Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– Спасибо большое, Саша. По гроб жизни буду обязан.

– Кхм. Не надо тут про гробы. Ладно? В общем, жду твой кагал в нашем доме. Я побегу, а то мне ещё надо у нашего Мрака Анатольевича досняться. И в Одессу сгонять. К Хилькевичу.

– На пробы «Мушкетёров»?

– Зачем? Меня утвердили на главную роль, – сказал он с явной гордостью. – Мы уже второй месяц снимаем.

– На Д’Артаньяна? – выдохнул я, не поверив своим ушам.

– Ну да. Я же мастер спорта по фехтованию и школу верховой езды закончил.

– Со своей женой играешь?

Повисла пауза на мгновение, потом Александр переспросил:

– С чего ты взял? Я с Ирой у Мрака Анатольевича играю. В «Обыкновенном чуде». Ира Принцессу играет. А в «Мушкетёрах» Констанцию играет Женя Симонова. А почему ты интересуешься? Читал об этом?

Дзинь. Все мои мысли рассыпались, как осколки брошенной на пол хрустальной вазы. Какое-то время я никак не мог их собрать вместе. Я осознавал, что попал в альтернативную реальность, но что этот мир так отличается от того, откуда я прибыл, представить не мог.

– Да мы тут, – начал я осипшим голосом, но потом откашлялся. – С моими ребятами тоже этот мюзикл поставить решили. В школьном нашем театре. Костюмы сшили. Я музыку записываю.

– О! Так ты в конкуренты набиваешься. Небось тоже Д’Артаньяна будешь играть? А?

– Ну да. Я хотел Атоса, но там песен много. А кто будет петь за тебя?

– Не знаю. Хилькевич сказал, что Боярский будет. Он и в «Обыкновенном чуде» спел.

Перед моим мысленным взором пронеслись, как табун взбесившихся жеребцов, сцены с песнями, которые пел Боярский в фильме Юнгвальда-Хилькевича. И представил, что играть будет Абдулов, а за кадром будет петь Боярский, как в «Труффальдино из Бергамо» и меня пронзил настоящий ужас.

Когда услышал короткие гудки в трубке, аккуратно повесил ее на рычаг и решил пойти все-таки пообедать. Времени до следующего урока оставалось немного, но я надеялся, что успею перекусить. Почти бегом проскочил по коридору, взлетел на третий этаж, к столовой учительской. Толкнув дверь, погрузился в аромат свежей сдобы, жареного мяса, цыплят. И сразу рот наполнился слюной, так что стало больно.

– Олег Николаевич! – девушка-раздатчица обрадовалась мне, как родному. – Наконец вы пришли. У нас сегодня ваш любимый борщ.

– Да-да, Лилечка, пожалуйста, полную порцию, сметаны. И ваших чудесных булочек. И гуляш с картошкой. Очень голоден. А кофе есть?

– Есть, Олег Николаевич. Зерновой. Только дорого очень, – она немного смутилась, словно наценка на кофе шла ей в карман.

– Ничего, Лилечка, я заплачу.

Девушка с той же улыбкой на милом круглом личике быстро выставила мне глубокую тарелку с рубиновой жидкостью, в которой плавал огромный кусок мяса, а рядом целый айсберг сметаны. Я достал портмоне, чтобы расплатиться, и краем глаза зацепил фото Марины в пластиковом кармашке, и тёплая волна залила душу, заставив забиться сердце сильнее. И все неприятности – драка около обсерватории, претензии этой мерзкой бабы – мамаши Макара Дубинина растворились в нахлынувшей на меня нежности.

– Восемьдесят копеек, – сказала раздатчица.

Я выложил рубль и объяснил:

– Сдачи не надо.

Отнёс поднос с едой на столик у окна, вынул портмоне, открыл фото Марины, ощущая, как у меня все дрожит от мысли, что через пару часов я вернусь домой, услышу ее голос, в моих руках будет трепетать от желания ее нежное тело. Прикрыл глаза и мечтательно все это представил.

И тут скрипнул стул, и кто-то опустился рядом со мной. Я с неудовольствием открыл глаза и увидел загадочно улыбающегося Брутцера.

– Эд, чего случилось? Ты сказал, что репетиция будет завтра.

– Ну кое-чего изменилось. У нас гости. Очень важные.

Брутцера мне хотелось послать куда подальше вместе с его незваными гостями.

– Что сам Леонид Ильич пожаловал? – поинтересовался я.

– Лучше, – ухмыльнулся Брутцер и чуть повёл глазами в сторону входа.

Я бросил взгляд и едва не поперхнулся куском мяса, который не успел проглотить. Там стояло двое мужчин, которых издалека можно было принять за братьев: оба с длинными черными волосами, усами. Только один в джинсах, тёмно-синем пиджаке, белой рубашке, а второй в брюках, чёрной рубашке с раскрытым воротом, и в солнцезащитных очках, что в помещении выглядело, словно парень косил под шпиона.

– Ну и зачем они прикатили? – спросил я.

– Они здесь в Москве вокал пишут для фильма о мушкетёрах. И я Максу дал кассету с твоими куплетами. Ему понравилось, и он решил тебя послушать живьём. Ну а Мишу Боярского притащил с собой. Он же будет петь в фильме за кадром.

Да уж, за кадром. Я подумал, может, у меня есть шанс уговорить Макса отдать роль Д’Артаньяна все-таки Боярскому, раз здесь, в альтернативной реальности, произошёл сбой?

– Эд, мне только ещё два урока надо провести.

– Ничего, мы подождём. Ты давай, доедай свой обед. Учи детишек. А мы пойдём тут в кафе, выпьем, закусим, поговорим по душам. Ты ведь все равно не пьёшь.

Последнюю фразу он сказал с сожалением и даже с жалостью.

– Только сильно не напивайтесь, – отозвался я.

Брутцер растянул губы в улыбке:

– Ну, в общем, ждём тебя возле актового зала. Приходи.

Он уже встал, поправил пиджак и хотел уйти, но я, вспомнив кое-что, схватил его за рукав, притянул:

– Эд, не свисти нигде, что у нас Боярский, – вполголоса предупредил. – Иначе полшколы сбежится за автографами.

– С чего это? – удивился Брутцер.

– Отстал ты от жизни, чувачок. Боярский – кумир юных девушек.

Режиссёр непонимающе пожал плечами, оставив меня, зашагал к двум мужчинам, что-то сказал им, оба гостя развернулись, и Брутцер обнял их обоих за плечи, и они ушли.

Я провёл два урока на автомате, в восьмом объяснял билеты к экзаменам, в девятом – лишь материал по учебнику. Показывал опыты на приборах, которые соорудил, но всё это машинально, бездумно, как робот. Ребята, кажется, замечали это, но вели себя, как обычно.

С облегчением я услышал звонок, на доске написал домашнее задание, подчеркнул двумя жирными чертами. Схватив свой портфель, вышел из класса и почти бегом направился к актовому залу. Но настроение у меня сразу упало. Я никого там не увидел. Может, курят? Выскочил на крыльцо в жаркий ещё не остывший вечерний воздух. Ноздри защекотало ароматом цветущих лип и цветов. И только сейчас за разросшимися кустами, покрытыми мелкими фиолетовыми цветочками, узрел три темнеющих фигуры на трибуне перед стадионом. Вокруг по дорожке бегали ребята в спортивных костюмах под руководством нашего толстяка-физрука.

Брутцер, что-то активно жестикулируя, объяснял своим гостям. Я слышал хрипловатый говорок Боярского, который, чуть гундося, пару раз что-то напел. Потом опять полился профессиональный выверенный баритон Брутцера.

Я подошёл ближе, не привлекая внимания. Но Эд услышал мои шаги, сделал знак остальным. Они обернулись.

– Ну что, закончил учить своих оболтусов? – спросил с насмешкой Брутцер.

– Закончил. Закончил.

Они выбрались с трибун, подошли ко мне. И только сейчас я заметил, что оба наши гостя совсем небольшого роста, на полголовы ниже меня. Особенно поразил меня Михаил. Магия кинематографа. После «Собаки на сене», где актёр играл вместе с Тереховой, которая едва ему до плеча доставала, я считал, что актёр внушительного роста, а оказалось… Нет, это не разочаровало меня, лишь напомнило о Фрэнке Синатре. Тот тоже был небольшого роста, и быстро облысел. Стал носить шляпу даже в студии. И это повторилось у Михаила.

Когда подошли к закрытой двери в актовый зал, я достал связку ключей, вставил в замочную скважину. Повернул, и, не вынимая, набрал код.

– У вас там чего, золото Форт Нокса? – спросил с явной иронией Боярский.

– Аппаратура дорогая, пару раз свистнуть хотели, – объяснил я.

– Аппаратура? – не поверил Михаил. – Балалайки, деревянные ложки расписные?

Я остановился, улыбнувшись, ответил:

– Гитары Фендер, обычная и бас. Плюс синтезатор, усилок, барабанная установка югославская, студийный японский катушечный магнитофон, микрофоны.

– Ну ты, мужик, даёшь, Фендер у него есть. Ты хоть Фендер в глаза видел? Он как «жигуль» стоит.

Спорить я не стал, лишь вытащив ключи, опустил в карман. Толкнул дверь, щёлкнул выключателем. С грохотом начали опускаться тяжёлые жалюзи на окнах.

Я закрыл дверь, зашагал к сцене, на двери подсобки тоже набрал код. Выкатил на сцену махину усилителя, катушечный магнитофон, динамики, подключил провода. И только потом вынес футляр с гитарой. Открыл и повесил себе на плечо на ремне.

У Боярского с лица сползла ироничная улыбка, он подошёл ближе ко мне, наклонился, бросил взгляд на гриф гитары, где сияла надпись «Stratocaster».

– Где достал? – в конце у него голос сорвался.

– Нашей школе одна высокопоставленная дама подарила.

– И какая же?

– Галина Леонидовна ему подарила.

К нам на сцену подошёл Брутцер, присел на банкетку перед синтезатором, и тут же сдал мой секрет.

– Дочка самого? – Лицо у Боярского вытянулось, отвисла челюсть и глаза округлились.

Вздохнув, я решил все объяснить:

– Я встретил Галину Леонидовну в 200-й секции ГУМа, мы там закупались материалами для спектакля. Она была с цыганом. С Буряца. Он выпендриваться начал. Я пару куплетов спел ему назло. Галине Леонидовне понравилось. Она расспросила нас, что мы тут покупаем. Я сказал – для мюзикла.

– Ну вот так прямо спел пару куплетов, и Галочка расщедрилась, одарила Стратом?

Я сжал челюсти до хруста, провёл пальцами по струнам, подтянул колки и объяснил:

– Буряца предложил с ним соревноваться. Один куплет я пою что-то цыганское. Один – он. Кто продолжить не сумеет, тот проиграл. Он проиграл.

– Ты дораскажи, что Буряца от злости свою гитарку о пол раскрошил, – вторгся в наш разговор Брутцер.

– Ну что, господа хорошие, мы музон прослушивать будем? – к нам подошёл Максим Дунаевский. – Мишель, у нас времени в обрез. Завтра запись в студии. Выспаться надо. Ты в курсе?

– В курсе, в курсе, Макс. Но ты посмотри, какая у них гитара! Ты такую можешь достать?

Макс бросил взгляд, покачал отрицательно головой, но, кажется, вид моего инструмента его не очень удивил.

– Что спеть? – поинтересовался я.

– Давай все подряд, – предложил Боярский.

Я снял гитару, аккуратно положил рядом с синтезатором, согнал с банкетки Брутцера и уселся сам. Включил мульти-режим, и, с силой нажимая клавиши, спел «Песню о дружбе», особенно усиливая припев:

Когда твой друг в крови , a-la guerre comma a-la guerre

Когда твой друг в крови, будь рядом до конца.

Но другом не зови, на войне так на войне

Но другом не зови, ни труса, ни лжеца.

Когда сыграл последний аккорд, ощутил, что стал весь мокрым, вытащил платок, чтобы вытереть лицо. Но увидел физиономии наших гостей.

– Ну у тебя и голосище, – покачал головой Максим с восхищением. – Прямо оперный. Учился где?

– В музыкальной школе, по классу рояля и гитары. А так петь – нет. Любитель.

В голове пронеслась мысль, что я сейчас не просто в альтернативной реальности, я зацикливаю петлю времени – исполняю песню в том стиле, в котором Боярский её исполнит, но он этой песни ещё не спел.Чем мне отомстит Время за то, что нарушил его ход?

– Остряк-самоучка, – чуть гундося, подытожил Боярский. – Давай мы с тобой вместе споем. Вот ту, которую хором надо петь. Текст есть у тебя?

Я прикрыл глаза, понимая, о чем он говорит. О ненавидимой всеми фибрами моей души «Песни мушкетёров», которая стала невероятно популярной после премьеры телефильма. И потом надоедливо звучала много-много лет отовсюду, заканчивая любой концерт по заявкам на радио или на ТВ. Меня тошнило от неё. Но отказать я не мог.

Я взял клавир, перелистнул и передал актёру. Он просмотрел и вновь взглянул на меня:

– Ну играй, Моцарт.

Я начал первым:

Пора-пора-порадуемся

на своём веку

Красавице и кубку,

счастливому клинку!

Михаил подтянулся ко второму куплету, и мы уже пели дуэтом, хотя мне приходилось солировать. Исполнял он не так ярко и сильно, как в телефильме – там ведь все-таки звучала фонограмма. В студии можно подтянуть, усилить голос.

Максим слушал все это с мрачным выражением на физиономии, дёргал себя за усы, чесал затылок. Похоже, он остался недоволен нашим исполнением. И когда мы закончили, я бросил на него взгляд:

– Макс, что-то не так?

– Да нет, хорошо всё, – отозвался он, и повернув лицо к стоявшему рядом Боярскому, добавил: – Мишель, вот так примерно и надо петь. Понял, да?

Тот задумчиво кивнул.

А я разрывался в своих раздумьях, как намекнуть Дунаевскому, что будет лучше, если роль Д’Артаньяна отдадут Боярскому. И в то же время меня неотступно мучила совесть – Абдулов достал мне билеты на суперпопулярные спектакли Ленкома, а я хочу лишить его звёздной роли. Это подлость. Но Сашка не сможет сыграть так, как Михаил. Не хватит темперамента, азарта, желания. Чёрт!

Мы спели с Боярским «Две капли сверкнут, сверкнут на дне», или как она будет называться «Песня про клопов», из-за того, что наш народ, не зная французского, не сможет понять, что слова «пуркуа па» означает «Почему бы нет». И я уже подумал, что гости уйдут. Но тут Боярский, положив руки на синтезатор, спросил:

– А ты что-то ещё сможешь сбацать? Ну битлов, к примеру? Знаешь таких?

Я знал, что Боярский – страстный фанат «Битлз», для него это священный Грааль. Собрал все их записи, гитары. В конце 1980-х сделал поэтический спектакль о них, где пел их песни. Но в то же время это напомнило мне «концерт с петлёй на шее» в доме прокурора Решетова. Нахлынули мрачные воспоминания, затопили душу, и я уже хотел отказаться, но сыграла ревность, что ли, и я небрежно обронил:

– Знаю, конечно.

– А! – обрадовался Михаил. – Сбацай на Фендере что-нибудь. Интересно, как звучать будет.

Я встал из-за синтезатора. Надев ремень гитары на плечо, вышел к микрофону.

– Что спеть?

– А что знаешь!

Я заиграл, добавляя в примитивные три аккорда свои мелодизмы, импровизируя, но спел, старательно подражая Леннону:

Yesterday, all my troubles seemed so far away

Now it looks as though they’re here to stay

Oh, I believe in yesterday

Но впечатления почему-то моё исполнение не произвело. Боярский мрачно взглянул на меня и обронил:

– Плохо.

– Что не так? – с обидой вырвалось у меня.

– Всё не так, – выпалил Михаил.

Я ощутил себя уязвлённым. Нет, я понимал, что любитель, пою так себе. И почему я должен услышать комплименты от профессионала? Но все равно досада куснула змеёй.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 3

Жажда свободы

– Так что не так? – повторил я вопрос.

– Ты играешь и поёшь лучше Леннона, а надо, как он, – объяснил Боярский. – Это классика, понимаешь?

– Не понимаю. Пою, как умею.

Я уже решил снять гитару с плеча и закончить это дурацкое шоу. Но Боярский остановил меня и улыбнулся в усы своей фирменной улыбкой.

– Ты не обижайся, мужик. Поёшь ты отлично. Давай вместе с тобой что-нибудь сбацаем. Вот эту.

Он заголосил, коверкая слова:

Эз ай райт зыс ˈлетэ,

Сенд май лав ту ю,

Рыˈмембэ зэт айл ˈолуэйз,

Би ын лав уыз ю.

Но я узнал эту песню, она называлась «P. S. I love you», с таким же названием была у Синатры, но с другим текстом и музыкой. Она очень нравилась мне, в отличие от песни битлов. Но я начал драть струны гитары аккордами. И со второго куплета подхватил вместе с актёром. И мы с ним вместе так и орали перед микрофоном. А когда закончили, Михаил вдруг расхохотался, чуть приседая. Похлопал меня по плечу. Судя по его раскрасневшейся физиономии, алкоголь, выпитый вместе с Брутцером, ударил актёру в голову.

Оттянулись мы, конечно, классно, но, когда я бросил взгляд на часы, меня словно окатили ледяной водой – представил, как волнуется Марина, что меня до сих пор нет.

– Всё, мужики, – сказал я твёрдо. – Мне домой пора. Жена волноваться будет.

– Жена у него. Мы сейчас ещё тут в бар пойдём, добавим, – предложил Максим заплетающимся языком, который хоть и не участвовал в шоу, но явно остался доволен этим импровизированным концертом. – Обмоем твоё выступление.

– Наш музыкант водку не пьёт, – встрял Брутцер.

– Не пьёшь водку? – на лице Михаила возникло по-детски обиженное выражение, он сморщился. – Ты чего больной что ли? Врачи запретили? Ну так мне тоже запретили. А я пью. И ты должен, – он хлопнул меня по плечу.

– Я здоровый, – выдал я. – Я за рулём.

– О! – воскликнул Максим. – У тебя и тачка имеется? Подбрось нас? Сможешь? А то ты один среди нас трезвый.

Я кивнул, хотя уже был готов выплеснуть желание послать всю эту компашку далеко и подальше, и отправиться домой. Но спорить не стал. Занёс все инструменты в подсобку, закрыл, поставив новый код. И то же самое проделал с актовым залом. И мы все вместе вывалились на крыльцо в ночь. Прохладный ветер остудил голову. Чуть покачиваясь, они последовали за мной, и я привёл их во двор к BMW.

– Это твоя тачка⁈ Мать моя женщина! – захлебнулся восторгом Михаил. – Макс, ты видел? Нет, ты видел, какая у нашего учителя имеется тачка! Бэ-Эм-Вэ!

Качая головой, он обошёл машину, рассмотрел со всех сторон.

– Это не моя, жены. Загружайтесь, мужики. Мне домой надо. Жена волнуется. Эдик, ты с ними поедешь?

– Конечно, – отозвался Брутцер, залезая на переднее пассажирское сидение.

– Куда едем? – спросил я, оглянувшись назад, где устроились Макс и Михаил.

– Ну куда, куда? Едем в Дом кино. Там ресторация ещё работает, – объяснил Дунаевский, совершенно забыв о том, что им нужно выспаться перед записью в студии. – Знаешь, где это?

– Знаю. Я там бывал.

– О! Ты смотри, Мишель. Этот учитель был уже в кабаке Дома кино. Эх, отсталые мы с тобой люди.

– Да я вообще петербургский провинциал, – проворчал Боярский.

Я завёл мотор, выехал на Юбилейный проспект с панельными девятиэтажками, оттуда на Ленинградку, пролетел мост через темнеющий внизу канал имени Москвы. Слева мелькнула длинная махина магазина «Ленинград» с высокими витринами, в которых отражался свет фонарей. Что-то кольнуло внутри, когда вспомнил, что здесь работала моя жена, которую зарезали, а меня обвинили в ее смерти.

Помчался дальше. Изящной неоновой вязью отсвечивали названия магазинов «Продукты», «Галантерея», «Самоцветы». По волоколамскому туннелю выехал на широкий Ленинградский проспект, по обеим сторонам которого громоздились здания в стиле сталинского ампира, залитые мертвенно-голубым светом люминесцентных ламп уличных фонарей. Всё выглядело декорациями не снятого ещё фильма. Москва вымерла, только изредка мелькали фургоны с полустёртыми надписями «Хлеб», «Молоко», да бледно-лимонные «такси» с зелёным огоньком напоминали о том, как Боярский лет через десять споёт: «Зеленоглазое такси, притормози, притормози, ты отвези меня туда, где буду счастлив я всегда».

– Ну ты, мать твою, гонщик, – то ли с одобрением, то ли с досадой выпалил Боярский. – Ты не сильно-то гони, а то гаишники остановят.

Да, я вспомнил, что езжу на этой машине без доверенности от Марины, а мы с ней даже не женаты ещё, так что выглядело бы так, что я угнал эту тачку. И я сбросил скорость до шестидесяти.

Наконец, я свернул на Большую Грузинскую и докатил до здания, издалека напоминающего белый куб с черной отметиной. Мы все выгрузились из машины. И я решил попрощаться. Пожал руку Дунаевскому и подошёл к Михаилу, но он как-то странно поводил усами, как кот Матвей из новогодней сказки, и злобно проворчал:

– Мужик, ты мне на глаза не попадайся больше.

– Это почему? – я ощутил себя уязвлённым.

Но Боярский вдруг расхохотался, приседая. Похлопал меня по плечу.

– Хорошо поешь, зараза. Максу больше понравилось, чем моё пение.

Но я не воспринял его слова всерьёз, подошёл ближе и вполголоса сказал:

– Убеди Дунаевского, что ты должен играть Д’Артаньяна, а не Абдулов.

– Да ты что? – искренне удивился Михаил. – Они уже второй месяц снимают.

– Ну ничего, переснимут.

– Ты дурак, что ли? У них там бюджет с гулькин нос. Да и Сашка как лихой кавалерист в седле держится, а я как куль с дерьмом.

– Да научишься!

На миг возникла пауза, потом Боярский оглядел меня с ног до головы, чуть наклонив голову вбок, поинтересовался:

– А чего так хочешь, чтобы я играл?

Что я мог ему ответить? Что в моём времени никто не представляет, чтобы Д’Артаньяна играл кто-то другой? Что, не сыграв эту роль, Боярский потеряет половину своей популярности. И фильм станет совсем иным. Чем-то мне это напомнило историю из сериала «Доктор Кто», где Доктор рассказывает, как фанат Бетховена изобретает машину времени, захватив ноты его музыки, решает вернуться в прошлое и взять автограф у знаменитого композитора. Но, оказавшись в том времени, с ужасом обнаруживает, что никакого Бетховена не существует. Но ему приходит в голову идея – у него есть все произведения Бетховена, и он сам становится композитором. Но вопрос состоит в том – кто же написал музыку Бетховена?

– Ты лучше подходишь, это твоя роль.

Михаил скривился, хлопнул меня по плечу и начал подниматься вслед Дунаевскому и Брутцеру. Я понаблюдал, как они исчезают за стеклянными дверьми, и отправился к своей тачке. Залез за руль, ощущая себя отвратительно. Если Боярский расскажет Сашке, что я пытался его заменить, он не простит мне этого. Я стал предателем.

Я отправился домой, но решил свернуть на бетонку, проехать, чтобы хоть немного подготовиться к будущей гонке. Хотя гонял я здесь много раз. И уже после того, как шоссе расширили, залили асфальтом. Но сейчас я проносился, несмотря на хорошую подвеску, которая позволяла машине ехать очень плавно и мягко, все равно швы между плитами я ощущал.

Выехал на Ленинградку и помчался к той дороге, которая вела в садоводческий кооператив. Крутой серпантин плохо освещался, лишь тусклыми фонарями, подвешенными на заборе, что ограждал реликтовый лес. Пришлось сбросить скорость, чтобы на резком повороте не слететь куда-то в овраг. И вот наконец впереди показались заборы, а за ними – аккуратные дома под двухскатными крышами.

Загнав машину под навес, я открыл дверь своим ключом и тихо скользнул внутрь. Прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Марина приготовила опять гуляш с картошкой, и я с вожделением стал ждать, когда он подогреется. Вытащил пакетик с кофе, но потом передумал, просто сыпанул в кружку чая и заварил кипятком.

И тут взгляд мой зацепил белеющий кусочек бумажки, приставленный к сахарнице. Схватил его, пробежал глазами, и ноги ослабели, так что пришлось плюхнуться на табуретку. Очередной удар для меня. Текст поражал краткостью: «Мне надоело тебя ждать. Я ухожу. Марина». Есть сразу расхотелось, и я лишь закрыл лицо рукой.

Но тут скрипнула дверь, я опустил руку и увидел Марину, которая стояла в проёме двери. Одетая в короткий синий халатик, густые волнистые волосы собраны в пучок, взбиваясь короной над припухшим от сна личиком. Смотрела на меня осуждающе, так что я сник совсем под ее взглядом.

Я бросился к ней, подтащил к себе, прижался щекой к ее животу. Она погладила меня по макушке. И я взглянул в ее лицо вопросительно. Она мягко высвободилась, отошла к плите, взяла ложку и помешала в скворчащей сковородке картошку с мясом.

– Олег, ты не приходишь домой одну ночь, на вторую являешься в час ночи. Что я должна думать об этом?

Я вскочил к ней, обнял сзади, поцеловал в шею. Покачал в объятьях, как ребёнка. Стал объяснять.

– Мариночка, я той ночью настраивал телескоп. Потом на меня хулиганы напали. В общем, ехать к тебе я не смог. А в эту. Ты не представляешь, как я хотел к тебе приехать. Но Брутцер притащил Дунаевского и Боярского…

Она повернулась ко мне, взглянула в глаза, и я заметил, что они припухли сильнее, чем от сна.

– Ты что, плакала?

– Я стояла у окна и рыдала, что мой жених пропал.

– Марина, я не мог тебе позвонить, здесь нет телефона!

Она взяла сковородку, поставила на подставку и выложила картошку с мясом на тарелку. Рядом поставила чашку, достала хлеб, приборы. И я бездумно наблюдал, как ее руки изящно и красиво скользят в воздухе. Я уселся за стол, она опустилась напротив меня и также с печалью посмотрела.

– Ну рассказывай дальше.

– Ну, я говорил тебе, мы ставим в школе мюзикл «Три мушкетёра», ну а Брутцер познакомился с композитором Дунаевским. Дал послушать ему мои записи. И он приехал к нам в школу, чтобы услышать меня живьём.

Марина вздохнула, прикрыла глаза и обронила:

– Олег, какой Дунаевский? Он умер больше двадцати лет назад.

– Это сын его. Максим. Он тоже талантливый композитор. Очень. Он руководит московским мюзик-холлом. Он написал музыку к постановке «Мушкетёров», которую мы ставим сейчас! И Максиму понравилось, как я пел! Даже больше, чем как пел Боярский!

– Кто такой Боярский?

Я замер с вилкой с наколотым кусочком мяса и воззрился на девушку, не понимая, шутит она или говорит всерьёз.

– Это актёр и певец из Ленинграда. Очень популярный. Он играет в театре имени Ленсовета.

– Я впервые слышу его имя.

– Он играл Теодоро в «Собаке на сене», – уже совсем упавшим голосом объяснил я. – Волка в «Маме». Он будет петь в «Трех мушкетёрах» за Д’Артаньяна. Мы с ним несколько песен спели. Потом я их отвёз в Дом кино…

– Ты отвёз этих людей в двенадцать ночи в кинотеатр? Зачем?

– Там ресторан. Они… ну, в общем, решили добавить. Выпить, закусить. Я один был трезвый, отвёз их. И сразу рванул к тебе.

Я вдруг с невыносимой горечью ощутил, что границы моей свободы стремительно сжимаются, оставляя мне все меньше и меньше возможностей, словно я оказался в клетке, как пойманный дикий зверь. Когда мы поженимся, я вообще не смогу позволить себе оторваться где-то ночью. И у меня сразу упало настроение. Я положил кусочек мяса в рот и начал молча жевать.

Но, похоже, Марина поняла мои чувства, положила свою руку на мою, сжала.

– Олег, я понимаю, что ты мужчина, которому нужна свобода. Но я волнуюсь, понимаешь? Особенно сейчас, – она на миг прижала ладонь к своему лицу, отняла.

– Марина, я понимаю. Но я не мог тебя предупредить. Здесь нет телефона. Если ты будешь жить в моей квартире, там телефон есть. Но ведь здесь тебе лучше. Свежий воздух, вдали от городского шума, – я сжал ее руки в своих.

И голову начала сверлить мысль, чёрт возьми, как плохо без смартфона! Если бы я мог позвонить Марине, предупредить, что задерживаюсь. Не было бы этих припухших от слез глаз, упрёков, обиды. Может быть, сделать эту чёртову мобильную связь здесь? Устройство мобильника я знаю, поставить сотовые станции. Вот только как получить разрешение комитета на подобное?

– Я прошу тебя понять. Если я где-то задержался, не значит, что я гуляю, просто очень занят. У меня столько дел навалилось. Экзамены, последний звонок, обсерватория.

Я уж не стал говорить девушке, что на мне висит, как дамоклов меч военное прошлое Назарова, которое нужно каким-то образом прояснить. А ещё эти шпионские дела: Штази, БНД, КГБ. За эту молодость и яркую жизнь мне приходилось платить огромную цену.

– Я понимаю, – она слабо улыбнулась. – Что ты вот такой, и тебя не изменишь. Я привыкну.

А я почему-то вспомнил о том, что с моей женой Людкой было проще. Я мог не приходить домой несколько дней, и ее это не волновало. Не надо было отпрашиваться, мучиться мыслью, что жена переживает. Я ощущал себя свободным, как ветер, мог поехать в любое место, вернуться, когда захочу. Что изменилось? Рядом девушка, которую я люблю, и это почему-то делает меня не свободным, тяготит меня. Эта мысль даже напугала меня. Вместе мы преодолели столько препятствий, пока шли друг к другу. И вот мы вместе, но эта любовь заковала мои ноги в цепи, навесила на них чугунные ядра.

В таких мерзких раздумьях я доел ужин, принял душ. И отправился в спальню. Марина уже легла, и я, как только залез под одеяло, ощутил запах ее тела, прижался к ней. И несмотря на усталость, жгучее желание вновь обрушилось на меня, как цунами, сконцентрировалось в паху. Я начал медленно, потом все энергичней целовать Марину. Она развернулась ко мне, обняла за шею.

Но все закончилось слишком быстро. Почти три бессонных ночи дали о себе знать со страшной силой. Я утолил свою жажду, но Марина вряд ли получила хоть какое-то удовольствие. А я просто провалился в сон, словно в глубокий колодец. И так не выныривал из него до тех пор, пока не ощутил, что кто-то с силой трясёт меня за плечо.

Открыл глаза, и чуть зажмурился, настолько ярко и сильно били лучи солнца. Надо мной склонилось встревоженное лицо Марины, бледное, со сжатыми в линию губами. Заметив, что я проснулся, она отпустила моё плечо, опустилась рядом, и я видел, как тяжело вздымается ее грудь.

– Олег, ты так напугал меня, – выдохнула она, наконец. – По будильнику не проснулся, весь какой-то белый. Трясу тебя, а ты не реагируешь, словно мёртвый. И такой холодный.

– Марина, у меня бывает такое, – я присел на кровати, нашёл сброшенные на пол трусы, надел.

Попытался её притянуть к себе, поцеловать в шею. Но она совсем не реагировала на мои ласки, на моё желание.

– Ты какой-то просто не от мира сего.

И насколько я не от мира сего, Марина даже представить не могла.

– Вот такой я особенный, – я все-таки обнял ее, потискал, чтобы хоть немного развеселить.

Но она мягко высвободилась, оправила халатик.

– Я приготовила завтрак, приходи.

Я отправился в ванну, согрел воду газовой колонкой, с удовольствием постоял под струйками воды, мысленно возвращаясь к своим раздумьям. Марина хорошо готовит, но в нашей школьной столовой еда ничем не хуже. Стирка? Благодаря усилиям моей жены Люды, в моей квартире имелась отличная стиральная машина. И здесь у Савина тоже – «Бош». Что ещё? Продукты, уборка. Я со всем этим мог справиться сам. Для этого совсем не нужно жениться. Так что остаётся? Любовь и наш общий ребёнок. Лишь это грело душу и скрепляло наши отношения. Но надолго ли?

– Я боюсь тебя спрашивать, – осторожно начала Марина, когда мы сели завтракать. – Когда ты сегодня вернёшься домой.

– У меня сегодня обычный рабочий день. Хотя…

Я вдруг вспомнил, что хотел съездить за мотоботами к тому барыге, которого сосватал Вадим. Но что там может пойти не так? Куплю и сразу домой отчалю.

– Ну и что у тебя опять? – Марина улыбнулась, сделала глоток из чашечки с кофе, вздохнула. – Не держи в себе. Покайся, грешник!

– Каюсь, – я подхватил ее шутливый приказ. – Наверно, после работы сгоняю к одному товарищу, хочу купить там специальные ботинки для езды на мотоцикле. Для защиты, – объяснил я, стараясь не чувствовать себя униженным, будто отпрашивался у родителей, чтобы пойти на футбол или в кино.

– Тебе нужны специальные ботинки для езды на мотоцикле? – вздохнула Марина, взглянув на меня с какой-то материнской жалостью. – А то, что ты можешь разбиться и оставить меня соломенной вдовой, ты не думал?

– Зайка моя! – воскликнул я с жаром, мягко сжал ее руку в своей, погладил. – Я езжу на мотоцикле почти двадцать лет. И очень, очень осторожно.