Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Плохая, хорошая?

– Не знаю, может быть, хорошая, может плохая.

– Дунаевский запретил ставить нам спектакль?

Я налил себе ещё чая, жадно одним глотком вылил в глотку, чуть закашлялся.

– Нет. Он разрешит нам ставить, взять всю музыку, тексты, – объяснил Брутцер. – При одном условии.

– И каком же? – я замер, вглядываясь в его лицо.

– Он хочет, чтобы ты записал эти песни Д’Артаньяна для фильма. Говорит, что твой голос больше подходит Абдулову. Да и поешь ты отлично. Ну что? Согласен?

– Нет. Не согласен. Не буду я отнимать у Боярского его успех.

– Ну какой успех? – раздражённо воскликнул Брутцер. – Что ты так беспокоишься о Боярском? Он тебе сват, брат? Подскочишь на студию, запишешь песни. И всё. Всё! И людям приятно, и тебе приятно.

– А ты уже, небось, согласие за меня дал? Правда, Эдик?

– Нет. Не дал. Знаю, какой ты строптивый. Будешь кричать, бить себя в грудь, – он ухмыльнулся.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 5

Сокровища барыги

Одновременно подъехать за стеклом для тачки и за курткой и мотоботами я не мог. Поэтому решил все-таки поехать вначале к барыге.

После нашего боя ни на жизнь, а на смерть с Шестаковым, репетиция мюзикла пошла своим чередом. Парень оказался прекрасным учителем фехтования, и я с удовольствием наблюдал, как увлечённо машут рапирами пацаны. Девочки, Ксения, Аня и Жанна наблюдали за этими упражнениями, и Шестаков даже дал Ане помахать рапирой, что она с удовольствием и проделала.

Уходить никому не хотелось, особенно парням. Ростик, который играл Атоса, и Аркаша-Арамис так вошли во вкус, что махали клинками, как заправские мушкетёры, хотя по пьесе драться друг с другом им бы не пришлось.

После того, как все выдохлись, и Брутцер объявил репетицию законченной, мы распрощались с нашим новым консультантом. Я закрыл актовый зал и решил доехать все-таки до кинотеатра «Нева» и встретиться этим мужиком, которого даже не знал по имени.

Времени ехать к Марине опять не осталось, поэтому я решил добраться на своей тачке. И попал в самый час пик, народ, набиваясь битком в автобусы, ехал с работы домой. Оранжевые сочленённые «Икарусы», выпуская клубы ядовитого дыма, тащили свои длинные тела по Ленинградке, плотным потоком неслись «Жигули» и «Волги», от бледно-лимонных такси до солидных чёрных «членовозов». Я свернул под мост и выехал на Беломорскую улицу, по которой тоже тянулся довольно плотный поток легковушек, автобусов и фургонов. Припарковал свою тачку рядом со сквером. За которым виднелось здание, отделанное серо-бежевой плиткой.

Столько воспоминаний сразу нахлынуло на меня. В нашем городе было три кинотеатра – самый большой и солидный – «Юбилейный», в нем не только раньше, чем в Москве шли фильмы, но здесь также во время Московских кинофестивалей организовывали показы внеконкурсных картин, которые и закупались потом для проката. Кинотеатр «Нева» таким солидным не выглядел, небольшое приземистое здание, всего пятьсот мест. Но я любил сюда ходить, вдыхать запах деревянных кресел, плёнки.

Здание, к которому я сейчас шёл, уже не существовало в моём времени. Его, как и Дом кино снесли, построили современное из металла и стекла, но я потерял интерес к показам.

Я дошёл до кинотеатра, прошёлся мимо скамеек. На одной сидела пожилая, видимо, семейная пара, на другой – парень с девушкой угощались мороженным, дальше – старичок в коричневом потёртом пальто, несмотря на жаркий день, тяжело опираясь на суковатую палку, размышлял о чём-то своём. Мужик в клетчатой рубашке и темных брюках читал «Советский спорт». Но никого с «Вечёркой» я не обнаружил.

Поднялся по широким каменным ступеням, чтобы рассмотреть киноафиши. Заметил вышедший недавно фильм «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил», в главной роли – Олег Даль. В эпизодической – Боярский играл конокрада, который обманывает Иванушку, притворяется заколдованным конём, чтобы украсть лошадь у наивного парня. Но после рассказа Иванушки, что тот идёт к колдуну ради спасения любимой девушки, у конокрада просыпается совесть, и он возвращает лошадь. И теперь совесть стала мучить меня, после предложения Брутцера исполнить музыкальные номера Д’Артаньяна в фильме Юнгвальда-Хилькевича. Я успокаивал себя лишь тем, что Боярский уже наверняка записал какие-то песни в студии, и худсовет выберет его исполнение, а не моё.

Кроме этого, я увидел афиши к фильмам, которые совершенно ни о чем мне не говорили: «Кугитанская трагедия», студии Туркменфильм, «Мачеха Саманишвили», Грузия-фильм, «На короткой волне», студия Довженко. В 1970е годы в Союзе каждый год выходило на экраны по двести фильмов, часть их них снимались на республиканских студиях. И все они со временем забылись. Мы помним всего сотню фильмов из тысяч, и почему-то считаем, что все наши киноленты были шедеврами. Хотя один фильм с афиши я тут же вспомнил. «Обратная связь», снятая на Ленфильме по прогрессивной пьесе Александра Гельмана. В ролях целое созвездие актёров: Олег Янковский, Михаил Ульянов, Кирилл Лавров, Людмила Гурченко, Игорь Владимиров. Производственная драма, в которой руководство страны снисходительно позволило немножко покритиковать безобразную систему строительства, когда директора строек были вынуждены идти на обман, чтобы добыть стройматериалы и пустить производственный комплекс в срок.

Пройдя туда-сюда вдоль афиш, я уж решил отправиться к мужикам, которые обещали поставить мне заднее ветровое стекло для тачки. Но тут заметил, что среди тех, кто сидел на скамейках нарисовался ещё один мужчина, средних лет, худощавый, с усами и бородкой. Вот у него как раз я и заметил свежий номер «Вечерней Москвы». Я медленно спустился по широким ступенькам, прошёлся опять перед скамейками и, засунув руки в карманы брюк, вальяжно расселся рядом с мужчиной.

– Туманов? – услышал я его шёпот.

– Угу, – отозвался я, не поворачивая головы, уже если играть в шпионов, то до конца.

Мужчина сложил газету вдвое, сунул в карман и скомандовал также тихо:

– Пошли за мной.

Я последовал за ним, и мы так и шли друг за другом. Свернули на улицу, где справа тянулись белые девятиэтажки, утопавшие в густой зелёной листве вымахавших аж до девятого этажа вязов. Напротив них заметил выкрашенную ярко-зелёной краской голубятню, откуда слышалось сонное курлыканье, хлопанье крыльев. Панельные многоэтажки закончились на высотном панельно-блочном сером здании, где на фасаде выделялись огромные противопожарные лоджии.

Мужик дошёл до подъезда, подождал меня. И набрал код домофона, что сразу мне сказало, дом этот не простой, скорее построенный для каких-то больших шишек. Внутри оказался небольшой холл, куда выходили двери, выкрашенные серой матовой краской двух лифтов: пассажирского и грузового.

С шумом и лязгом спустился пассажирский лифт, раскрыл свой зев, впустил в нутро, пропахшее мочой, табаком. И мы начали подниматься.

– Меня Гена зовут, – наконец, представился он. – Надеюсь, ментов ты не привёл? Иначе мои пацаны тебя за это уроют, – предупредил он без злобы, просто как прочитал обязательную формулу.

Мы вышли на лестничную площадку, откуда открывался вид на длинный коридор, куда выходили двери семи квартир. Гена привёл меня к двери одной из них. Боязливо оглянулся, будто считал, что кто-то выскочит сверху или снизу и арестует. И, наконец, открыл дверь.

Я шагнул за ним, ощутив специфический запах кожи, кожзама, нафталина. Удивительно, но в таком шикарном доме – маленькая прихожая, довольно низкий потолок. Напротив – вход в кухню. Но Гена провёл меня в комнату, которая находилась справа. И здесь я ничего особенного не увидел. Вся комната была заставлена высокими до потолка раздвижными шкафами. Никаких сервантов с хрусталём или фарфоровыми финтифлюшками. Никаких ковров на стенах, или хотя бы паласа на полу. Только шкафы.

Хозяин сдвинул одну дверь, и я увидел за ней на вешалках куртки, пальто, плащи, словно на складе магазина одежды. Вытащив на вешалке куртку, аккуратно выложил на кресло, провёл мягко рукой. И рядом положил несколько пар обуви.

– Меряй! – скомандовал он.

А сам уселся в другое кресло, рядом с которым стоял низкий журнальный столик пепельницей, засыпанной окурками. Схватил со столешницы пачку, прикурил и жадно затянулся.

А я тем временем натянул куртку, которую предоставил Гена. И начал рассматривать себя в большое зеркало, встроенное в дверь одного из шкафов.

Барыга не обманул. Куртка выглядела по-настоящему фирменной. Я специально отогнул внешнюю сторону, проверил строчку, ровная, плотная, без узелков, фирменные заклёпки. Мягкая, явно хорошо выделанная кожа. И даже висящий на верёвочке лейбак. И сидела она на мне, как влитая. Даже, если эту куртку шили где-то на Малой Арнаутской в Одессе, сработали на совесть.

– Ну как? – поинтересовался Гена. – Идёт?

– Вполне, – выражать свои истинные чувства я не стал, чтобы у барыги не возникло желание набить побольше цену. – Сколько?

Гена растопырил пятерню правой руки и отогнул указательный на левой, и добавил:

– Если есть чеки, то скину полтинник.

– О! – я поднял бровь, вспомнив, что как раз чек-то у меня имеется. Остался ещё от первых заездов в мотогонках.

Я вытащил бумажник, отсчитал купюру, доложил чек, и выложил на столик перед барыгой. И «хрусты» мгновенно перекочевали в бумажник мужика.

– Теперь выбирай шузы.

Я аккуратно снял куртку, присел на кресло и стал изучать мотоботы с логотипом Alpinestars: высокие чёрные кожаные ботинки с утолщённой подошвой, металлической пластиной спереди и металлической накладкой на носке, пять регулируемых ремешков с застёжками, сзади – наклейка итальянского флага. Я натянул одну пару, встал, попрыгал. И мне показалось, что они мне маловаты. Начал мерить следующую.

– Что пить будешь? – поинтересовался Гена. – Виски, коньяк, ром, текилу? Ну или водку. «Посольская» есть. Коньяк армянский, есть «Наполеон». Ром кубинский, настоящий.

Он перечислял все эти названия элитного алкоголя с видом падишаха, которому все это доставляют бочками.

– Гена, я пить не буду. Я – за рулём, – решил я объяснять своё нежелание пить крепкий алкоголь.

– Ах да, зырил твою тачку. Клёвая. Немчура делала?

– Да. BMW, – небрежно бросил я. – Правда, не очень новая. Но движок нормальный, до двухсот можно разогнаться.

– Вадим балакал, что у тебя крутой мотик есть?

– Есть. Тоже BMW. С аэродинамическим обтекателем.

– Отпад. Ну чего выбрал шузы?

Третья пара мне подошла идеально. Я поскакал на одной ноге, другой, потопал. Выглядели они странно, совсем не так, как современные. Но насколько я помнил, эта компания Alpinastars только-только начала ваять эти ботинки для мотогонщиков.

– Да, вот эти забираю. И куртку.

– За шузы – полкуска.

Торговаться я не стал, просто вытащил несколько купюр, передал ему. Он рассмотрел их на свет, потом сложил все вместе, аккуратно подровнял, и положил в свой бумажник.

– Журнальчики не желаешь посмотреть?

– Какие?

– А какие хочешь? Музыкалка, порнушка, кинишко разное.

– И почём?

– По-разному, сам понимаешь. От четвертака и выше. Нужно? Есть редкие. Если нужно что-то конкретно, то бумага.

«Бумагой» называли вырезки из журналов, я такое покупал потом на горбушке. Зачем отдавать бабло за весь журнал ради маленькой заметки? И я вспомнил о нашей мечте сделать свой собственный журнал, и кивнул. Хотя разбрасываться баблом сейчас перед свадьбой не хотелось, но и показать себя голодранцем, нищебродом казалось неприличным.

Гена вскочил с кресла, вышел и вернулся минуты через две, притащив пачку журналов.

Я уселся в кресло, полистал. В основном «Bravo», журнальчик, больше смахивающий на комикс для подростков. Но иногда там попадались симпатичные фотографии. Несколько прошлогодних американских «Rolling Stone», британских «Melody Maker», «Sounds», «Down Beat» о джазе, «Hit Parader» с физиономиями ливерпульской четвёрки на обложке, «New Musical Express». Все это потом я покупал на горбушке у похожего чувака. Его даже так же звали. Сложив все выбранные музыкальные номера в стопку, ради интереса полистал то, что Гена назвал «порнухой», обычная эротика с картинками голых женщин в довольно плохом качестве.

– А с Мэрилин Монро нет?

– У, с Монро будет зашибись. От стольника и выше. Будешь смотреть?

– Нет. Так спросил. Ради интереса. Музыкальные вот эти возьму, а порнуху – нет. У меня жена красавица, зачем мне эти голые тёлки? – я ухмыльнулся.

– Да, – протянул Гена. – С твоей физиономией тёлки на шею вешаются небось.

Я ничего не ответил. Только сгрёб все журналы и начал засовывать в портфель. Но тут резкая трель разорвала тишину, прокатилась волной по квартире, так что я вздрогнул и едва не выронил всю пачку на пол. Гена вскочил с места, метнулся в прихожую. А тем временем трезвон не прекращался, плюс в дверь начали колотить руками и ногами.

Гена влетел обратно, бледный, как мел, с выпученными глазами и трясущимися губами. Подскочив ко мне, прошипел в лицо:

– Это ты ментов навёл?

– Гена, ты спятил? Если меня здесь с тобой заметут, с работы выгонят. И такие рейды менты готовят неделями.

– Да, это ты прав, – у мужика забегали глаза, он сморщил лоб.

Ринулся к одному из шкафов, отодвинул дверцу, нырнул куда-то в глубину и вытащил свёрток, завёрнутый в газету.

– Сунь в свой портфель, потом отдашь, если меня заметут. Быстрее, мать твою.

Он заметался по комнате, схватил пачку эротических журналов, которые я отложил и тоже сунул мне в руки. И потащил меня в коридор мимо трех закрытых дверей, в другую комнату, поменьше, где почти все пространство занимали шкафы, стеллажи с журналами, книгами, какими-то коробками, и завёрнутыми в промасленную бумагу агрегатами. Гена подскочил к двери на лоджию. Распахнул, вытолкнул меня туда.

– Вот, дуй по лестнице вверх, на крышу. Там отсидись. Если меня заметут, я откуплюсь, но все равно отвезут в ментовку. Потом вернёшь.

Я увидел в конце широкой, длинной лоджии лестницу, которая вела к люку наверху и понял, что это противопожарные выходы. В таких домах их начали делать недавно. Недолго думая, ринулся туда, быстро переставляя ноги, поднялся. И открыл крышку другого люка. Вылез наверх. И также пробежался до следующей лестницы.

Запыхавшись, я оказался на последнем этаже. Бросил взгляд – стоявшие около милицейской «Волги» менты, казались с этой верхотуры игрушечными.

На этом этаже лоджия привела меня к входу на чердак. Быстро поднявшись по металлической лестнице, я попытался приподнять тяжёлый квадратный люк, и он поддался. В те времена выход на крышу не запрещали, не запирали и не вешали амбарных замков.

Оказавшись на крыше, я увидел толстую, выкрашенную жёлтой краской стену, которая окружала с трех сторон будку шахт грузового и пассажирского лифтов. Наверх вела металлическая стремянка, по которой я и забрался. Положил портфель и приник к холодной бетонной поверхности. Но в полной тишине и одиночестве пролежал я недолго. Послышался громкий топот, заскрипела лестница, стук крышки люка. И, чуть приподнявшись на руках, я увидел, как на крыше вывалились трое ментов. Они начали бродить здесь, потом вернулись к главному.

– Никого нет, товарищ майор, – довольно лениво отрапортовал один из них.

Но у меня ёкнуло сердце, подскочило и застучало быстро-быстро, перехватывая дыхание.

– Да, сбёг, зараза. На будке смотрели? – спросил майор глухим баритоном.

И тут же я услышал лязг металлической лестницы, по которой взобрался один из ментов. Я тут же тихо спрыгнул вниз. Распластавшись, спрятался за стенкой одной из вентиляционных шахт. Но мент не стал взбираться дальше. Лишь постояв на верху лестницы, огляделся и спрыгнул вниз.

– Нет. Нет никого, – возвестил он, охладив мой страх.

– Ладно, пошли вниз, – скомандовал майор. – Все равно всю ночь он сидеть здесь не будет. Спуститься. Там мы его и заберём тёпленького.

Меня совсем не устраивала идея сидеть здесь до утра. Марина там и так с ума сходит, что я не вернулся вовремя. А если меня в милицию загребут, то это будет конец всему.

Когда все стихло, я постоял, прислушиваясь к любому шуму. Потом подошёл к той стороне крыше, что выходила на подъезд, и увидел, как барыгу выводят двое ментов и сажают в «воронок». Машина, развернувшись, укатила. Но одна «Волга» так и осталась торчать у подъезда – значит, ждут меня, заразы чёртовы! Как же выбраться? Не могу же я вызвать вертолёт сюда?

Прихватив ставший совершенно неподъёмным портфель, я вернулся на чердак и начал осторожно спускаться пешком. Съезжать на лифте при подобных обстоятельствах – просто самоубийство.

Наконец, я добрался до первого этажа, но спускаться к площадке, куда выходили двери лифтов, не стал. Лишь присел на ступеньки, отдышался. В горле пересохло так, что язык прилип к гортани. Осторожно выглянув, понял, что в подъезде меня поджидают менты. Я видел их фуражки, темно-серые форменные куртки.

С лязгом и грохотом начал спускаться один из лифтов. Менты сразу напряглись, спрятались за стены шахты. И когда створки с шумом отошли, из кабины шагнул парень с длинными темными патлами, высокий, худой, в куртке и широченных вельветовых клёшах. На плече – спортивная сумка с надписью «Олимпиада-80». И тут же попал в объятья милиционеров. Заорал, начал вырываться, а они только этого и ждали. Скрутили беднягу и потащили к выходу.

– За что⁈ Я ничего не сделал! – орал парень, стараясь вырваться.

Но получил по физиономии, один из ментов достал звякнувшие наручники, сковал ему руки сзади и подтолкнул коленом под задницу. Скрипнула дверь, и вся троица вывалилась наружу.

Но всё равно я не стал спускаться и выходить наружу. Вдруг пацан объяснит им, что он не тот, кого они ждут и схватят уже меня? Я присел на ступеньки, обдумывая с досадой, как выбраться из этого дерьма безопасно и быстро?

Вновь раздался грохот спускающегося лифта. Створки распахнулись, и медленно, опираясь на трость, вышел старичок в коричневом пальто. Похожий на того, что сидел тогда на скамейке около кинотеатра.

Обдумывал я посланной судьбой шанс недолго. Подкравшись сзади шандарахнул старичка по голове кулаком. Тот охнул, пустился на пол. Подхватив жертву под мышки, оттащил к батареям. Стащив с него пальто, надел и, захватив палку и портфель, спустился к выходу мимо рядов выкрашенных в светло-охристый цвет почтовых ящичков. Распахнув дверь, вышел. Тяжело опираясь на палку, стал имитировать старческую немощь. Опустив голову и прихрамывая, спустился боком по ступенькам. И не спеша направился мимо ментов. Те даже не обратили внимания на меня. Только один, белобрысый парень с тремя полосками на погонах, обернулся, обвёл равнодушно взглядом с ног до головы, сплюнул. И вновь обернулся к остальным, слушая анекдот, который рассказывал, бурно жестикулируя, его товарищ в звании старлея.

А я также, шаркая ногами, чуть трясся головой, прошёл по улице, дотащился до своей тачки. Там уложил аккуратно пальто, палку. Прыгнул за руль. Положив рядом тяжеленный портфель, завёл мотор и понёсся по Беломорской улице к Ленинградке. Опасливо вглядываясь в зеркало заднего вида, нет ли за мной погони. Но, кажется, все обошлось.

И вот я уже свернул на крутые повороты извилистого и узкого серпантина, который вёл в садоводческий кооператив. Вот и дом. Загнав машину под навес, я вбежал по крыльцу в дом. Открыв дверь, услышал голос Марины. Она напевала арию Сильвы: «Частица черта в нас, в сиянье женских глаз» и сразу стало легче на душе.

– О! Явился не запылился! – Марина вышла мне навстречу в коротком синем халатике, открывавшем её стройные ножки, улыбаясь.

Я бросился к ней, обнял, хотел впиться в губы. Но она отстранила и лукаво произнесла:

– Ну сегодня ты рекорд установил. Приехал не в пять утра и даже не в час ночи, а всего-навсего в десять. Давай раздевайся, мой руки и будешь ужинать. Господи, где ж ты так перепачкался?

– Да понимаешь, Мариночка, выполнял секретное задание. Лазал по вентиляции, подслушивал разные шпионские разговоры.

– Болтунишка! – она щёлкнула меня по носу.

Развернувшись, ушла на кухню, плавно покачивая бёдрами, не демонстративно, а как это делает женщина, знающая цену своему обаянию. И это зажгло во мне такое жгучее желание, что его пришлось остужать под прохладными струйками воды в душе.

На этот раз Марина приготовила вкуснейшую картофельную запеканку с мясом, от аромата которой у меня рот наполнился слюной. И я тут же схватив вилку и нож, разрезал на кусочки и начал жадно есть.

– Проголодался, зайчик? – умильно улыбаясь, Марина подпёрла кулачком щёку, наблюдая, как я поглощаю ее кушанье.

– Да не то слово, – схватив чашку, я сделал несколько глотков. – А ты что, любовные романы стала читать? – я кивнул на раскрытую книжку, которая лежала на краю стола вниз страницами.

– Нет, это пособие по биологии, – объяснила Марина. – Решила вспомнить свою специальность.

– Зачем, Мариночка? Тебе ещё долго не нужно выходить на работу.

– Все равно, не буду же я постоянно дома сиднем сидеть, я так умру со скуки. Возьмёшь меня в свою школу учителем биологии?

– Не возьму, малыш, – ответил я серьёзно. – Семейственность, увы. А так, конечно, взял бы. У нас учительница биологии такая дура. Скучно, пресно вещает по учебнику.

Когда я прикончил последний кусочек запеканки и принялся за десерт, Марина вдруг выпалила:

– О! Забыла тебе сказать. Нам поставили те-ле-фон! – последнее слово она произнесла с гордостью по слогам.

– Серьёзно? – не поверил я.

Она схватила меня за руку и потащила в прихожую. Где я увидел на высокой грубо сколоченной тумбочке телефонный дисковый аппарат кремового цвета.

– Вот. Так что теперь не отвертишься, женишок.

Я поднял трубку и услышал гудки, настоящие.

– Папе нажаловалась, что я гуляю где-то?

– Не жаловалась. Он сам решил. Работает, правда, аппарат для нас только с шести вечера.

– А, с чьей-то конторой распараллелили? – понял я.

– Да, – кивнула Марина. – И до девяти утра. Перекинули провод. Запиши номер.

– Ну вот, посадила меня на короткий поводок, – с шутливой досадой вздохнул я.

– Посадила! А как же иначе? За тобой глаз да глаз нужен! Вдруг ты сбежишь, волчище! – она обняла меня за талию, на миг прижалась. – Наменяешь двухкопеечных монет и будешь мне звонить из автомата. Постоянно! Понял? Ну ладно, кисуля, я пошла спать. Жду тебя, – игриво бросила мне.

И захватив книжку, она убежала, на прощанье чмокнув меня в щёку. А я свалил в раковину всю посуду, вымыл. И тут вспомнил о свёртке, который сунул мне Гена. Решил все-таки посмотреть, что ж такое прятал там барыга? Рядом с нашей спальней я оборудовал кабинет, перетащил туда книги, учебники. Я бросил в нижний ящик письменного стола пачку журналов, что сунул мне Гена. Главное, чтобы Марина не увидел этих голых тёток. А на столешнице выложил это наследие спекулянта. Аккуратно развернул газету и когда увидел содержимое, лицо объяло жаром. Запаянные в целлофан десятки изящных золотых кругляшек с профилем последнего императора – червонцы Николая II, несколько пачек баксов и чеков Внешпосылторга: старые с полосами, и новые без них. В отдельной коробочке – мешочек с золотым песком. Коробки с наручными часами на тяжёлых, видимо, из золота, браслетах, шкатулка с ювелиркой, явно не советской, а старинной: изящная обработка, драгоценные камни – бриллианты, изумруды, рубины. Всё это тянуло не только тыщ на двести, а то и триста, но и на то, о чем обыватели говорили – «намажут лоб зелёнкой». Перед расстрелом. Хотя я прекрасно знал, что во все времена в СССР расстреливали выстрелом в затылок. И именно там у меня шевельнулись волосы, словно пробежала стая блох.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 6

«Конкурс»

– Так, хорошо. Олег, Елена, ещё один дубль, в более романтичном стиле.

Я бросил взгляд на того, кто это сказал, и в душе возникло желание его убить. Мы занимались записью битый третий час, и я ощущал, что мои связки уже на пределе. Ещё чуть-чуть, и я начну хрипеть и сипеть. Единственное, что поддерживало меня – моя партнёрша, очаровательная девушка с огромными глазами и милой улыбкой. Актриса Елена Дриацкая. До этого момента я видел ее только в одном фильме – «Труффальдино из Бергамо», где она играла Клариче – юную девушку, которая была обручена с Федерико Распони, братом Беатриче. Но поскольку тот погиб, Беатриче выдала себя за него. И вот теперь рядом стояла «Клариче» в простой белой блузке и длинной коричневой юбке. И мы пели вместе дуэтом.

Я вздохнул, проглотил ком в горле, и когда услышал: «Фонограмма пошла», Елена запела невероятно нежно и мягко, от чего у меня защекотало в горле:

Констанция: «Десять пуль вам грозят, десять шпаг.»

И я ответил ей, как Д’Артаньян: «Мне страшней вашей хладности знак.»

Констанция: «Вам и скалы грозят, и волна.»

Д’Артаньян: «Мне лишь ваша немилость страшна.»

Мы пели в полутьме, в метре от нас висел экран, на котором проецировалась уже снятая сцена, только без звука. И моей задачей было попасть в артикуляцию губ Абдулова, который играл Д’Артаньяна. Что поначалу мне казалось совершенно невыполнимой задачей. Но потом я как-то освоился, присмотрелся. И с третьего дубля уже смог вполне синхронно спеть.

В этом помещении у стены, рядом с дверью за столом сидело несколько человек: Максим Дунаевский, как композитор, автор текстов Юрий Ряшенцев, сам режиссёр Юнгвальд-Хилькевич, сценарист Марк Розовский, и звукорежиссёр, которого мне представили как Лёню Сорокина. Из-за сумерек, царивших здесь, я с трудом различал их лица, которые освещались лишь лампой, торчащей из стола. Но мне казалось, что у них физиономии мрачные и недовольные. Вначале мне это мешало, а потом я просто отключился от всего и лишь следовал своей милой партнёрши.

На студию я попал совершенно неожиданно. Утром в школу примчалась машина с надписью «Госкино», появился Макс Дунаевский и потащил меня с собой, как я ни сопротивлялся. Ничего не объясняя. Пока ехали, Макс объяснял, что я должен сделать. И когда машина заехала на территорию Мосфильма, я уже настроился на то, что мне придётся побывать в шкуре актёра озвучания.

Макс провёл меня через пропускной пункт без всякого пропуска, только показав свою книжку. И завёл в небольшую комнату, где в конце я увидел отделённый стеклом закуток с натыканными там микрофонами. Я и раньше видел, как делают запись под минусовку, не под живой оркестр, хотя здесь было такое помещение, огромное, где может вполне уместиться целый симфонический оркестр со скрипками, роялем, духовыми, и подиумом для дирижёра. Меня же записывали гораздо скромнее.

Я нацепил мониторные наушники, через которые слышал фонограмму, и спел две песни «Балладу о дружбе» и «На смерть Констанции». Перед кабиной за столом восседал сам Макс, звукорежиссёр и ещё какой-то мужик, возможно, автор сценария.

После этого посещения тон-студии, я жил спокойно и счастливо, не вспоминая о том, что я в этой реальности заменяю голос Боярского, и вот опять меня притащили на студию, где я уже стал петь дуэтом.

Когда мы закончили, я взял ручку Елены, поднёс к своим губам, сказал ей пару комплиментов, и она очень мило, но немного смущённо улыбнулась в ответ. И я стал ждать вердикта судей, которые сидели за столом. Свет зажгли, и я уже смог оценить их физиономии.

– Олег, пойдём поговорим, – ко мне подошёл Максим.

Ни тон его голоса, ни выражение лица мне совершенно не понравились. И я подумал, что все, что я сделал – впустую.

Макс привёл меня в их буфет, усадил за столик. Появилась официантка, немолодая полноватая женщина в голубом форменном платье и ажурном переднике. Макс обернулся к ней, что-то сказал, она исчезла и через пару минут у нас на столе возник графин с какой-то красноватой жидкостью, и на тарелке бутерброды с сырокопчёной колбасой.

– Угощайся, – сказал коротко Макс.

Я взял один бутерброд, налил из графина в стакан, откусил кусочек и запил кисловатой водичкой.

– Ну и что случилось? – задал я мучивший меня вопрос. – Почему у всех были такие лица, словно вы хороните кого-то?

– Проблемка тут возникла нехилая, – объяснил Макс, налил себе из графина, жадно выпил.

– Я так понял, что всё очень плохо. Только зачем было меня тащить сюда?

– Олег, ты не понимаешь. Проблема гораздо глубже. Я тебе объясню. Худсовету поначалу очень понравилось твоё исполнение. Ну как понравилось? Они в восторге были полном. Во-первых, твой голос прекрасно ложится на голос Сашки. Во-вторых, ты вообще хорошо поешь.

– Ты так говоришь, словно некролог читаешь.

– Не перебивай, и так тошно. В общем, все было замечательно. А потом, – он почему-то снизил голос. – Алиса стала требовать, чтобы роль Д’Артаньяна отдали Боярскому.

Я усмехнулся, о чем-то таком я давно подозревал. Во все эти байки о том, что якобы Боярский появился в студии и всех своим видом очаровал, я не очень верил.

– Ну и? Отдавайте роль ему.

– Ты не понимаешь⁈ – прошипел Макс злой коброй. – Нам придётся всё переснимать! И перезаписывать. А денег ни хрена.

– Ну а я-то тут чем могу помочь? Моя роль в этом в чем выражается? Я просто развернусь и уйду. Жаль времени потерянного. У меня сейчас самая горячая пора – готовлю ребят к экзаменам. А вы меня отвлекли.

Максим помолчал, тяжело вздохнул. Сделал призывный жест и через пару минут официантка поставила перед ним стопку с прозрачной жидкостью, которую Дунаевский выпил, и отправил в рот половину бутерброда.

– Не хочешь?

– Я не пью крепкий алкоголь, – ответил я. – От него клетки мозга умирают.

– Ладно. Клетки у него умирают. В общем, Алиса включила там какие-то свои связи, и худсовет вроде как начал вставать на её сторону. Но тут зашёл разговор о бюджете, и возник большой вопрос, кто на это даст ещё денег.

– Макс, я все никак не пойму, к чему ты это клонишь? Я тут при чем?

Этот разговор начал меня утомлять.

– При том, что Лапин, узнав об этом скандале, решил вмешаться.

– Лапин – председатель Гостелерадио?

– Ну да. По его заказу мы эту фильму снимаем. В общем, они решили создать комиссию и выяснить, что тут делать. И на этой комиссии они будут слушать тебя и Боярского. И станут решать, что делать дальше. Ты понимаешь, если оставят тебя, то нам ничего не придётся переснимать и переписывать. А если утвердят Боярского, то придётся все переснимать и всё записывать! Ты можешь представить весь этот ужас?

Я не стал говорить Дунаевскому, что никакого ужаса не вижу и вообще-то мне плевать. А если и в этой реальности получится фильм, который я видел в своём мире, то это будет здорово.

– Ну хорошо. Я представил весь ужас. Дальше что? Вы меня отпустите, наконец?