возникло хитрющее выражение: мол, фиг вы найдёте. – Да, мы, учителя, учили вас порой тому, что вам не нравилось. Заставляли вас тратить время на то, что, скорее всего, в жизни вам не понадобится. Увы, так составлена учебная программа, и тут мы бессильны. Но мы не требуем от вас, чтобы вы точно знали, кем хотите стать в вашей жизни. Вы имеете право совершать ошибки, выбирать неверную дорогу, стоять на перепутье семи дорог и не знать, куда сделать шаг. Вы можете ошибиться в выборе вуза или профессии. Вы можете не поступить с первого раза в тот вуз, о котором мечтаете. Но вы никогда не должны отступать и опускать руки.

За эти десять лет вам поставили тысячи разных отметок. И среди них наверняка были несправедливые. И мы, учителя, не всегда могли заметить, что вам трудно. Принимали усталость за лень, растерянность – за равнодушие, а упрямство – за плохой характер. Мы все – люди и тоже можем ошибаться.

Ваши аттестаты, которые вы получите по результатам экзаменов и вашей учёбы, расскажут, насколько хорошо вы знаете математику, историю или физику. Но в них не будет написано, какие вы люди, смогли ли мы вложить в вас понятия морали, нравственности. Сумеете ли вы признавать свою вину, защищать слабого и оставаться порядочными и честными людьми? А именно за это вас будут по-настоящему уважать – или презирать.

Вы все такие разные, но в каждом из вас есть что-то, чему я завидую по-хорошему – это ваша энергия, ваша дерзость, ваша вера в то, что вы свернёте горы. Пожалуйста, не теряйте этого. Взрослая жизнь – она сложная, она жестокая, она часто рушит иллюзии. Но вы умеете мечтать, и это самое главное.

Хочу поблагодарить ваших родителей. Они смотрят на вас и никак не могут осознать, что вы уже выросли, стали такими взрослыми. Для них вы навсегда останетесь детьми, за которых они будут переживать. Не сердитесь на них за это.

Спасибо моим коллегам за их невероятно тяжёлый труд. За то, что они смогли вложить в вас часть своей души, потратили на вас жизнь.

Сейчас прозвенит ваш последний школьный звонок. Это не простой звук латунного колокольчика. Он обозначит границу, линию, за которую вы шагнёте, оказавшись в другой жизни, путь по которой будете выбирать уже сами.

В добрый путь, мои дорогие выпускники!

Да, и последнее, что я хочу сказать. Девятиклассники, которые заменят вас за партами в десятых классах, создали спектакль по мотивам романа Александра Дюма «Три мушкетёра». Я думаю, все читали эту книгу. Премьера музыкальной версии этой увлекательной истории состоится вечером в актовом зале. Приглашаем всех желающих. И предупреждаю – явка не обязательна!

Я закончил. Воцарилась тишина, лишь слышалось, как пробегает ветерок, шевелит полотнище за моей спиной, вздувает парусами оборки у фартуков.

Но тут старшеклассники захлопали первыми, к ним присоединились родители и остальные классы. Раздался даже свист. И я улыбнулся, понимая, как хочется сейчас свободы без ограничений этим ребятам.

Затем начали выступать учителя, рассказывать о своих учениках, выделять тех, кто учился отлично, кто хорошо, а кто не успевал. Мне никогда не нравилось это перечисление: оно унизительно. Но ничего поделать с этим не мог.

Выступила распорядительница нашего «бала» – Полина Комиссарова, в простом и в то же время элегантном наряде: бирюзовая блузка из блестящего атласа и облегающая тёмная юбка чуть ниже колен, открывающая стройные ножки, скульптурно вылепленные икры, бежевые туфельки на шпильках. И я видел, как жадно смотрят на эту шикарную женщину.

Она сказала просто, безыскусно и очень искренне, как мне показалось:

– Я недавно пришла в эту школу, влилась в коллектив. И когда впервые я вошла в класс, то меня, наверно, била такая же дрожь, как на первом экзамене в моей жизни. Я думала о том, как увлечь моих учеников таким сложным, таким непонятным иностранным языком, как французский. Но трудности мы преодолевали вместе. И надеюсь, мне удалось зажечь интерес к моему предмету, к стране, к ее культуре.

От её гортанного, мягкого, почти интимного голоса у меня щекотало в горле и скапливался жар в паху. И, видно, не у меня одного: я замечал, как какой-то из мужиков запахивал куртку или пиджак, натягивая на то место, которое могло выдать чувства. Мужчины жадно оглядывали её, словно хотели проглотить, а родительницы смотрели с завистью. Я вспомнил прежнюю учительницу французского – милую Марину Валентайн, в которую был чуть-чуть влюблён, и думал, что этот иностранный язык должны учить только такие привлекательные женщины, похожие на актрис или певиц.

– Спасибо! Я закончила, – произнесла Комиссарова с чувством, и ее слова утонули в аплодисментах.

Далее вышел Владлен и стал рассказывать, какой сложный и сухой предмет математика и как тяжело вдохновить учеников на её изучение. Его слушали невнимательно, отвлекались, и не только потому, что устали стоять в шеренге, но и потому, что после Полины было сложно переключиться на реплики человека, который так скучно бубнит, будто отрабатывает номер. Но ему похлопали тоже, чтобы не омрачать праздничное настроение.

После него стала говорить наша юная учительница литературы Татьяна Ковалёва – сбивчиво, горячо. Рассказала, что сама только что закончила вуз, и я знал, что она действительно сдала все экзамены, в том числе государственный экстерном и защитила диплом. И я был безумно рад, что ей это удалось и она осталась.

Дальше сплошным потоком пошли выступления учителей химии, биологии, географии. Даже я заскучал.

Но в конце к микрофону подошёл представитель ГОРОНО, немолодой худой мужчина, с козлиной бородкой и бакенбардами, больше напоминающий дореволюционного профессора из университета. Его речь звучала обычно: он поздравил всех старшеклассников с окончанием учебного года, пожелал успехов на экзаменах. Поблагодарил коллектив учителей. Объявил всем, что у школы большие перспективы.

Но следующие его фразы, которые он произнёс с большим пафосом, смутили меня: лицо объяло жаром, взмок лоб.

– Вашей школе очень повезло, что её возглавил молодой, но очень талантливый директор с нестандартным мышлением: учёный, музыкант, прекрасный организатор, мыслящий неординарно, с широким кругозором. И мы надеемся, что под руководством такого капитана ваша школа сможет указать всем нам путь в будущее!

Чиновник обернулся ко мне, наградив ободряющей улыбкой. Сошёл с крыльца под аплодисменты, которыми награждали теперь всех, без исключения. Но на этот раз овации звучали гораздо громче, чем для других выступающих. То ли одобряли последние слова чиновника от образования обо мне, то ли учителя, стоящие рядом с учениками, сумели организовать это чествование.

После учителей выступила глава родительского комитета, с тяжёлым и сложным именем София Макаровна и простой фамилией – Сидорова. Я её побаивался. Выглядела она лет на сорок с хвостиком и даже старше. Одетая в мешковатое, плохо сидящее на ней платье бежевого цвета с какими-то странными рукавами-фонариками. Некрасивое лицо увядшей женщины, много работающей, которую совсем не заботил внешний вид. Толстые ноги в синих паутинках вен – видимо, приходится много времени проводить на ногах.

Она рассыпалась в стандартных благодарностях учителям, директору, классным руководителям, вспомнила родительские собрания. Но пару раз назвала директора: «Степан Артёмович», пока Полина Комиссарова не подошла к ней и не шепнула что-то на ухо. И тогда Сидорова запнулась, покраснела, как варёный рак, бросила на меня растерянный, даже испуганный взгляд и поправилась: дальше уже называла и благодарила меня, хотя я большую часть времени, о котором она говорила, работал простым учителем.

После того как Сидорова закончила выступление, она спустилась по ступенькам и отошла к рядам невысоких кустов, растущих под окнами. Полина снова оказалась у микрофона и объявила:

– Теперь наши первоклассники поздравят старшеклассников. Прошу! – Она похлопала в ладоши.

Первоклашки – девочки в белых фартучках и мальчишки в тёмных штанишках и белых рубашках – подходили к старшеклассникам, дарили букетики цветов, какие-то свои поделки.

На крыльцо стали выходить октябрята и читать стихи. Вышла розовощёкая круглолицая девочка, начала читать стихи:

'Мы пока читаем по слогам,

А для вас задач простых уж нет.

Пусть на всех экзаменах вам

Достаётся выученный билет!'

Все заулыбались, захлопали. А девчушка поклонилась, вместе с ней склонились колечки тощих косичек, украшенные большими бантами.

За ней на крыльцо взошёл пацан, коротко стриженный, бледный как полотно. Попытался что-то сказать, открыл рот, но не смог произнести ни слова. Рядом мгновенно оказалась худенькая, пожилая учительница начальных классов, и я услышал её горячий шёпот: «Мы желаем… Костя, „мы желаем“».

Мальчишка бросил на неё взгляд, она кивнула. И он, кажется, обрёл уверенность и выпалил длинную пафосную фразу, которая так не сочеталась с его маленьким тщедушным телом:

– Мы желаем всем старшеклассникам жить и работать так, чтобы жизнь выставляла вам только пятёрки!

Затем к микрофону вышла первая красавица 10-го «Б» класса Майка Зуева, сказала коротко:

– Дорогие наши учителя! Мы очень долго готовили красивую речь. Там были слова о выборе профессии, служении Родине. Но сейчас мне просто хочется сказать спасибо вам за время, которое вы нам отдали. За отметки – и хорошие, и плохие. За то, что сумели вызвать у нас желание учить даже те предметы, которые нам не нравились поначалу. Мы не будем обещать, что выполним все ваши наставления, и скажем, что сделаем всё, чтобы вам за нас не было стыдно. Дорогие учителя, мы благодарны вам за ваше терпение и заботу о нас. Вы не только давали нам знания, но и помогали стать лучше!

Теперь старшеклассники разошлись по двору, вручая учителям цветы. И это вроде бы простое действие показывало, кого любили больше, кого меньше: у каких учителей в руках оказались охапки хризантем, тюльпанов, даже роз и лилий, у кого-то – пара тощих букетиков.

Меня букетами не завалили, но всё-таки в моих руках оказался роскошный букет тюльпанов.

Пришлось вновь подойти к микрофону, попытаться сглотнуть комок в горле и объявить по-настоящему последний звонок.

С края шеренги показался Никита Троицкий в элегантном тёмном костюме, с широким галстуком в голубовато-синюю косую полоску – видно, с парнем поделился отец. И на его плече сидела крошечная, похожая на изящную куколку первоклассница с огромным белым бантом на голове и колокольчиком в маленькой ручке, с привязанной к нему ярко-алой атласной ленточкой.

Первый звон получился робким, но второй оказался звонким и чистым. Затем девочка осмелела и стала размахивать рукой сильнее. Колокольчик звенел неровно, торопливо, но задорно.

Удивительно, что эта традиция звонить в колокольчик так и осталась навсегда, даже когда можно было записать красивый перезвон и воспроизвести громко и мощно. Но каждый раз в последние майские дни старшеклассник несёт на плече девчушку, которая звонит в обычный латунный колокольчик.

Никита обошёл всех стоящих рядами учеников, остановился у входа, и девочка дала последний звонок. Повисла тишина, будто присутствующие не смогли осознать сразу, что всё закончилось. И лишь затем захлопали так громко и бодро, что спугнули птиц, которые поднялись с деревьев, окружавших школьный стадион. И я вспомнил, что существовала ещё одна традиция – выпускать голубей, которые потом кружили стаей в голубом небе. Именно так я сам прощался со школой как выпускник, не подозревая тогда, что мне придётся связать свою жизнь с работой школьного учителя.

Полина Комиссарова вышла к микрофону и объявила линейку закрытой. Сказала, что в полдень будет возложение цветов к памятнику Противотанковые Ежи, куда выпускников вместе с их родителями доставят на автобусе. Барабанщики вновь выбили дробь.

Теперь предстоял ответственный момент – собраться в последний раз вместе учителям и старшеклассникам на ступеньках и сфотографироваться. Я вспомнил, что захватил свою зеркалку Canon. Но мне самому хотелось попасть в кадр. Поэтому я вытащил из сумки штатив, установил перед крыльцом, закрепил там фотоаппарат и попросил одного из родителей, который решил снимать всё «Зенитом-Е», нажать кнопку.

Из динамиков полилась песня в исполнении Владимира Трошина «Школьные годы», учителя и ученики потянулись обратно в школу. Когда двор опустел, со мной остались Никита Троицкий и Юрка Зимин; они помогли оттащить всю аппаратуру обратно в актовый зал, где у входа висела афиша нашего мюзикла.

Я ушёл в свой кабинет, устало присел за столом. Ноги гудели от усталости, сердце билось ещё неровно, а перед глазами вспыхивали картины этой линейки, которую я впервые в жизни проводил как глава, руководитель.

Бесцеремонно распахнулась дверь; на пороге я увидел улыбающегося во весь рот Юрку Зимина:

– Олег Николаевич, а мы вас ждём!

– Где вы меня ждёте? – Я не сразу сумел оторваться от своих дум.

– В классе!

Пришлось встать и пойти за парнем. Мы поднялись на второй этаж и вошли в один из классов, который не отличался ничем от других. Сюда решили прийти ребята из обоих десятых классов, не все: видно, часть разбежалась по домам или решила побродить по городу. А на задней парте я увидел не только вазочки с печеньями, вафлями, конфетами и нарезанные кусочки пирога, но и бутылки лимонада и даже пару бутылок вина.

– Ребята, ну как же вы так? Вино! Меня же выпрут из директоров за это, – сказал я, скорее с иронией, чем с упрёком.

– Ничего, ничего, Олег Николаевич, мы понемножку, – выпалил Зимин.

Я снисходительно покачал головой. А парни тут же деловито вскрыли бутылки, разлили по стопкам вино и вручили мне. Я не стал объяснять парням, что не пью алкоголь, лишь сказал тост:

– За ваше будущее, мои дорогие выпускники! Пусть оно не будет омрачено никакими плохими отметками или событиями.

И я всё-таки пригубил из стаканчика, поставил на парту. А все парни и даже девушки выпили всё до дна. Я на миг представил, как в ГОРОНО полетит «телега» о том, как директор занимался развратом с учениками, но почему-то стало всё равно.

Обратите внимание! Автор заканчивает этот том. И ждёт отклика от читателей, имеет ли смысл продолжать дальше или нет. Автора на это может сподвигнуть отзывы, лайки, награды.

Глава 23

Это конец или только начало?

– Олег Николаевич! Мы тут решили вам кое-что подарить, – объявил Юрка. – Вы не против?

– Почему я должен быть против, Юра? Хотя ты уже и мне, и себе шикарный подарок сделал – победил на олимпиаде. Не раздумал поступать в МГУ?

– Нет, Олег Николаевич, пойду на отделение астрономии.

– Имей в виду: никаких послаблений тебе на экзамене по физике делать не буду. Чтобы ты понял, как сложно поступить. Тебе надо сдать всего один экзамен. Но на отлично. И тогда ты пройдёшь.