Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Когда я наконец добрался до столика, мужчина вручил мне тяжеленный кубок.

– Поздравляю, – распорядитель пожал мне руку.

У меня горло перехватило от волнения, и я не мог выдавить ни одного слова. Лишь откашлявшись, я проговорил хрипло, так что даже своего голоса не узнал:

– Спасибо. Я очень ценю.

– А мы ценим, Олег, что ты честно и бескомпромиссно сражался за победу, – к нам подошёл Хозяин гонок и протянул мне пухлый конверт, который я смущённо сунул в карман куртки.

– А… как же Вадик и этот рыжий? – спросил я.

– Они срезали часть трассы, нарушили правила. Они дисквалифицированы. И вот ещё, – Артём Викторович вынул из кармана красную книжицу. – Ты теперь официальный член мотоклуба России, – он протянул мне удостоверение. – Сможешь выступать уже в официальных соревнованиях. Если захочешь, конечно. Поздравляю! – Он протянул мне руку, которую я пожал с удовольствием.

Я стоял на пьедестале, держа в руках кубок, слышал свист, крики, овации собравшихся гонщиков и зрителей и ощущал, как сваливается с меня страшная тяжесть, уходит досада, душевная боль. Но всё то, что я пережил за эти минуты, трудно забыть.

Но тут же на меня нахлынула невероятная эйфория, и я вспомнил, что переместился в эту реальность именно из-за того, чтобы стать мотогонщиком. И вот теперь я достиг всего, чего хотел. Может быть, эти ребята из «Второго шанса» понимали, что только так я смогу исполнить свою заветную мечту? Чёрт возьми, как же мне сейчас было хорошо!

Я уехал с площадки в прекрасном расположении духа, счастливый и радостный. Но то ли темнота на меня подействовала, то ли пустынность и мрачность этой трассы – настроение начало портиться, угасать эйфория. Начал обдумывать, что же мне сказать Марине? Как ей объяснить, почему я не позвонил, почему не предупредил? И с этими мыслями я свернул с почти пустой Ленинградки на серпантин до садоводческого кооператива.

Когда открыл ворота, чтобы ввезти свой мотоцикл, увидел, что Марина стоит в дверях, в халате и наброшенной на плечи тёплой кофте. Смотрит на меня с укором, но все равно в её глазах плещется радость, и это хоть немного сбило моё волнение.

– Мариночка, прости, – выпалил я, когда взлетел на крыльцо и обнял её. – Я звонил, звонил, но никто трубку не брал, – решил соврать я.

– Проходи, тебе повезло, – она вздёрнула насмешливо подбородок.

– Почему это мне повезло? – удивился я.

Закрыл дверь на все замки, запер крестообразным засовом. Наконец освободился от куртки, мотоботов, которые хоть и нравились мне, но ноги в них устали.

– Потому что действительно ты дозвониться бы не смог. У нас кабель какие-то хулиганы перерезали. Будешь ужинать?

– Да нет, я плотно поел уже. Ну, может, чай выпью, в горле пересохло.

– Хорошо.

Она развернулась, ушла на кухню, и я услышал, как она набирает воду в чайник. И отправился в душ, постоял под бьющими по коже прохладными струйками воды.

Когда вылез из ванны, на столе меня уже ждала чашка с душистым чаем, пара бутербродов. Марина села рядом и грустно посмотрела на меня.

– Скажи, Олег, честно, ты ведь не звонил? Ты просто решил соврать, потому что боишься, что я буду ругать тебя?

– Да, я не звонил, – сказал я серьёзно. – Решил принять участие в гонках и не хотел тебя лишний раз нервировать. Чтобы ты не думала, что я там разобьюсь.

– Ты – взрослый человек, – она тяжело вздохнула. – А ведёшь себя как подросток, который тайно от родителей сбегает с уроков, чтобы посмотреть кино. И боится, что ему за это попадёт.

– Я никогда не сбегал с уроков, – с обидой вырвалось у меня. – Учился на отлично и окончил школу с золотой медалью! А универ – с красным дипломом!

– Ты очень умный. Но я прошу тебя, Олег. Куда бы ты ни пошёл, сообщай мне. Я пойму. Какое место ты занял?

– Я победил. Первым пришёл, – сказал я с шутливой гордостью. – А вот мой гонорар за победу.

Я ушёл в прихожую, вытащил конверт. Вернувшись в кухню, я выложил его перед Мариной. У неё брови взлетели, ротик раскрылся. Она недоверчиво покачала головой.

– И сколько здесь?

– Не знаю. Я не считал, – я поднёс чашку к губам, сделал большой глоток чая, откусил кусок бутерброда и начал меланхолично жевать.

Марина осторожно взяла конверт, словно из него могли выползти змеи. Выложила на стол бумажки и стала раскладывать по номиналам. Отложила в сторону два чека для «Берёзки» – я только успел увидеть, что каждый по двести пятьдесят рублей. Потом так же аккуратно всё сложила, что-то шепча про себя.

– Здесь три с половиной тысячи. Это твой выигрыш?

Я кивнул и объяснил с улыбкой:

– Зайчик, я не ограбил сберкассу. Я честно гонял на мотоцикле. И победил. Да и вот, теперь я ещё член мотоклуба России, – я выложил перед ней удостоверение. – Ну как, добытчик я или нет? Хватит этого на первый взнос на кооперативную квартиру?

– Олег, ну что ты, – она мягко взяла мою руку, нежно погладила, из-за чего у меня защекотало в горле и приятная дрожь пробежала по спине. – Ну почему ты чувствуешь себя таким… – она запнулась.

– Нищим?

Она вздохнула с печалью, прикусила верхнюю губу.

– Ради денег не стоит рисковать жизнью, Олег, – наконец сказала она. – Я тебя очень люблю. Просто, потому что ты есть.

– Это хорошо. Только…

– Что? – она бросила на меня напряженный взгляд.

– Я понял. Но скажи мне. Кабель перерезали, или ты просто так сказала?

– Перерезали. Я выходила из дома, увидела, что он висит. Позвонила из автомата отцу. Он сказал, что пришлёт техников, которые всё восстановят.

– Я не думаю, что это хулиганы, – сказал я задумчиво.

– Олег, ну а кто это мог быть? – улыбнулась Марина. – Ну увидели какой-то кабель, решили разрезать.

– Марина, – я сжал ей руку. – Поверь мне. Я беспокоюсь не просто так. Ты не представляешь, сколько у меня врагов, которые бы хотели через тебя отомстить мне.

– Олег, ну ты становишься каким-то болезненно подозрительным. Не надо так!

Я не стал объяснять Марине, насколько я за неё боюсь. Я ощущал, что Марина в опасности, но не мог схватить её в охапку и отвезти насильно к Мельникову. Я смирился.

– Хорошо. Не буду, зайчик.

Когда мы ушли в спальню, я лишь коснулся головой подушки, как провалился в сон и проснулся лишь утром. Открыв глаза, увидел с сожалением, что Марина уже ушла готовить завтрак, и решил заняться зарядкой. Тридцать приседаний, столько же отжиманий от пола. Мускулы начали приятно гудеть, а я ощущал себя бодрым и посвежевшим. После душа сели завтракать с Мариной, она сварила мне невероятно ароматный кофе – очень крепкий, насыщенный с кислинкой, как я любил. Пожарила сырники и положила их целую гору, которую я полил сгущёнкой.

– Марина, а когда придут эти мужики чинить кабель? – задал я интересующий меня вопрос.

– Олег? Какая разница? Ты же в школу опоздаешь.

– Мариночка, какая школа? Сегодня же воскресенье, – улыбнулся я.

– Я помню. Но ты говорил, что у тебя репетиция твоего мюзикла.

– Да, точно. Я совершенно забыл об этом. Видишь, у меня уже начинается склероз. Но мне туда надо к одиннадцати. Так, когда придут телефонисты?

– Сказали, что придут часам к девяти.

– Прекрасно. Позовёшь меня, когда они явятся. Кстати, сырники просто чудо. Во рту тают. Никогда не ел ничего вкуснее.

Она пожала плечами и даже не улыбнулась на мой комплимент. Собрала тарелки, сложила в раковину, начала мыть. Я ушёл в одну из комнат дома, где оборудовал что-то типа небольшой студии – цифровое пианино, магнитофон «Юпитер», усилитель «Бриг-001», акустика, микрофоны. Поставив на пюпитр ноты с музыкой Дунаевского, наиграл пару мелодий. Оказалось, это самое «Скерцо» имеет вполне приличный звук. И не только рояля, как я думал. С помощью специальных кнопок можно было создавать вполне интересные электронные мелодизмы.

Только гитара звучала отвратительно, и я решил записать эту партию отдельно на Страте. Конечно, усилитель я бы предпочёл японский: Kenwood с индикаторами уровня звука, или Pioneer. Но у Брига оказался удивительно мягкий, тёплый, как говорили, «ламповый» звук, хотя никаких ламп в нём, естественно, не было – дискретная схемотехника на транзисторах. Но зато у него оказался вход для винилового проигрывателя. Thorens, который оставил мне Савин, я прицепить не смог. Нужно было спаять для него переходник – входы на всей советской аудиоаппаратуре – DIN пятиштырьковые, совершенно не подходили для западной. Но зато моя старая «Вега» подключилась идеально. Так что я прекрасно мог наложить хоть вальсы Штрауса, хоть мазурки Шопена. Хотя ни то, ни другое к постановке романа французского писателя не подходило. И я подумал, что нужно спросить Полину Комиссарову, какие композиторы были в моде во времена Дюма. Кроме ноктюрнов Клода Дебюсси да опер Жоржа Бизе я почему-то никого не мог вспомнить. И записей их у меня не было.

Увлёкся так, что не заметил, как пробежало время. И только стук в дверь оторвал меня от музицирования.

Пришли двое парней в синих спецовках, с аккуратными чемоданчиками. И я вышел с ними на двор, чтобы посмотреть, как они будут менять кабель. Они притащили целую бухту нового. Заменили полностью. Один из них подошёл ко мне, сказал вежливо, уважительно:

– Хозяин, принимай работу.

Я подошёл к телефону, поднял трубку, услышал гудок.

– Да, всё отлично. А кабель просто повредили? Или кусок вырезали?

Парень поднял удивлённо брови, почесал нос, потом сам задал вопрос:

– А есть разница? Судя по тому, что мы видели, кабель перепилили ножовкой, но не вырезали ничего из него. А что?

– Если бы это ребятня была, то они бы кусок вырезали. Там свинцовая оплётка, пацаны её выдирают, на костре плавят и фигурки делают. Из глины мастерят форму, скажем, в виде пистолета или кастета. Заливают, шлифуют…

– Хм, – ухмыльнулся техник. – Как вы хорошо это знаете. Нет. Ничего никто не вырезал.

– Значит, просто решили повредить. Ясно. Спасибо. Я вам что-то должен за работу?

– Нет, – он покачал отрицательно головой.

Но я все равно вытащил из кармана червонец, отдал ему. И тот не отказался, взял с благодарностью.

Я вернулся к Марине, которая, что-то напевая, убиралась на кухне. Протирала окно. Я ощущал какую-то странную тоску внутри, предчувствие чего-то нехорошего. Уезжать мне очень не хотелось. И я предложил:

– Марина, а давай я отменю к черту эту репетицию, и мы с тобой пойдем куда-нибудь. Скажем, в парк Горького, покатаемся на каруселях, поедим мороженое.

Она обернулась и усмехнулась с печальным видом:

– Олег, какое мороженое, какие карусели? Меня же тошнить начнёт.

– Ах, я забыл, болван, – мне стало неловко, что у меня вылетело из головы, что Марина беременна. – На теплоходе тебя тоже укачает? Ну, может, тогда в кино пойдём?

– В кино? Сидеть полтора часа в душном зале, – она покачала головой с сожалением.

– Да, я понимаю.

– Вот такая я у тебя неудобная жена, – она присела за стол, так и держа в руках тряпочку, которой мыла окно.

– Мариночка, я понимаю твоё состояние. Ну раз такое дело. Тогда поеду в школу. Нужно подготовить фонограммы, потом будет фехтование репетировать. Не хочешь посмотреть? Я тебя отвезу на машине.

– Нет, Олег. Я останусь дома. Куча всяких домашних дел. Постирать надо, полы помыть.

– Только сильно не напрягайся, ничего тяжёлого не таскай. Хорошо?

– Кому ты говоришь, глупыш! – она улыбнулась.

Когда мы прощались в прихожей, я долго держал Марину в объятьях, не хотелось её отпускать. Я гладил её по волосам, прикасался губами к щеке, шее. Она наконец отстранилась сама и с какой-то досадой проронила:

– Олег, ну что ты прощаешься, будто на фронт уходишь. К обеду сможешь приехать?

– Не знаю. Репетиция начнётся часов в одиннадцать, так что вряд ли выберусь.

– Ну тогда я тебе сейчас бутербродов сделаю.

Она выскользнула из моих объятий, будто нашла предлог. Убежала на кухню и минут через пять уже принесла пакетик.

– Я положила тебе сырников, булочек и бутерброды. И вот тебе термос с чаем.

– Зайчик, ты у меня просто ангел, – сказал я, укладывая это богатство в спортивную сумку. – После моего ухода закройся, пожалуйста, на все замки и засов не забудь.

– Зачем? – удивилась она. – Я только на ночь закрываюсь. Я же буду в огороде работать, сорняки полоть, цветы надо полить. Тут же вокруг люди. Олег, ты правда становишься параноиком. Просто мания преследования начинается. Если ты так боишься, можешь мне звонить хоть каждый час и проверять.

– Как звонить? Разве телефон наш не работает с шести вечера?

– Олег! Сегодня выходной! Контора эта не работает. И телефон в полном нашем распоряжении. Не отвертишься теперь, милый! – она игриво щёлкнула меня по носу.

Эти слова Марины заставили меня хотя бы немного успокоиться. Я решил отправиться в школу на её машине. И минут через десять уже подъехал к воротам школы. Пришлось снять замок, вкатить машину во двор. В школе царила гулкая тишина, пустота. Чисто вымытые полы, закрытый спортзал. Я направился к актовому залу. Распахнул дверь и взобрался по ступенькам на сцену. Вывез синтезатор, усилитель, колонки. Те записи, что сделал дома, я решил использовать, но только наложить на них партию гитары. Играл в своё удовольствие, всё больше и больше погружаясь в мир мюзикла. Придумывая свою аранжировку к песням.

За окном послышался шум, голоса, смех. Это напрягло меня. Что за компания идёт сюда? Соскочил со сцены и ринулся к выходу.

Но тут дверь распахнулась и вошёл, пыхтя, Воронин. Тащил здоровенный и, видимо, очень тяжёлый чемодан. А за ухажёром впорхнула, как мотылёк, Ксения в белой блузке в пионах и розах и длинной плиссированной юбке ниже колен.

Парень остановился в проходе, увидев меня, а я с облегчением спросил:

– Это чего? – я кивнул на чемодан. – С Ксенией в свадебное путешествие собрались?

– Ага, – Воронин вытащил платок, вытер мокрое лицо. – Ксюша решила показать вам костюмы, которые она сшила.

За влюблённой парочкой прошла и остальная группа – Эд Брутцер, мой тёзка Олег Шестаков, ученики, которые заняты в спектакле. Кого я не увидел, так это Жанны Емельяновой. Вместо неё пришла ее младшая сестра Катя.

Они шумно и весело начали здороваться со мной. Кто-то уселся в первом ряду, кто-то взбежал на сцену.

А я вынес другой столик из подсобки, и Воронин на него водрузил чемодан. Рядом оказалась Ксения, откинула крышку и начала вынимать костюмы. Один из них подала мне. Я развернул и покачал головой.

– Ксения, да это же потрясающе!

Она улыбнулась, залилась краской, ее глаза замерцали радостью, а Воронин прожёг меня ревнивым взором.

– Наденьте, Олег Николаевич, – предложила Ксения. – Я ещё покопалась в библиотеке и сделала новый костюм для Д’Артаньяна.

– Да, это здорово, – я задумался и тут вспомнил, что мне из Мюнхена прислали отличную кинокамеру. Чёрт возьми, мы же можем снять наш спектакль с этими великолепными костюмами на плёнку!

Я ушёл в гримёрную, переоделся, и, когда вышел, то Ксения захлопала в ладоши, и все обернулись.

– Олег Николаевич! Это отпад! – воскликнул Славка Власов.

– Красотища! – заорал Костя Жданов, высокий, худой, нескладный парень, которого я назначил на роль Ришелье. Я никогда не видел французского кардинала в полный рост, просто взял парня, похожего на Александра Трофимова.

– Хватит глазеть, – бросил я, стараясь скрыть смущение. – Переодевайтесь. Будем проходить сцены.

– Ну, как у вас всё серьёзно, – на сцену прошёл Шестаков. – И аппаратура у вас мощная, – он покачал головой, оглядев синтезатор, магнитофоны.

– А что играть умеешь? – спросил я.

– Не, не умею. Так, бренчу на гитаре. Просто завидую вам по-хорошему.

Я вспомнил, что в фильме Юнгвальда-Хилькевича постановщик фехтования – Владимир Балон – играл де Жюссака. А я совершенно забыл про него. И никого на эту роль не назначил.

– Слушай, Олег, а хочешь в нашем спектакле сыграть?

– И кого? – он взглянул на меня заинтересованно.

– Де Жюссака. А как тебе? Роль небольшая, но всё связано в основном с фехтованием. Это лучший фехтовальщик кардинала Ришелье.

– Враг Д’Артаньяна? – парень задумчиво подёргал подбородок. – Неплохо. Согласен.

– Надо только, чтобы наш костюмер Ксения мерки с тебя сняла и костюм сшила.

– Да не надо. Я чего-нибудь придумаю, – парень махнул рукой. – Мы, знаешь, тоже ведь хотели сделать представление. О мушкетёрах. Только я его на плёнку хотел снять. Ну как фильм. У нас и костюмы есть.

– И я хочу на плёнку снять. У меня хорошая немецкая камера есть. Давай объединим наши усилия? И твои ребята из клуба могут поучаствовать в нашем спектакле. А? Как мушкетёры и гвардейцы в массовке?

– Прекрасная идея!

– Так, болтать хватит, начнём репетировать, – рядом с нами оказался Брутцер, смерил нас суровым взглядом.

– Эд, вот Олег будет играть де Жюссака. Как тебе?

– Я не против. Но вы давайте готовьтесь к репетиции, – он похлопал в ладони. – Будешь сейчас с Шестаковым репетировать. Надеюсь, ты не станешь пытаться его опять убить? Давай, бери шпагу. Ну то есть – рапиру и вперёд. А я тут в сторонке постою, посмотрю.

– Да не волнуйся, Эд, я больше не буду голову терять.

– Да хрен тебя знает. Ты непредсказуемый.

К нам подошёл Шестаков с двумя рапирами. Одну передал мне. Я взял, сделал несколько резких взмахов, со свистом разрезая воздух.

– Скажи, тёзка, действительно такой новичок, как Д’Артаньян мог победить де Жюссака? Или это фантастика?

Шестаков взял рапиру, опустил её концом к полу и серьёзно ответил:

– Мог. Так же, как и ты мог меня заколоть, если бы у тебя в руках была настоящая шпага. Ты дрался на адреналине, непредсказуемо, как слепой крот.

– Слепой крот? – усмехнулся я.

– Скорее всего, в таких случаях оба отправляются на тот свет. И опытный, и новичок.

– Ты меня утешил. Давай начнём, чтобы остальные не уснули.

Шестаков начал мне объяснять основные приёмы:

– Стойка. Ноги расставлены на ширину плеч, ведущая нога выставлена вперёд, замыкающая – под прямым углом к ней. Плечи расслабить. Корпус вполоборота. Чем меньше площадь, которую подставляешь противнику, тем лучше.

– Прямо формула высшей математики. Угол, площадь, – усмехнулся я. – Давай ближе к делу.

– Хорошо. Думаю, что лучше всего освоить зеркальную защиту. То, что делаю я – ты повторяешь зеркально. Оружие перед собой. Кисть свободная, рапира должна как бы продолжать руку. Шаг вперёд, шаг назад, выпад. Защищаешься отбивом и контратакуешь. Давай попробуем.

Всё, что рассказывал Шестаков, мне было понятно. Я сам пользовался этими приёмами, когда использовал телескопическую дубинку. И в голову пришла мысль, что хорошо бы раздобыть такую штуку вновь. Рапиру с собой носить не будешь, а дубинка – идеальное оружие.

Шестаков сделал выпад, а я шагнул прямо на него, жёстко принял удар, увёл его рапиру в сторону. И тут же ринулся в атаку. Мой тёзка сумел отбиться.

– Держим дистанцию! – скомандовал он.

Шестаков начал атаковать, а я изобразил отбойный молоток. Выпад. Блок и тут же я атаковал в другом направлении. Парень, конечно, легко отбивался. Но я, тут же со свистом разрезая воздух, наносил рубящие удары, всё время под разными углами. И мы двигались по сцене, как в танце. То вперёд, то назад. На этот раз я головы не терял, и внимательно следил за всеми финтами нашего учителя фехтования. И мой мозг впитывал эту информацию, как губка, и посылал сигнал моей руке с рапирой, к телу, ногам.

Наконец, Шестаков дал знак прекратить. Только сейчас я ощутил, что рубашка взмокла и прилипла к спине.

– Молодец, Туманов, – сказал Шестаков. – Теперь объясню тебе финальный удар, который Д’Артаньян должен нанести де Жюссаку. Называется «Стрела». Ты молниеносно выбегаешь из стойки и наносишь укол. Смотри.

Он встал в стойку. Подался вперёд и, выбросив вперёд руку, нанёс укол в корпус предполагаемого противника. Я тут же повторил.

Шестаков вдруг охнул, схватившись за плечо, осел на пол. Я бросился к нему. Присел рядом.

Но увидел, как парень весело улыбается.

– Всё в порядке. Это просто финал сцены. Дальше играем.

– Вашу шпагу, сударь! – крикнул я. – Шпагу!

– Мы ещё встретимся, щенок! – крикнул Шестаков и сделал вид, что ломает свою шпагу.

Потом он поднялся, и мы синхронно повернули головы к Брутцеру.

– Ну как? – спросил я, не увидев реакции режиссёра.

– Неплохо. Только столько драться на сцене не надо. Вы слишком увлекаетесь.

– Будет сделано, товарищ маршал! – я приложил руку в воинском приветствии к виску.

– К пустой голове руку не прикладывают, – проворчал он.

Я спустился вниз, уселся на кресло в первом ряду, и достал бутерброд, который дала Марина, впился в него зубами. Запил из термоса и ощутил себя совершенно счастливым. Рядом чуть скрипнуло кресло, в котором развалился Шестаков, разбросал широко ноги, рядом на кресле положил рапиру. Я предложил ему бутерброд, но он отрицательно помахал головой.

Брутцер начал репетировать с другими нашими актёрами, а я решил позвонить Марине. Из учительской бесполезно – закрыто, а ключей у меня нет. Выбрался на улицу и зашагал к телефонной будке, надеясь, что у телефона там не будет срезана трубка.

Но к моей радости, всё оказалось целым, я положил две копейки в монетоприёмник и набрал номер. Но ничего не услышал. Полная тишина. Это выглядело очень странно. Ведь кабель восстановили, с какой стати телефон перестал работать опять?

Я вышел из будки, прикрыв плотно дверь. И глубоко задумался. Нет, конечно, Марина могла возиться на огороде или уйти в спальню и уснуть, поэтому не услышала звонка. Но внутри меня невольно росло беспокойство, всё сильнее и сильнее.

Когда я вернулся в актовый зал, Брутцер встретил меня, стоя в проходе в полном одиночестве.

– Я решил перерыв сделать, отпустить ребят пообедать. Пошли тоже что-нибудь пожрём, а то я голоден, как волк.

– Знаешь, Эд, ты иди в кафе, а я домой сгоняю.

– А, любимой мамочке под крылышко, – ухмыльнулся он. – Ну давай-давай.

Я закрыл дверь, выскочил во двор к машине. И помчался в садоводческий кооператив. Летел стрелой. Когда в зеркало заднего вида заметил, как нагоняет машина ГАИ, испугался, что они остановят меня за превышение скорости, но всё обошлось. Гайцы просто обогнали мою тачку и со страшным рёвом сирены помчались дальше.

Я оставил машину у забора, влетел во двор. И увидел, что дверь в дом открыта. Бросился туда. Закричал: «Марина! Марина!»

Но в ответ – лишь гулкая мёртвая тишина. Я выскочил обратно во двор, обежал дом вокруг. На огороде заметил брошенную лопатку и несколько вырванных сорняков, лежащих кучкой. Может быть, Марина ушла в магазин? Но почему оставила дверь открытой? Сердце уже стучало в бешеном темпе, отдаваясь острой болью в висках.

Я вернулся в прихожую и только сейчас заметил, что на телефонном аппарате сброшена трубка. И на нем белеет записка. Я очень медленно и аккуратно положил трубку на рычаг, уже понимая, что случилось неизбежное. Взял листок. Пара фраз, напечатанных на машинке, заставили меня осесть на пол:

«Твоя Марина у нас. Хочешь её увидеть, приходи к остановке „Родионово“ в полночь. Приходи один. Приведёшь ментов – больше Марину не увидишь никогда».

Обратите внимание – автор очень нуждается в отзывах, а также в лайках, наградах. Это стимулирует писать дальше и верить в свои силы.

Глава 14

Капкан для влюбленных

Кажется, я целую вечность сидел в машине, уронив голову на руль, обдумывая, кто же мог похитить Марину. Пришёл к выводу, что раз эти подонки не потребовали выкуп, они просто заманивают меня в ловушку, чтобы убить и Марину, и меня. Я понимал: обращаться в милицию бесполезно. Что я мог предъявить? Бумажку, напечатанную на машинке? Причём на моей собственной. Я привёз портативную машинку сюда, чтобы печатать статьи для академика Тузовского. Видно, эти уроды вначале хотели оставить записку, написанную от руки, но, обыскав дом, нашли мою машинку, и теперь текст выглядел так, будто я сам его напечатал.

Я прошёлся по комнатам – проверить, не украли ли что-то из дома. Но всё оказалось на местах. Даже конверт с деньгами, которые я выиграл в гонках, так и лежал на холодильнике.

В спальне я нашёл валявшийся на полу учебник по биологии и медицинской генетике. Марина, видно, читала его, когда отдыхала здесь. Следов борьбы я не нашёл. Как они смогли её увезти, я не знал. А расспрашивать соседей не решился. В этом кооперативе я никого не знал. Эх, если бы я мог прикрепить камеру, чтобы увидеть, кто же те мерзавцы, которые решили через Марину отомстить мне!

Я вспомнил о ребятах, которые наверняка ждут меня у актового зала, чтобы продолжить репетировать. Хотя ехать туда мне совершенно не хотелось. Настроение совсем упало, и все мои мысли занимал только вопрос, как спасти любимую девушку и остаться живым.

Но ответственность взяла верх, я завёл мотор и направился обратно к школе.

Действительно, когда оставил тачку во дворе и подошёл к центральному входу, увидел слонявшихся по двое-трое ребят. Брутцера и Шестакова нигде не было. Но когда я оказался около скамеек рядом со школьным стадионом, понял, что парочка сидит там и что-то бурно обсуждает.

Как только все заметили меня, сразу обрадованно заулыбались, замахали руками. И через пару минут вокруг меня образовалась толпа. Услышав шум, наш режиссёр и учитель фехтования тоже подошли.

– Олег, куда ты пропал? – проворчал Брутцер. – Ждём-ждём тебя. Время тоже не казённое.

– Извините, – буркнул я.

Мы вернулись в актовый зал, и Брутцер продолжил репетицию. А я уселся в первом ряду, весь погружённый в свои тоскливые размышления.

– Будем репетировать сцену королевы Анны и короля Людовика XIII, – рокотал профессионально поставленный баритон Брутцера. – На балу. Кто у нас тут участвует? – Он взглянул в текст пьесы. – Попрошу на сцену Эдика Кузьмина и Аню Перфильеву. Олег! Включи фонограмму.

Я вздрогнул, поднял взгляд на режиссёра, который стоял на краю сцены, склонив голову к плечу, и смотрел на меня с каким-то снисходительным недовольством.

Я оттолкнулся от подлокотников, вскочил на сцену. И подошёл к магнитофону. Нажал клавишу. Раздались первые аккорды мелодии.

Аня и Эдик вышли на сцену, а я, поставив новую плёнку на магнитофон, нажал клавишу. Отошёл вглубь сцены, встав рядом с Брутцером.

Платье, которое сшила Ксения для королевы Анны, выглядело потрясающе: пышная юбка и лиф из тёмно-синей ткани, с вшитыми по краям крупными белыми бусинками, стоячий ажурный воротник. И на плече подвески – пришитые к бежевым атласным лентам крупные плоские стекляшки, которые сверкали, словно настоящие алмазы. Костюм Эдика выглядел попроще – бежевый колет из плотного материала, смахивающего на кожу, бордовые просторные брюки и ажурный воротник, скрывавший плечи. Но всё равно смотрелись они вместе действительно шикарно. И у меня промелькнула мысль, что наши костюмы выглядят лучше, чем в фильме Юнгвальда-Хилькевича.

Аня, вскинув горделиво головку, начала петь песню Королевы, когда она выходит во всём своём блеске с подвесками на плече:

Я доказала, что чиста пред мужем,

Я Вам верна, увы, а Вы… а Вы… а Вы…

А Вы подвластны сплетникам досужим –

Позор для короля! Позор для короля!

Вот так вот! Voilà!

Конечно, Аня пела совсем в иной манере, чем Фрейндлих: более звонко, вызывающе, даже вульгарно, похоже на то, как она исполняла зонги Люси в «Трёхгрошовой опере». Но всё равно это неприятно напомнило, как на совещании с Лапиным Алиса Бруновна унизила меня: «Туманову не хватает темперамента». Больно кольнула досада.

– Чего ты такой кислый? – поинтересовался Брутцер, бросив на меня взгляд. – По-моему, спела Перфильева вполне достойно. Сильный голос королеве не нужен.

– Да нет, Эд, Аня хорошо поёт. То, что нужно. Так, не обращай внимания.

– Спал, что ли, плохо? Или на своём мотоцикле гонял? – Он с подозрением взглянул на меня.

– Эд, ну какое тебе дело? – довольно грубо бросил я. – Гонял я или нет?

– До меня слухи дошли, что на МКАД прошедшей ночью был какой-то заезд мотоциклистов. Один разбился. Я про тебя подумал.

– Эд, я участвовал. И победил. Первым пришёл. Устраивает это тебя?

– Ну ты и дурень, – пробурчал Брутцер. – Как мальчишка гоняешь по ночам. Уже остепениться тебе нужно.

– Обязательно остепенюсь. Когда мне лет девяносто стукнет.

Он бросил на меня взгляд, скривился, но, видимо, сдержал обиду.

– Давай пройдём сцену дуэта с Констанцией, – предложил он.

Он позвал Ксению на сцену, и она тут же вспорхнула туда и с улыбкой встала рядом со мной.

– Ксюша, а ты свой наряд не надела? – поинтересовался Брутцер.

– Ой, правда! – девушка кинулась к чемодану, где лежали костюмы, вытащила пакет и убежала в подсобку, где мы оборудовали гримёрную.

Вышла уже в довольно скромном платье: длинная юбка в складку из тёмно-синей ткани в голубую полоску, совсем не такая пышная, как у королевы Анны, из такого же материала лиф. Что её роднило с образом Констанции из фильма Хилькевича, так это бежевого цвета плащ с капюшоном.

– Вам не нравится, Олег Николаевич? – спросила с явным огорчением.

– Нравится. Только я думал, ты сошьёшь более роскошное.

– Ну что вы, Констанция же не аристократка – жена галантерейщика. Буржуазная мода.

– Да, Ксюша, – встрял Брутцер. – Олег Николаевич ни хрена не разбирается. А ты выглядишь великолепно.

Я попытался царапнуть режиссёра злым взглядом, но тот лишь саркастически хмыкнул.

– Олег, что ты на меня уставился как Ленин на буржуазию? Фонограмму включай и начинай петь дуэтом с Ксюшей.

Мы спели первый куплет вместе, потом Ксения начала новый:

«Королева одна – жертва злобной молвы. Помогите же, юный мой лев!»

И я должен был спеть фразу, которую прекрасно помнил, поскольку Д’Артаньян её постоянно повторял. Но почему-то споткнулся и замешкался, фонограмма перешла уже к фразе Ксении, и Брутцер заорал:

– Стоп! Стоп! Олег, ты спишь, что ли? Где твоя реплика⁈

Я встал с колен, на которых стоял перед Ксенией, отряхнул брюки. И прикрыл глаза, потёр лицо руками. Мне ничего не хотелось делать, не хотелось думать ни о чём – ни о песнях, ни о фонограммах. У меня всё плыло перед глазами не от усталости, а от мысли, которой неотступно мозг терзал меня: «Что мне делать? Как спасти Марину?»

– Да что с тобой такое? – Брутцер вышел передо мной, вглядываясь так пристально, словно пытался считать мои мысли.

– Эд, я не могу. Давайте что-нибудь другое репетировать.

И поймал удивлённый и встревоженный взгляд Ксении.

– Вот! Я тебе говорил! Не надо на мотоцикле гонять по ночам! Теперь у тебя уже сил нет даже пару фраз исполнить!

– Да пошёл ты!.. – вдруг вырвалось у меня.

Я сбежал со сцены, прошагал по проходу и выскочил в фойе. Меня душили слёзы, и я поднимал лицо кверху, чтобы они не вылились, не показали мою слабость.

Хлопнула дверь, выбежала Ксения. Подскочила ко мне, заглянула в лицо и отшатнулась.

– Что с вами, Олег Николаевич? Что случилось?

– Ничего, Ксения. Ничего. Иди репетируй.

Я развернулся и почти бегом направился в туалет. И только вошёл туда, как тут же нахлынули воспоминания: вот так же я рыдал в кабинке для учителей, когда Марина ушла от меня. Почему всё это повторяется? Словно этой реальности доставляет удовольствие мучить меня.