Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Нет! Ты не понимаешь! Сейчас приедут большие шишки и будут вас слушать с Боярским.

– Что? Сам Лапин приедет? Из-за какого-то фильма? Макс, ты серьёзно?

– Ты не представляешь, какой там скандал разгорелся!

– Может и министр культуры приедет? Эх жаль, что Фурцеву сняли. Как бы я мог ее обаять.

– Олег! – Макс оскалился, как злая собака. – Не надо тут дурацких шуток. Нам надо снять фильм!

– Макс, я непрофессиональный певец, у меня связки на пределе. Что я могу спеть? Я уже почти охрип.

– Ничего. Отдохнёшь, поешь и все будет в порядке.

– Знаешь, Макс, я думаю, что это ничего не решит. Главная проблема не я, а Абдулов. Выбирать придётся между ним и Боярским.

– А как тебе наша Леночка? – внезапно спросил Макс, съехав с важной для него темы.

– Леночка? Дриацкая? Да она единственная, которая примиряет меня с вашим балаганом. Такая милая, душа отдыхала, когда я с ней пел. Жаль, что она мало снимается в кино.

– Макс, ты просто козёл! – услышал я нежный женский голосок, от которого я подпрыгнул на месте, и ощутил, словно меня окунули в кипяток.

Я обернулся – за спиной стояла девушка, о которой меня спросил хитрый Макс. Я тут же вскочил, отодвинул стул, чтобы Елена могла сесть рядом. Она присела, положив ногу на ногу. Поставив локоток на столик, оперлась на руку подбородком, прожигая взглядом ухмыляющегося композитора.

– Елена, а я не откажусь ни от одного слова, – проронил я спокойно, усаживаясь обратно на стул. – Это не комплименты, реально моё мнение.

Я не стал говорить актрисе, что ее карьера скоро закончится. И она, решив родить ребёнка, сына Сашу, перечеркнёт всю свою карьеру актрисы. Режиссёр ее театра, Воробьёв, из-за того, что она поставила на первое место семью, лишит её всех ролей.

– Олег, мне тоже было очень приятно с вами работать. Вы прекрасный партнёр. Я не ожидала, что у вас такой красивый баритон, бархатный, сильный, с такой бронзовой ноткой. Вы поёте в каком-то театре?

– Елена, я – учитель физики и астрономии в школе. Мы просто решили поставить этот мюзикл, а наш режиссёр дал послушать Максу мою черновую запись. И все.

– Правда? Никогда бы не подумала. Учитель, – проронила она задумчиво, не сводя с меня своих огромных глаз с мечтательным выражением. – И так хорошо поёте. Почему вы стали учителем?

– Долго рассказывать. Вообще-то хотел быть учёным, астрофизиком. В школу попал, можно сказать, случайно. И это только второй наш мюзикл. До этого мы ставили «Трехгрошовую оперу» по Брехту.

– И вы пели за Мэкки-ножа?

– Ну да.

Рассказывать девушке про наши приключения в восточном Берлине мне не хотелось. Она могла подумать, что я хвастаюсь, пытаюсь произвести на неё впечатление.

– Олег показывал свой спектакль в восточном Берлине в театре Горького, – объяснил Макс, разрушив моё желание не хвастаться.

– Правда? Олег, и как восприняли вашу постановку?

– Нормально. Потом режиссёр театра, который создал Брехт, позволил и там показать свой спектакль.

– Удивительно. Обычно наши театры гастролируют при полупустых залах.

– Да нет, зрители приходили, зал был полный, – я пожал плечами.

– А ещё, Олег пел вместе с Дином Ридом, – ухмыльнулся Дунаевский.

– Ах! – воскликнула Елена. – С самим Ридом? Ну и как он вам? Это так интересно!

– Нормальный мужик. Мы ещё с ним потом поговорили.

– Олег, вы такой скромный, это удивительно, – в глазах девушки уже сиял такой интерес ко мне, что у меня объяло жаром.

Эта дурацкая пиар-акция, которую для меня проводил Дунаевский, закончилась тем, что рядом с ним возник плотный коротко стриженный брюнет в тёмном костюме, с галстуком-бабочкой, и что-то сказал ему, склонившись к уху.

– А, спасибо! – бросил Дунаевский. – Для нас столик подготовили, пойдёмте поедим.

И мы отправились вслед за ним куда-то на улицу. Прошли мимо здоровенной платформы, на которой я узрел операторский кран, рядом возились мужики в спецовках, закрепляли его, переговариваясь негромко матом.

В кафе вкусно пахло острыми специями, свежей сдобой. Посетителей набилась масса, среди них я узнал известных актёров, актрис, режиссёров. Кто-то снимался здесь в одном из многочисленных павильонов, кто-то занимался озвучанием: Леонов, Смоктуновский, Ахеджакова, Яковлев. Юрий Никулин, горячо жестикулируя, видимо, рассказывал очередную байку, которую его собеседники встречали громким ржаньем. Среди такой россыпи кинозвёзд я чувствовал себя очень неуютно, что называется, не в своей тарелке.

Стоять в очереди к раздаче нам не понадобилось. Дунаевский куда-то ушёл, вернулся с пустыми руками, уселся напротив. Но минут через пять подошёл официант с большим овальным подносом и выставил несколько блюд: три глубоких тарелки с супом, салатницу с горой оливье, бутерброды с сыром, колбасой. Только икры не доставало. Зато он поставил нам бутылку с грузинским вином и графинчик с прозрачной жидкостью.

– Елена, что будете пить? – спросил Максим. – Водку или вино?

– Вино. А вы что будете пить, Олег? – спросила Елена у меня.

– Он ничего пить не будет, – вмешался Дунаевский. – У него от спиртного эти самые, как их, клетки дохнут.

– Правда? – заморгала растерянно Дриацкая. – Почему? Все же люди пьют?

Я бросил злой взгляд на Дунаевского и ответил, как можно мягче:

– Елена, крепкий алкоголь ещё плохо на связки влияет.

Я помнил с сожалением, что Синатра своей любовью к бурбону – виски «Jack Daniel’s» уничтожил свой прекрасный голос.

– Да-да, это правда, – согласилась актриса.

Она аккуратно поднесла ложку с супом, отломила кусочек хлеба и положила в рот.

– Олег, – начал Дунаевский, когда наш обед уже подходил к концу. – Вернёмся к нашим баранам. Твоя задача: понравиться Лапину.

– Каким образом? Спеть для него «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди»?

Я знал, что после прихода Лапина на ТВ в роли Хозяина, он начал закручивать гайки, увеличивая количество патриотических песен о партии и комсомоле, убирая с экрана тех, кто эти песни не пел. И кроме того, Лапин был жёстким антисемитом. По его указанию с телеэкрана убрали Мулермана, Ведищеву, Бродскую, Миансарову и многих других прекрасных артистов, некоторые были вынуждены свалить за кордон. Из евреев он оставил одного Кобзона. А меня с моими чёрными волосами порой принимали за «жидовскую морду».

– Кстати, если знаешь эту песню, вполне можешь спеть. Не развалишься. И ещё он оперетку любит. Чего-нибудь знаешь из этого?

– Я оперетту тоже люблю, несколько арий могу исполнить, – ответил я, хотя не понимал, зачем что-то вообще петь, если мы в студии сделали уже записи нескольких песен?

– Ой, как здорово, – захлопала в ладоши Елена. – Мне тоже нравится. Олег, а что вы любите?

– Стандартно. «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось. Лишь для тебя сердце пылало любя», – напел я.

Макс на миг застыл с надкусанным бутербродом в руке.

– Слушай, ну это же отпад. Леночка, а ты подпеть Олегу сможешь?

– Смогу, – улыбнулась она уверенно, и тоже напела: «Помнишь ли ты наши мечты? Пусть это был только сон – мне дорог он!»

– О! Ну тогда я спокоен, – Макс вновь впился в бутерброд зубами, потом опрокинул стопку с водкой.

После импровизированной репетиции мы вновь вернулись в основное здание. Но теперь Макс отвёл нас в небольшой кинозал на первом этаже, мест на триста. Над сценой висел длинный белый экран, со шторами по краям. В окошках операторской над рядами кресел горел свет. Видно, решили ещё и показать что-то Хозяину.

Среди зрителей я узрел режиссёра, сценариста, видимо, оператора и ещё несколько человек из киногруппы. Тут же заметил Алису Бруновну, одетую очень просто, но элегантно, в батник с набивным рисунком, который ей шёл. И Боярского в куртке. Но сидел актёр не рядом с Фрейндлих, а с каким-то мужиком.

Около кресла в центре первого ряда стоял низкий столик с графином, пепельницей и микрофоном на стойке.

Кого я не смог найти среди зрителей, так это Сашку Абдулова, а ведь здесь будет решаться его судьба. Но я не стал спрашивать Макса об этом, композитор отвёл нас на кресла первого ряда, слева от сцены.

Сидели мы довольно долго, я начал клевать носом. Но тут зал ожил, пробежал гомон. И я увидел, как в проёме двери появился плотный, с округлыми плечами мужчина в хорошо сидевшем на нем костюме серо-стального цвета. Квадратное лицо, уже сильно оплывшее, лоб казался ещё больше из-за сильного облысения, очки в толстой темной оправе, сжатые в одну линию губы. Его сопровождали несколько человек в одинаковых темно-серых костюмах, немолодая женщина и ещё один лысоватый мужчина, одетый в строгий костюм, но явно хуже по качеству, чем у Хозяина. Лапин медленно и важно прошёл по ступенькам до первого ряда и сел на кресло рядом со столиком. И сопровождающие его окружили со всех сторон.

– Ну что ж, покажите нам отснятый материал, – проронил он.

В зале погас свет, из окошка операторской вырвался ослепительный луч, и я увидел на экране женщину с хлопушкой в руках, на которой мелом было написано название фильма, номер сцены, дубля. Удар доски о доску, и тут началась сцена с Абдуловым, который пел вместе с Евгенией Симоновой, под фонограмму, которую мы записали вместе с Дриацкой. Это выглядело так странно, так необычно, что я даже не сразу ощутил неприязнь к собственному голосу. Симонова выглядела совсем иначе, чем Алфёрова, играла по-другому, живо, с лукавой улыбкой, с хитринкой в глазах, гибко и изящно ускользала от Д’Артаньяна-Абдулова.

Когда плёнка закончилась, показав обрубленный хвостик, Лапин проронил:

– Прошу на сцену исполнителей песен.

Макс толкнул меня в бок, и я встал, оправил пиджак, помог выбраться Елене и мы вышли с ней к микрофону. За нами последовал и Макс. И представил нас Лапину.

Тот кивнул, оглядев нас благосклонно, и проронил:

– Хорошо. Теперь – второй исполнитель. Прошу.

С рядов вышел Боярский, одетый в чёрную футболку с треугольным вырезом, куртку и брюки с небольшими клёшами. И я заметил, что Лапин чуть поморщился и сжал сильнее губы. И я подумал, что ему не понравилось, как Михаил одет, я-то приехал прямо из школы, в костюме, белой рубашке, при галстуке.

– Слушаю вас, – Лапин чуть махнул рукой. – Фонограмма.

И теперь Боярский начал петь дуэтом с Еленой. Он выводил рулады абсолютно в том же стиле, что и я. Разумеется, я копировал его исполнение. Но тут возникла парадоксальная ситуация – что раньше – курица или яйцо?

Когда они закончили, Лапин задумчиво взялся за подбородок, сжал его. Потом повернулся назад, оглядев Юнгвальда-Хилькевича, который сидел с каменным вытянутым лицом, такого белого с зелёным оттенком цвета, что позавидовал бы любой мертвец. Потом Хозяин вновь вернулся взглядом к сцене и пробурчал:

– Так. Вначале Туманов. Потом Боярский.

Я бросил взгляд на Михаила, который больше походил на злого волка из сказки «Мама», зыркал глазами по залу, прожигал меня взглядом. Но я взял себя в руки, и, когда пошла фонограмма «Две капли сверкнут, сверкнут на дне» я начал исполнять эту балладу «про клопов», особенно выделяя это дурацкое «пуркуа па». Минусовку прокрутили вновь и теперь пел Боярский.

Лапин, чуть склонив голову на бок, слушал, подняв глаза к потолку. Когда музыка оборвалась последним аккордом, Лапин наклонился к женщине, которая сидела рядом с ним, она что-то прошептала. После этого он повернулся вполоборота и произнёс:

– Георгий Эмильевич, я не вижу никакой разницы в исполнении. Вообще не вижу. Они поют практически одинаково. Только у Туманова лучше голос. И я вижу, что под голос исполнителя роли он подходит. Что же вас не устраивает?

Режиссёр попытался что-то сказать, открыл рот, но издал лишь какой-то сипящий звук, и ему на помощь пришёл Марк Розовский.

– Сергей Георгиевич, мы хотим заменять не исполнителя песен. А актёра, который играет главную роль. Вместо Абдулова – Боярский. Он поющий актёр, поэтому за Д’Артаньяна будет петь он сам.

– А чем вас не устроил Абдулов? Он не справляется с ролью? Есть у вас ещё какой-то материал? Покажите.

Лапин развернулся к экрану, и нам пришлось отойти в сторону, чтобы не загораживать. Теперь слепящий луч кинематографа отрисовал на экране тот момент, когда Д’Артаньян преследует Миледи. Хотя эта сцена аж из 3-й серии, но я знал, что снимают не по порядку.

И тут включилась фонограмма баллады «Две капли сверкнут, сверкнут на дне». Абдулов невероятно лихо скакал на лошади, как настоящий кавалерист. Выстрел Миледи. И лошадь валится вниз – это довольно сложный трюк, ногу ей подсекают, чтобы она могла аккуратно лечь боком, что для этого животного на самом деле довольно опасно. И вот Д’Артаньян бежит под мой голос за Миледи. Плёнка оборвалась внезапно.

Воцарилась тишина в зале, только кто-то осторожно кашлянул и вновь все будто замерли.

– И что вас здесь не устроило? – Лапин вновь обернулся к съёмочной группе. – Абдулов прекрасно держится в седле.

– Он окончил школу верховой езды, – подал голос Максим. – И мастер спорта по фехтованию.

Лапин метнул на него взгляд, моргнул, и уголки рта опустились. Он откинулся на спинку кресла, задумался. И все ждали вердикта Хозяина. Но он лишь вновь спросил:

– Так чем вас не устроил исполнитель главной роли? Я не понимаю. Мы теряем время.

Последнюю фразу он отчеканил с сильнейшей досадой.

– Сергей Георгиевич, – наконец режиссёр подал голос, который дрожал и срывался. – У Абдулова гастроли в ГДР. На месяц. Он уезжает в восточный Берлин.

Лапин развернулся, и даже по его спине я понял, как он зол.

– И вы, Георгий Эмильевич, утверждая актёра на эту роль, не знали об этом? Вы просите увеличить бюджет, чтобы переснять уже готовый материал. Заменить исполнителя, который вполне достойно поёт. Не понимаю вас.

– Разрешите, Сергей Георгиевич? – вмешалась Фрейндлих негромко, чуть шепелявя, но голос ее слышали все. – Абдулову, как и Туманову, не хватает темперамента, искры, азарта. Туманов поёт в классической манере, как оперный певец. Хотя голоса у него не хватает для этого. Д’Артаньян – гасконец с взрывным характером, который лезет в драку со всеми. А этого в исполнении Туманова нет.

Слова Алисы Бруновны оскорбили меня до глубины души, никогда не считал, что мне не хватает темперамента, и никакой оперной манеры я никогда не имитировал.

– Вот как? Туманову не хватает темперамента? Давайте послушаем его. Пусть останется только он.

Дриацкая и Боярский ушли со сцены, и я остался один, ощущая себя голым под взглядами всех этих именитых зрителей. Но я уже пел для Хонеккера и награду мне уже вручал Брежнев. И я взял себя в руки.

– Олег… э Николаевич, – обратился ко мне Лапин. – Вы комсомолец?

– Нет, я кандидат в члены партии.

– Ага, – удовлетворённо протянул Хозяин. – Ну тогда исполните нам что-то об этом.

– Мне нужна фонограмма или инструмент, – объяснил я прямо, терять мне было нечего.

– Хорошо. Позовите аккомпаниатора, – приказал Лапин.

– Я сам могу исполнить на рояле или гитаре, если мне их дадут.

Лапин лишь сделал указание кивком головы, как тут же на сцену выскочило двое техников и выкатили черный концертный рояль, ну просто, как в том бородатом анекдоте, из которого появилось это понятие «рояль», то есть нечто такое, что помогает персонажам справиться с любыми неприятностями. Но знать о том, поможет ли он мне одержать победу в этом «конкурсе», я не мог.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 7

Новая угроза

На верхнюю крышку мне поставили стойку с микрофоном с длинным проводом, который змеёй уходил к усилителю, стоявшему у края сцены, а оттуда – к динамикам. Я не сразу их заметил, так они сливались с интерьером. Но именно оттуда шёл звук фонограммы тех сцен, что мы увидели на экране.

Я сел на банкетку, потом чуть опустил её. Открыл крышку и сыграл пару гамм, чтобы проверить, насколько инструмент настроен. Оказалось, что расстроен он не так уж сильно, и я смогу компенсировать это.

Я начал энергично бить по клавишам и петь эту самую песню, о которой говорил Максу.

Неба утреннего стяг

В жизни важен первый шаг.

Слышишь: реют над страною

Ветры яростных атак!

Когда допел до конца, развернувшись на банкетке, бросил взгляд в зал. Лапин почему-то хмурился, и лицо выглядело недовольным. С ряда поднялся один из его охранников или секретарей, поскольку одет он был немного иначе. Подошёл ко мне и выдал:

– Сергей Георгиевич, хотел бы, чтобы вы исполнили что-то не такое… э…э…э – он не сразу подобрал слова, замешкался. – Монументальное. Что-то более лиричное, или драматичное.

– Хорошо. А что именно?

– Что-то молодёжное, энергичное. Темпераментное. Понимаете?

Я взглянул на лицо этого человека, слуга большого Хозяина. Служит ему, зная, что выше этой собачьей службы не поднимется. Но ведь приятно быть рядом с такой большой шишкой. Рыбы-прилипалы, которые питаются объедками Хозяина.

Я повернулся обратно к роялю и задумался, если бы меня попросили просто спеть что-то энергичное и темпераментное, я бы исполнил песни Queen, у них там такого навалом. Но вряд ли крупному чиновнику, который строго соблюдает линию партии, понравились бы такие ритмы.

И тогда я вспомнил о песне, которую отлично исполнила группа Silenzium на скрипках. Скрипки у меня не было, но ноты я помнил. И я даже чересчур энергично начал играть эту мелодию.

Звени, отваги колокол!

В дороге все, кто молоды.

Нам карта побед вручена.

Отчизне в дар останутся

Рабочей славы станции.

Запомните их имена:

Любовь, Комсомол и Весна.

Когда исполнил последний аккорд, ощутил, что взмок так, словно на меня вылили ушат воды, и, набрав побольше воздуха в лёгкие, я быстро выдохнул, чтобы хоть немного успокоить сердце. И развернулся к залу. На этот раз на лице Хозяина я увидел изумление. К его уху наклонилась та женщина в сером костюме, которая пришла с ним, и что-то нашёптывала. А сам Лапин казался сосредоточенным, даже растерянным.

В зале повисла тишина, прерываемая лишь изредка кашлем или скрипом кресел. В полутьме я плохо мог различить лица и не понимал вообще, какое впечатление произвело моё исполнение. Только на мгновение поймал взгляд Алисы Фрейндлих, в нем я заметил странную печаль.

– Ну что, Алиса Бруновна, – Лапин повернулся к залу. – Темперамент есть у Туманова или нет? – в голосе председателя Гостелерадио я обнаружил насмешку. – Есть энергетика или нет?

– Да, Сергей Георгиевич, – ответила через паузу Фрейндлих, словно выдавливала из себя слова. – Даже слишком энергично.

И в голосе примадонны Ленинграда я тоже ощутил сарказм, что покоробило меня.

– Олег Николаевич, – Лапин уже обратился ко мне напрямую. – Исполните что-то такое же, но попроще. Для молодёжи. Ну что они сами поют? Вы же наверняка знаете.

Я ощущал какой-то подвох в предложении Лапина. Словно он провоцировал меня на какое-то откровение, чтобы я спел неофициальное что-то. Но, естественно, никакой рок-музыки я исполнять не стал. Но решил исполнить все-таки полузапрещенное. Вспомнить, исполняли ли эту песню в 1970-е годы я не мог, но решил рискнуть. Выкинут меня из фильма или вообще из этой жизни с волчьим билетом, что я исполнил такое, да и черт с ним. Надо все-таки заканчивать этот балаган.

И я ударил по клавишам и стал вначале играть плавно, давая певучий переход между нотами, что создавало эффект вокала. А затем уже стал бить по клавишам разухабисто и динамично. Особенно делая акцент на припеве:

Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»!

Лошадей, брат, не жалей.

Тройку ты запряг – не пару,

Так гони ж её скорей!

Рояль сотрясался от стаккато: коротких, отрывистых ритмичных звуков, которые переходили в плавное и мелодичное легато. Все моё тело: руки, предплечья, пальцы, «вспомнили» многочисленные фортепьянные пьесы, которые я исполнил за свою долгую жизнь. И обрушивались на слушателей водопадом импровизаций. Когда развернулся к залу, заметил с облегчением, что Лапин перестал хмуриться и даже изобразил нечто, смахивающее на улыбку.

– Замечательно, – сказал он вдруг. – Думаю, что все уже ясно, что поёте вы хорошо. Ну напоследок что-нибудь для души.

– Из оперетты, может быть, – предложил я.

– О! Вы знаете? – чиновник так обрадовался, что просто расцвёл.

Я встал с банкетки, спустился в зал и, взяв Дриацкую за руку, вывел на сцену, по дороге объяснив ей, что собираюсь исполнить. Она лукаво улыбнулась, кивнула. Её рука чуть задрожала, но она уверенно встала рядом с роялем, положив руки на крышку. И когда я закончил проигрыш, она спела за Сильву:

Как забыть мне те мгновенья –

Нашу свадьбу там, на сцене,

Где в любви мы поклялись?

И я ответил ей за Эдвина:

В вихре «Браво!» и оваций,

В пёстрой смене декораций

Нас поздравил мир кулис.

Мы закончили, и я услышал впервые аплодисменты. Начал Лапин, и все в зале подхватили. И я встал с банкетки, взял за руку Елену, вывел на край сцены, и мы поклонились, словно находились в театре.

– Ну что же, – Лапин стал серьёзным, даже мрачным. – Я сообщу позже о своём решении. Благодарю вас за доставленное удовольствие.

Он встал, развернулся и ушёл, тяжело ступая по широким ступеням. Сзади семенила женщина, а затем вся его свита из охранников.

И через некоторое время все тоже начали расходиться. Я подхватил Елену на руки и спустил ее со сцены, и вместе с остальными мы вышли из кинозала. Остановились у входа, и я распрощался с Еленой.

– Елена, очень и очень рад, что мы с вами работали. Спасибо, – я поднёс ей руку к своим губам, мягко прикоснулся.

– Я тоже очень рада, – она улыбнулась, но почему-то в ее огромных карих глазах замерцала печаль.

Развернулась и ушла, чуть покачивая бёдрами.

– Какая женщина, – бросил похотливо Макс, облизнув губы. – А? Как тебе? Ну прямо бы…

А я вспомнил, что Дунаевский всегда отличался любвеобильностью, в итоге умудрился жениться восемь раз. И моей фантазии не хватало представить, сколько у него было романов на стороне.

– А ты вроде бы женат? – я бросил на него насмешливый взгляд.

– Ну да, ну да. Подбросить тебя до метро? Я на колёсах.

Конечно, я понимал, что никто меня домой отвозить не собирается.

– Макс, а ты ведь водку пил? Не боишься, что гайцы остановят?

– Не остановят! – уверенно возразил он.

Мы вышли на улицу, и Макс привёл к «москвичу» ярко-красного цвета, явно не самой последней модели. Но в наших машинах я разбирался слабо.

Когда я сел на переднее пассажирское сидение, а Макс за руль, он спросил:

– До какого тебе лучше? До «Киевской» или до «Университета»?

– Если не трудно – до «Киевской», доеду до Питерского вокзала, а оттуда – на электричке домой.

– Окей.

Макс вёл машину совершенно спокойно, никого не обгонял, но и не тащился черепахой. Мы выехали на набережную Москвы-реки с белыми теплоходами, которые медленно утюжили серо-стальную воду, оставляя за собой вспененный след. По привычке я считал, что увижу арочный металлический мост над 3-м Транспортным кольцом, но тут вспомнил, что его ещё не построили. Слева стеной выстраивались девятиэтажные кирпичные дома с магазинами на первом этаже. А справа только река, несущая медленно серо-стальные воды, поддёрнутые мелкими барашками волн.

Вот уже показался мост Богдана Хмельницкого, но не тот красавец-пешеходный мост со стеклянной арочной крышей, а старый, металлический железнодорожный. И мне казалось, что моя память мысленно накладывает на эти места матрицу из будущего. Хотя эта матрица становилась все слабее, будто прозрачней и я «забывал» о том, что будет через много-много лет, до которых мне ещё придётся долго жить.

– Ты не против, если я тебе пару песенок подкину? – прервал тишину в салоне Макс.

– С твоим «Фестивалем» выступить?

– Ну да. А ты против? Мне понравилось, как ты под Леннона пел.

– Я рок-музыку люблю, и джаз тоже. Пластинки у меня есть. Я их из Германии привёз, и записи на катушках. И гитара у меня акустическая есть хорошая. Цыганская, с двойным грифом. Но я больше Queen люблю. Битлов как-то не очень.

– Ну ты спец, – одобрительно покачал головой Макс.

Машина, резко свернув, остановилась на парковке, среди таких же «москвичей», «жигулей» и нескольких светло-лимонных такси, около которых курили скучающие шофёра в потёртых кожаных куртках и кепках-восьмиклинках.

Я вылез, размял затёкшие ноги, на мгновение вспомнив, как у меня, 80-летнего старика, раньше в коленях будто по чугунному ядру находилось, а сейчас мускулы мгновенно обрели тонус, а колени – гибкость. Макс тоже вышел из машины, мы попрощались, пожали друг другу руки. Он уселся за руль, хлопнула дверь. Зарычал мотор, и, выпустив клуб вонючего дыма, «москвич» укатил. А я направился к входу в метро рядом с Киевским вокзалом. По площади дефилировали будущие пассажиры, тащили чемоданы, баулы, сумки, уже начинался курортный сезон. С этого вокзала мы ездили в Киев к родственникам, в Одессу, Львов.

Я добрался до «Киевской»-кольцевой, протиснувшись сквозь толпы пассажиров, спешащих на вокзал, и потом доехал до «Комсомольской». Вышел на площадь трёх вокзалов, привычно заметил «исчезновение» универмага «Московский», который появится здесь только в начале 1980-х. И отправился в кассу Ленинградского вокзала, чтобы купить билет на электричку.

Я любил вокзалы больше, чем аэропорты. Здесь особенно чувствуется, что называется «ветер странствий», пропахший отработанным маслом, креозотом, металлом. И ты на какое-то время отвлекаешься от рутины, надоевшего быта. Мне нравилось ездить на электричке именно с этого вокзала, я очень любил Питер, его мосты, архитектуру, музеи и старых петербуржцев, которых можно отличить по тому, как они произносят букву «г» мягко – «четверхь», «верхь», называют подъезд – парадной, бордюр – поребриком. И никогда никуда не спешат, как москвичи.

Я вышел на перрон и заметил, что один электропоезд с открытыми дверьми уже стоит, и туда тянутся пассажиры. Я заскочил в вагон, нашёл местечко у окна на деревянной лавке, и принялся ждать, когда машинист поезда пробормочет что-то невнятное и поезд застучит на стыках рельс.

Ждать пришлось довольно долго, пару раз заглядывали продавцы всякой лабуды – эротических игральных карт, книжек в мягкой обложке, газет, клубники в маленьких продолговатых корзинках. И вот, наконец, поезд тронулся, все быстрее и быстрее набирая ход. Мимо служебных зданий вокзала, и затем мимо потянулись словно нетронутые леса, прерываемые полями, или деревенскими домиками под двускатными крышами.

И вот электричка застучала по рельсам, проложенным по арочному металлическому мосту через канал имени Москвы, и я уже собрался уйти в тамбур, но тут поезд вдруг начал тормозить. Остановился. Из-за чего? Машинист что-то пробурчал по связи, но я не смог разобрать слов. Посидев минут пять, начал терять терпение. Вышел в тамбур, где курили мужики, и мерзкий дым дешёвых сигарет заставил меня закашляться.

– Мужики, не знаете, почему стоим? – спросил я.

– А хрен его знает, – отозвался один, сутулый, с морщинистым лицом мужчина в клетчатой рубашке и потёртых брюках. – Может, скорый пропускаем или кто на рельсы упал.

Наконец, поезд дрогнул, тронулся, все быстрее и быстрее набирая ход, и мы вкатились на станцию. Я выскочил на перрон, и когда поезд, захлопнув двери, унёсся вдаль, на другой стороне я заметил пару милицейских «волг», белый «рафик» скорой помощи и понял, что мужик в электричке, скорее всего, оказался прав. Я быстро перебрался по подземному переходу на другую сторону и застал тот момент, когда двое санитаров заносили в «рафик» носилки с телом, закрытым белой простыней.

И тут кончик простыни сполз. Один из санитаров, дюжий мужик в белой куртке, поправил. Но я смог увидеть лицо погибшего: обезображенное, раздавленное, челюсть вывернута набок. Но этот бугристый шрам, и опавшее веко над глазницей, где раньше был стеклянный глаз. Я узнал этого человека. Михаил Корчагин.

– Гражданин, не стойте здесь. Проходите, – резко скомандовал мент в плаще, в фуражке и одной звёздочкой на погонах.

И только я подумал, что могу сказать, кто тот человек на носилках, но решил не вмешиваться. Придётся ехать в ментовку, давать показания. Терять время не хотелось, и я быстро зашагал к железнодорожному мосту, поднялся по насыпи и направился по тротуару к «Салону для новобрачных», который как раз находился рядом.

Но на мосту не выдержал и остановился, наблюдая сверху, как уехала скорая, а за ней – две лимонного цвета милицейских «Волги». Если нагнали столько ментов, значит, решили, что есть какой-то криминал. Вряд ли Корчагин сам прыгнул под поезд. Но кто его мог отправить на тот свет? Назаров? Или его убрали Штази, чтобы не мешал наблюдать за Отто фон Веделем?

Обуреваемый этими мыслями, я добрел до длинного здания, на котором красовалась вывеска: «Салон для новобрачных». На входе меня встретил мрачный дядька в мешковатой темно-синей форме, но, увидев мои приглашения, пропустил внутрь.

Я прошёлся по отделам, где скучали продавщицы в форменных светло-серых платьях, с высокими причёсками. В обувном – жуткие с деревянной колодкой ботинки фабрики «Скороход», простенькие босоножки на каблуке, в отделе одежды – мужские мешковатые костюмы мышиного цвета. И женские свадебные платья, пожелтевшие от старости. И я уже решил купить только обручальные кольца. Подошёл к ювелирному отделу, рассматривая выставленный на витрине небогатый ассортимент.

Кто-то рядом кашлянул, и я обернулся, увидев рядом полноватую женщину в бордовом костюме, сильно подведённые вытянутые к вискам глаза, оплывший овал лица. От неё исходил аромат явно импортного парфюма: морской бриз со сладковатой цветочной ноткой. Она невероятно любезно улыбалась, показывая золотую коронку на переднем зубе рядом с резцом, что напомнило мне о стоматологе Савине. Как он там? Устроился в Израиле или укатил в Штаты?

– Олег Николаевич, мы очень рады, что вы посетили наш салон. Меня зовут Валентина Николаевна, я заведующая. Пойдёмте со мной. Пожалуйста, – она сделала приглашающий жест.

И я последовал за ней в конец магазина. До двери, скрытой под шторкой. Женщина отодвинула её, открыла дверь, и я вошёл внутрь, сразу окунувшись в густой флёр из запахов настоящей кожи, шерстяных тканей, полированного дерева. В комнатке с огромным напольным зеркалом на стеллажах лежали коробки, на вешалках висели костюмы, платья.

– Присаживайтесь, – сказала она. – Какой у вас размер обуви, Олег Николаевич?

– Сорок пятый.

– Вот, – она сняла с одной из полок коробку с надписью «Salamander A. G.» – Только сегодня привезли, не успели выставить в зал.

Ага, так я и поверил, чтобы эти мужские туфли, что лежали, укрытые папиросной бумагой, стали бы выставлять в общий зал. Я снял свои кроссовки, примерил.

– Настоящая кожа. Производство ФРГ, – объявила заведующая с гордостью, будто сама шила эти крутые шузы. – Как вам?