Текст книги "Солнечный щит (ЛП)"

Автор книги: Эмили Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

– Отдохни. Я скоро вернусь, – он вдохнул и пошел к двери. Когда он вышел, я выдохнул.

– Прости, Элоиз. Я поступил глупо, – я махнул на столик. – Тебе что-нибудь нужно? Выпить? Я могу нагреть чайник…

Она убрала платок от губ.

– Ладно, значит, нас обвинили в шантаже?

Моя рука замерла по пути к чайнику.

– Эм, что?

– Скорее. Мне нужны ответы, если мы хотим хоть что-то сделать, – она шептала с хрипом. – Кто кого шантажирует?

– Твой папа сказал тебе отдохнуть.

– Папа… – начала она и вдохнула, прижимая ладонь к груди. Она кашлянула. – Я не пойду против папы. Если он думает, что нам нужно уйти, мы уедем. Но это случится не раньше завтрашнего утра, так что у нас мало времени, но немного есть.

– Времени на что? Что можно сделать меньше, чем за двенадцать часов, когда ты и с кровати встать не можешь?

– Не многое, потому ты будешь работать больше всего. Для тебя эта ночь может быть долгой. Готов?

– Не знаю, – с опаской сказал я, думая о своих поражениях, надеясь, что она не попросит делать что-то без нее. – На что я соглашаюсь?

– Сначала ответь на мои вопросы, – она опустила голову на подушку, под глазами собрались тени, но она выглядела решительно. – Расскажи о шантаже.

Быстро и с неохотой из-за упрека Ро до этого я поведал ей, что узнал во время Квални Ан-Орра. Угрозы, переданные Фалой, возможная связь с ашоки, гнев Яно во время встречи.

– Он хочет отправить солдат в Феринно, – сказал я. – Говорит, чтобы убрать бандитов, но я уверен, что это для поиска ашоки. Но солдаты за границей…

– Будут поводом защитных действий Алькоро, – прошептала Элоиз. – И это скажется на всем Востоке, может начать войну, что будет самым большим напряжением в Восточном альянсе с его основания, – она закашлялась в платок и потерла грудь. – Хорошо. Первым делом нужно очистить наше имя – мы не можем уехать, оставив его с мнением, что мы стоим за всем. Это только приведет к тому, чем мы не можем управлять.

– Я попробовал на Бакконсо, но он не дал мне даже начать.

Она нахмурилась, но не успела ответить, у окна раздался стук. Мы оба вздрогнули.

– Что это было? – спросила она.

Мой желудок сжался.

– Птица, – я встал и прошел к окну, посмотрел вниз, на выступе лежало маленькое тело, голова была свернута, как и у тех у основания замка. Я стал поворачиваться к Элоиз, но замер, заметив мелкое движение в воздухе. Птица разбила стекло? Трещин не было. Я с интересом отодвинул штору. Главное окно было из одного куска стекла, но где шторы скрывали края, куски были менее прозрачными, и они были по паре дюймов шириной.

В углу окна, где рама встречалась со стеной, одна узкая панель была выбита, и это скрывала плотная штора. Я нахмурился – внутри не было осколков, но штора была мокрой, стекла там не было какое-то время. Я склонился к стеклу и посмотрел на подоконник снаружи, пытаясь разглядеть осколки там.

На подоконнике не было стекла, но там была маленькая миска, полная дождевой воды. В углу окна она была защищена от погоды снаружи. Я растерянно склонился ближе.

И увидел сотни личинок комаров, извивающихся в воде.

Я выпрямился так быстро, что штора натянулась. Мои пальцы проникли в брешь в окне – панель не была разбита, ее намеренно вытащили. Я столкнул миску с подоконника. Она полетела, расплескивая зараженную воду.

– Что ты делаешь? – спросила Элоиз.

Я застыл, сжимая штору. Я слабо дышал.

– Элоиз, – сказал я. – Ты знала, что тут не хватает части стекла?

– Нет. Оно разбито?

– Оно… будто вытащено. Осколков нет.

Я слышал по ее голосу, что она хмурилась.

– В этом нет смысла.

Я сглотнул.

– Там… снаружи была маленькая миска с водой. С комарами в ней.

За мной было тихо. Молчание затянулось, наполнило комнату, полное потрясения. Я повернулся к ней. Ее лицо было напряженным, на лбу появились морщины.

Она подвинулась на подушках. Она сцепила ладони. Молчание длилось еще пару секунд.

– Что ж, – сказала она.

– Думаешь… это кто-то тут оставил? – спросил я.

– Вариантов мало, – сухо ответила она.

Мы снова притихли.

– Хотя это ненадежный способ заразить меня, – сказала она. – Просто надеяться, что зараженный комар пролетит внутрь. Почему просто не дать мне яд?

Я указал на окно.

– Но это точно не случайно получилось.

Она поджала губы, но ничего не говорила. Она пригладила одеяло на коленях.

– Не говори папе, – сказала она. – Он уже решил уехать, и если он начнет обвинять двор Моквайи в том, что меня намеренно заразили лихорадкой, он будет выглядеть как дурак, а то и станет мишенью. Я скажу ему, когда мы уедем. До этого держи дверь на замке, хорошо?

– А Яно? – спросил я.

Она покачала головой.

– Похоже, придется написать ему и надеяться, что это убедит его не лезть в Феринно. Я думала послать тебя к его двери, но если в замке враг, это плохая идея.

Я повернулся к окну, надеясь скрыть разочарование. Я снова посмотрел на птицу на подоконнике. Яно шантажировали, но не мы. Элоиз заразили, но мы не знали, кто, и при этом подозрительная смерть ашоки нависла над двором, меняя волну дипломатии, руша альянсы. Если бы Яно провел поиски, не угрожая войной на Востоке и тревожа не тех людей при дворе… Если бы только у нас был тот, кому можно было доверять, кто точно не лез в этот бардак в политике.

Я посмотрел на птицу, узнал узор на перьях, черно-белые и желтые. Птица была западной, не нашей, но я помнил ее по каньону вокруг университета. У нее была приятная песнь. Луговой трупиал.

Жаворонок.

Разум выпалил сразу несколько обрывков.

Пленник в Феринно. Странное нападение. Подтвержденное нападение на карету Кольма, день езды в другую сторону, и все примерно в одно время.

Желание кому-то доверять.

Я узнал кое-что важное – ее имя. Ларк.

Я отклонился от окна, сердце колотилось.

– Мне нужно поговорить с Яно, – быстро сказал я, глядя на дождь.

– Принеси мне пергамент. Я включу в письмо твои слова, если хочешь.

– Нет, – сказал я. – Это не нужно писать. Я хочу поговорить с ним лично.

– Веран, если кто-то намеренно сломал окно и впустил комаров, то не стоит тебе поднимать шум накануне нашего отбытия.

– Я могу сделать это без ведома двора, – я пытался быстро соврать. – Сегодня… вечеринка на одной из террас. Я могу поговорить с ним там.

– Лично?

– Да.

Я ощущал затылком ее взгляд.

– Это не будет… рискованным?

– Конечно, нет. Ты знаешь правила моего папы.

– И я знаю, что ты ходил по деревьям вчера и шпионил за чужестранным принцем. Повернись и скажи мне в лицо, что не будешь глупо рисковать.

Я повернулся, стараясь убрать эмоции с лица. Я серьезно поднял руку.

– Клянусь честью разведчика, что не буду глупо рисковать.

Она прищурилась, хмурясь.

– Хорошо, – она звучала так, словно не верила мне, и я повернулся к двери как можно спокойнее.

– Я пойду собираться, – сказала я. – Для пути домой.

Она не ответила. Я ощущал ее взгляд, пока не покинул комнату. В коридоре я глубоко и с дрожью вдохнул.

Я не соврал ей. Я не стану глупо рисковать.

Это было необходимо.

И я не был разведчиком.

18

Тамзин

Моя кнопка стала погибать. Острие затупилось, стало скругленным. Я пыталась заточить его об стену, но глина просто осыпалась. Я стала вместо этого снимать второй металлический обруч с ведра. После борьбы с ним и ругательств я смогла вытащить вторую кнопку. Она высвободилась из дерева, новая и крепкая, с острым концом.

Я прошла к двери и начала следующую букву.

Н

А

Й

19

Ларк

У Розы была лихорадка.

После катастрофы с телегой она то страдала от боли, то впадала в ступор, ее кожа была обжигающей. Седж почти не отходил от нее. Он менял повязки на ее колене дважды в день, то поднимал ее ногу, то давал ране дышать. Край почернел, на нем засохла сукровица, кровь не переставала течь.

Лила тоже заботилась о Розе, протирала ее лоб, лила воду ей в рот, помогала менять повязки под ней, когда они пачкались. Ее лицо часто выражало холодное презрение раньше, но теперь его искажала тревога. Она могла любить Розу.

Я взбежала по склону к травянистому оврагу у основания Трех линий. Крыс бежал за мной, он хромал после стычки с волами, но уже ходил нормально. С моего кулака свисал тощий заяц, единственная добыча из наших ближайших ловушек сегодня. Похлебка будет с жестким мясом, но кости станут хорошим бульоном для Розы и малышей. Я пошла бы дальше к реке, но боялась надолго бросать остальных в лагере. Я в тысячный раз за час выдохнула, перестав задерживать дыхание.

Я закинула вязанку на плечо. Я бы не пошла к оврагу этим утром, но топор остался в той сосне, и нам нужен был хворост, а в половине мили от лагеря все было вычищено. Я не стала брать вола за одним из тополей у реки, хотя бы пока что. Даже если я думала, что могла надолго покинуть лагерь, другие не могли мне помочь. Седж не мог бросить Рощу. А Сайф… горевал по Пиклу. Они были почти одного возраста, дружили годами. Теперь он бродил по лагерю, как призрак, делал то, что я просила, в тумане и тишине. Я не знала, смог бы он сосредоточиться на подъеме дерева, или он просто ходил бы рядом с нами. Я не успела сесть с ним и поговорить о произошедшем, потому что старалась собрать припасы для лагеря и заботилась о новом члене.

Молл.

Я не знала, как ее звали на самом деле, она не произнесла ни слова после прибытия. Ни разу. Мы назвали ее так из-за четырех букв, напечатанных на ее грязном мешке, наверное, начало от «Моллин. Мельницы». Она не разлучалась с мешком – мы с Лилой осторожно сняли его, когда мыли ее, но когда попытались убрать его, она прижала его к груди и не отпускала. Я спросила у нее, могли ли мы звать ее так, как написано на мешке. Она не ответила, сидела и дрожала, как сосна от ветра.

Мы надели на нее запасную рубаху Пикла – она свисала с нее как палатка. Она была маленькой, не такой хрупкой, как Уит, но еще меньше. Ее большие глаза были зелеными на круглом лице с медной кожей. Кто-то срезал когда-то ее темно-каштановые волосы, но они отросли и неровно свисали до подбородка. Она могла быть из Пароа, и от этого мне стало хуже. Если Сиприян был далеко, Пароа был будто на луне. И она была маленькой, могла и не помнить семью или родное место. Если она вообще заговорит с нами.

Я знала, что она могла говорить, хотя бы немного, она делала это во сне – бубнила и плакала. Но она не отвечала на вопросы, откуда она, что помнила, была ли голодна. И мы заботились о ней, как о Розе – давали бульон и кукурузную кашу, лили воду в ее рот. Я пыталась взять ее с собой пару раз, чтобы отвести к луже или к лошадям, хотя бы к костру, но она впивалась в старый матрац Пикла. И я оставила ее, попросил Уит проверить, нужна ли ей вода, не написала ли она на одеяло. Я заметила, что она дрожала меньше, когда Крыс сидел рядом с ней, но он скулил, если я уходила без него. Потому я бежала по склону оврага, тревожась, что нужно было скорее вернуться в лагерь. Крыс бежал со мной.

Я поднялась из оврага и увидела Андраса на камне рядом с пасущимся волом. Он пока следил за животными. У нас было на одну лошадь меньше – пришлось пристрелить бедную лошадь Пикла. Мул Сайфа, Сорняк, наверное, выживет, но не сможет какое-то время носить грузы. Мы забрали оставшегося вола, чтобы доставить пострадавшую группу к каньону и увезти что-нибудь из обломков телеги. Мы потеряли мой арбалет – осталось только два, если считать арбалет Розы. Мы забрали снаряды, хотя у одного из стражей были слишком длинные для наших арбалетов, а их были сломаны в драке. Мы смогли забрать посох Пикла и несколько металлических кусков от телеги, но без лошади и Сорняка мы не могли брать что-нибудь еще. Мы убрали Пикла и другие тела в кабинку телеги. Не было времени долго прощаться. Роза уже то теряла сознание, то приходила в себя. Я отогнала всех от телеги, пристрелила раненого вола и подожгла обломки. Они загорелись, отмечая мое поражение.

Я смотрела, как Андрас погнал вола вверх по склону. Я не знала, что делать со зверем. Он мог нести грузы, но пока я не спущусь к тополям, нести ему было нечего. Я могла продать его в Пасуле, если доберусь туда, но это заняло бы дни, и мне нужно было кого-то взять с собой. Это был бы Сайф, и в лагере осталась бы только одна лошадь.

Андрас поднимался по склону за волом, а потом он споткнулся об горку гравия. Я прикусила губу. Он не видел меня. Его зрение ухудшалось, напоминая, что Сиприян был не в той же стороне, что и Пасул. Если я сомневалась, что могла потратить день на поездку на запад с волом, то месяц ехать на восток было просто невозможно.

Я ускорилась.

Я хотела рухнуть и закричать, но не было времени.

20

Веран

Яно медленно двигался во тьме, нашел ручку на лампе. Он включил ее, и стало видно его бледное лицо. Он вздохнул и отцепил яркую накидку, бросил ее на диван и опустился на кресло у камина.

– Это она? – спросил я.

Он вскрикнул и вскочил с кресла, сбив столик. Книга и чернильница взлетели. И вдруг красивая рапира, которая всегда была на его поясе, оказалась направленной на мою грудь, и он держал ее уверенно.

Он знал, как ее использовать.

Я поднял руки.

Он смотрел в тусклом свете.

– Ты! Что ты… как ты сюда попал?

Я отошел к дивану у окна в паре дюймах от него, чтобы рапира оказалась дальше от моего сердца.

– Я прошел по балконам.

– До ближайшего три этажа!

Я указал на пол.

– На каждом этаже есть выступ, чтобы слуги чистили стекло. Одна из лестниц тянется мимо вашего балкона.

– Но идет дождь!

– Да.

Он опомнился и разозлился.

– У меня есть стражи.

– Я бросил камень, – он смотрел на рапиру. – Стражница пошла проверить шум. Я проник мимо.

– Все мои двери закрыты.

– Я могу его взломать, – сказал я. Дядя Элоиз, Арлен, показывал нам это до того, как нам исполнилось десять. Я проникал так в комнату с припасами для разведчиков, чтобы брать вещи для пути в лес.

– Выметайся, – прорычал он. – Пока тебя не арестовали и не выслали, – он опустил ладонь на рапиру, чтобы она не дрожала, собирался пронзить мое сердце. А потом он стал настороженным. – Что ты сказал сначала?

Я поднял маленький рисунок углем, похожий на портрет. Хоть и грубый, рисунок изображал женщину с почти идеально круглым лицом, ее длинные волосы были заплетены в замысловатый пучок, украшенный драгоценными камнями. У нее был маленький нос и маленькие круглые губы, и она смотрела краем глаза на художника, словно знала то, что не знал он.

– Где ты это взял? – с паникой в голосе спросил Яно.

– Стояло у кувшина с водой на столике у твоей кровати, – сказал я.

Он встряхнулся.

– Выметайся! – повторил он, кончик рапиры задел мою брошь-светлячка. – Уходи и больше не говори со мной.

Я опустил рисунок, пытаясь убедить себя, что он не убьет меня. Мои нервы мне не верили.

– Яно, прошлая ашоки не умерла при нападении на карету, да? Она где-то, живая. И кто-то шантажирует тебя ее безопасностью.

Он застыл, кончик рапиры и его ладонь впервые задрожали. Он нахмурился.

– И откуда ты это знаешь? – спросил он.

– Я проследил за тобой с кедра во время Квални Ан-Орра, – сказал я. Я решил, что правда была тут лучше. – Я слышал ваш разговор с госпожой Фалой.

Он помрачнел.

– Ты шпионил за мной.

– Ты шпионил за мной, – отметил я.

Его гнев стал смятением.

– Когда?

– Ты говорил мне в первый день моконси, что твои люди следят за нами.

Смятение вскоре сменилось пониманием.

– О. Точно.

Я приподнял бровь.

– Или это была просто угроза?

– Ну… – он растерялся на миг, а потом вспомнил о гневе. Он поправил хватку на рапире. – Даже так, не важно – ты только что признался, что подслушивал мои дела.

– Мне нужно было что-то делать – иначе мы с Элоиз боялись, что ты обвинишь нас в каком-то шантаже.

– А почему нет? – резко спросил он. – Все мелочи указывают на вас.

– Что указывает? – я развел руками. – Почему мы обменивались детальными письмами год, а потом устроили бы сложное нападение на человека, которого не знали, а потом заставили бы твоих слуг шантажировать тебя?

Он замешкался.

– Признаю… я так и не понял ваш мотив.

– Нет мотива, Яно. Мы отчаянно желали переговоров. И Фала говорила о великане в плаще – меня таким не назовешь, и если он не говорил на ломаном моквайском с сиприянским акцентом, я не знаю, кого из нас ты хочешь в этом обвинить.

Он хмуро глядел миг, поджав губы. А потом, вздохнув, опустил рапиру. Он прислонил ее к столику и рухнул в кресло, как свеча от жара печи. Он сжал голову руками, волосы выбились из золотой шпильки.

– Я не знаю, что делать, – пробормотал он.

Я отошел от окна к камину. Я опустил рисунок на его колени, и он смотрел туда.

– Как ее зовут? – спросил я.

– Тамзин, – сказал он. – Тамзин Моропай Охра.

– Это ее пустой пьедестал в Зале Ашоки?

Он утомленно кивнул.

– Да.

– Каким был ее инструмент?

– Дульцимер – старинный народный инструмент. Ее голос – просто чудо, как и ее умения со словами.

– Фала сказала мне, что были споры из-за текста на пьедестале.

– Нет споров, – сказал он мрачно, глядя на меня. – Мне говорили в одном из писем использовать безобидную фразу для ее памяти. Не важно, ведь памятника не будет. Она не мертва, и я сохраню это.

Я опустился на второе кресло.

– Как долго это длилось?

– Четыре недели, – сказал он. – Тогда я получил первое письмо. В нем говорилось назначить Кимелу ашоки перед моей коронацией, следовать ее советам при дворе.

– Иначе что? – спросил я.

– Иначе они убьют Тамзин.

– Ты уверен, что она точно у них?

– Да, – он выудил из кармана маленькую цепочку с ключами и золотой браслет с янтарными кабошонами. – Они прислали ее си-ок с первым письмом.

– Это точно ее? Не подделка?

– Нет, – он перевернул браслет. У застежки, неуместные среди золота и янтаря, были три поцарапанные стеклянные бусины, похожих на обычные, которые я видел на браслете госпожи Фалы – зеленая, голубая и желтая. – Тамзин дал право на си мой отец, но она не взяла новый, а сохранила тот, который ей дали родители. Ювелир добавил янтарь, но они не смогли повторить стеклянные кусочки, которые носит обычный народ, – он сжал браслет, защищая его. – И ее подпись на всех письмах?

– Можно увидеть первое? – спросил я.

– Нет, – он посмотрел на меня. Его голос был твердым. – Его нет.

– Ты его уничтожил.

– Нет, кто-то забрал его. Я получаю письма, они у меня на день, а потом пропадают. Кто-то забирает их. Я думал, что куда-то сунул первое, искал часами. А потом второе пропало из выдвижного ящика тумбочки у кровати ночью. Третье я спрятал, – он указал на изящный колчан на стене, он был вышит, полон стрел с черно-синим оперением. – Оно было там три дня, а потом пропало. Кто-то приходит и забирает их из моей комнаты. Мои слуги не знают, кто, – его лицо было белым, как береза. – Но не в этот раз. Я буду сидеть и ждать всю ночь с письмом в руке, с мечом в другой руке, – он вытащил конверт из-под камзола, крепко сжал его.

– Это недавнее?

Он кивнул с серьезным видом.

– Пришло во время Бакконсо.

Я вспомнил записку, которую он читал, когда я подошел – конечно, он сорвался от моих слов.

– Можно посмотреть?

Он задумался на миг, отдал ее мне. Его имя было написано на конверте грубой рукой. Пятно воды размыло последние буквы. Я вытащил пергамент. Он был в пятнах. Две строки тем же почерком.

Назначение ашоки нельзя отменить.

Следи за этим.

А вниз другим почерком, немного неровным, значилось:

Тамзин Моропай

М в ее фамилии была с острыми углами, словно ее рука дрожала, пока она писала это.

Словно ей было больно.

– Уверен, что это ее почерк? – я посмотрел на нее. – Они не подделывают ее имя?

– Да. Нет… Я не… – он потер глаза. – Это важно? Я бы так рискнул?

Он словно спрашивал себя, а не меня. Огонь трещал в камине, пламя сияло на золотой шпильке в его волосах, на лазурите его си-ока, на янтаре браслета Тамзин в его пальцах.

– Она не просто друг? – спросил я.

Он молчал, все еще закрывая глаза рукой.

– Я был дураком, – сказал он.

Я посмотрел на письмо, а потом на него.

– Яно. Я могу говорить на восточном? Мне нужно убедиться, что я все понял.

– Ра, – хрипло ответил он, его восточный был идеально звучащим.

– Этули, – поблагодарил я его. – Скажи, если я понял не так. Эта женщина, Тамзин, была прошлой ашоки, говорящей правду, обладающей серьезным навыком.

– Да.

– И ты ее полюбил? Когда?

Он вздохнул и опустил руку, смотрел на потолок.

– Два года назад. Когда я услышал, как она поет «Солнце и дождь», перед тем, как она пришла в замок, желая стать ашоки. Но я молчал, потому что она… она делала меня таким… куас… – он выругался и потер лицо и растрепал волосы. – Прошлый ашоки, которого я слушал, пока рос, пел о сильной Моквайе, первой в промышленности, величайшем народе на западе. Моя бабушка назначила его до моего рождения. А потом она умерла, а через несколько лет умер и ашоки, и мой отец назначил Тамзин. И она пела… то, о чем я ни разу не слышал.

– О работорговле?

– Позже, да. В первый год ее послание было общим. Опасность смешивалась с нашим успехом, она пела о лжи себе, о том, что нужно было понять свою цель. Я не слышал такого. Это было как… – он убрал ладонь с лица, словно поднял вуаль.

– Как это воспринимал двор? – спросил я.

– Некоторые очень хорошо. Люди, которые работают в Толукуме, которые торгуют со странами без рабов, которые помогают бедным в нашей стране, помогают детским домам, приютам. Они ощутили, что Тамзин говорила правду, которую всегда опускал прошлый ашоки. Но другие, конечно, особенно те, чья промышленность зависит от рабов… – я вспомнил министра Кобока. – У нее стали появляться враги при дворе. Они есть у каждого ашоки, конечно, но ее становились все громче. Я не хотел признаваться в чувствах, потому что не хотел… как вы говорите? Топить корабль?

– Раскачивать, – я кивнул. – Когда все изменилось между тобой и Тамзин?

– Может, год назад, во время Квални Ан-Орра. Народ спешил к балконам, чтобы увидеть радугу, все шептали Молитву красок. И я так делал, встал у перил, а потом понял, что рядом со мной был кто-то еще. Я обернулся и увидел ее, – он повернул си-ок с янтарем, глядя, как свет мерцал на камнях. – Она смотрела на небо, улыбнулась и сказала: «Забавно, как мы делим ее на двенадцать частей. Люди любят все упрощать, когда правда…». Прости, не помню слово. Опоко – когда все краски сливаются без брешей?

– Спектр, – сказал я.

– Да, спектр. И я сказал: «Да, и я такое чувствую. Мы все упрощаем», – и мы заговорили. И я узнал, что она была не такой пугающей, как я думал. – Умная, да, и уверенная, но дружелюбная и спокойная.

– И все закрутилось? – сказал я.

– Все… закрутилось…

Я исправил фразу:

– У вас развились отношения.

– Да, случайно. Икуа, – он стал запинаться на восточном. – Мы были скрытными. Так мы думали. Мы были осторожны, и я все еще не понимаю, как… как кто-то узнал, – он потер глаза. – Это необычно, чтобы ашоки и принц полюбили друг друга. Многие ашоки не заключают браки. Король или королева еще не были в браке с ашоки. Это не незаконно, просто… не мудро. Так ашоки будет предвзятым. Мы знали, что при дворе поднимется шум, так что согласились действовать медленно и осторожно пару лет, а потом уже принимать серьезные решения. Мы были на публике просто знакомыми, скрывали письма… и одни мы оставались только на еженедельных встречах, когда она помогала мне писать письма принцессе Элоиз.

– Кто-то мог увидеть вас в это время? – спросил я.

Его уши покраснели, и я понял, что угадал – они на тех встречах не просто набрасывали письма.

– Вряд ли, – твердо сказал он. – Я встречаюсь с разными людьми один на один, и мы проводили встречи так же. Не думаю, что кто-то мог заподозрить, что мы занимались там чем-то необычным, – он покачал головой. – Но не важно, как мы… это делали. Кто-то узнал, кто-то, кто боялся влияния Тамзин на меня. Потому я не знаю, кому доверять – это мог быть кто угодно. Если я обращусь за помощью не к тому человеку, или если обвиню не того, все может обернуться так, что ее убьют. А я не могу… я не могу ничего делать, пока не узнаю…

Он стал снова сбиваться, но раздражение в голосе было понятным. Его пальцы невольно потянулись к рапире у стола, словно он хотел вонзить ее в скрытого врага.

Я прижал пальцы к коленям и перешел на моквайский:

– Мне жаль слышать все это, Яно, правда, и мне жаль, что это создало такое фиаско для вас. Но я с этим не связан, как и посол с принцессой. Потому я хочу прояснить кое-что перед нашим отбытием.

Он поднял голову со спинки кресла.

– Отбытием? Почему вы уезжаете?

– Причин много, и одна из них – негативный прогресс переговоров о дороге в Феринно. Но другая – болезнь принцессы Элоиз. У нее дождевая лихорадка.

– О, – он испугался. – Мне жаль слышать это, – и он звучал искренне. – Она не может выздороветь тут? Мой личный лекарь вам поможет.

– Это сложно, – сказал я. – Ро предпочел бы вернуть ее на восток, ближе к матери, и я не виню его. Он… заботится о ней, – я не знал, стоило ли начинать разговор о Мойре Аластейр, это было сложной темой. – И я подозреваю, что кто-то намеренно ее заразил. Одна из панелей ее окна была вытащена, и миску воды оставили на подоконнике, где завелись комары. Думаю, твой враг во дворе и против нас.

Его глаза расширились от шока, а потом он посмотрел на огонь, сжимая пальцами подлокотники.

– Прости, что мой двор подверг ее опасности. Я уважаю ее, и я хочу, чтобы обстоятельства были другими. Если это утешит, при первом заболевании этой лихорадкой люди выздоравливают часто.

– Элоиз или Ро не готовы так рисковать, особенно, если это было намеренно, – сказал я. – Они оба хотят уехать, и я не буду их останавливать. Но перед нашим отбытием я просто хотел, чтобы ты понял, что тебе не нужно нападать на Феринно ради поисков Тамзин. Мы ее не забирали. И отправление солдат за границу все ухудшит для тебя.

– Я посылаю их в Феринно не из-за вас, – он приподнял брови. – Уже нет. Признаюсь, я не придумал ваш мотив в этом, но, как я и сказал, все зацепки указывали на пустыню. Там бандит Солнечный щит напала на ее карету, и оттуда приходят письма.

– Я не уверен, что Солнечный щит… стой, откуда ты знаешь, откуда приходят письма? – я нахмурился. – Я думал, ты не знал, кто их присылал.

– Не знаю. Но я могу понять это, – он повернул конверт к свету огня и постучал по строкам – особенно по пятну воды над именем. – Водорастворимые чернила и бумага из камыша, а не пергамент, никто в Моквайе такое не использует. Наши чернила основаны на смоле, чтобы выдерживать дождь, а пергамент – на коже овец или коз.

Он потянулся к другому письму на столике и дал мне сравнить. Я взял оба письма, провел пальцами по пергаменту. Да, письмо с шантажом было намного легче, с грубой текстурой, и чернила были тоньше.

– Я сравнил письмо с другими из тех краев в Феринно, включая ваши письма, – решительно сказал он. – Чернила такие же, бумага похожая. Письма из пустыни. И это не учитывая отчет, что Солнечный щит напала на ее карету. Если вы не за этим, то она как-то приложила к этому руку, – он сжал пальцы на штанах. – Наверное, у нее есть связи при нашем дворе. Может, даже люди, которым она платит. Слуги так думают.

– Зачем? – спросил я. – Зачем ей такой рычаг на тебе?

– Ради красок, я не знаю. Власть, деньги. Контроль.

– Но она не хочет такого. Она – или кто это был – просит назначения Кимелы как ашоки.

– И?

– Зачем Солнечному щиту делать Кимелу ашоки или вообще переживать из-за ашоки?

Он молчал. А потом спешно произнес:

– Могут быть мотивы, о которых мы не знаем.

Я покачал головой.

– Не думаю, что это она.

– Почему? – спросил он. – Почему ты готов верить в добродетель бандитки?

– Я не знаю, зову ли это добродетелью, но если мои сведения верны, в день, когда она якобы грабила карету Тамзин, она на самом деле грабила другую карету возле Снейктауна.

Он нахмурился.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Фала сказала, что на Тамзин напали в начале икси?

– А ты хорошо знаешь моих слуг, – сухо сказал он.

– Никто не давал мне ответы, – отметил я.

Он с раздражением вздохнул.

– Наверное. Да, нападение было в начале икси.

– Помнишь день?

– Мы получили новость пятого. Произошло это за три дня до этого.

Я вытащил из туники письмо Кольма, пришедшее полторы недели назад.

– Мы ехали по пустыне с моим профессором, дядей Элоиз. Его ждали дела в Пасуле, а мы ехали в Толукум. Он направлялся к Снейктаун первого икси, и в тот день на него напала бандит Солнечный щит, – я постучал по дате, написанной его рукой. – Если она не научилась появляться из солнца, она не могла быть первого у Снейктауна, а второго – в Виттенте, их разделяют девяносто миль.

Он взял письмо Кольма и прочел.

– Что тут… кто такая Мойра? Это та пропавшая принцесса?

– Нет… ну, да, но сейчас не об этом, – все становилось сложнее, поддельные убийства, заложники в пустыне и пропавшие принцессы. – Важнее то, что история о нападении на карету Тамзин – ложь.

– Это ничего мне не говорит. Я уже знаю, что меня обманули.

– Но это не Солнечный щит. Ты ищешь, кому довериться. И ищешь пленника в Феринно, – я взмахнул руками, пытаясь расшевелить его разум, направить его к той же идее, которая возникла у меня у окна Элоиз пару часов назад. – Кто лучше найдет пленника, который выступал против рабства, если не та, которая спасает рабов?

Он смотрел на меня миг, а потом откинул голову и рассмеялся впервые за пять недель.

– Пока я наблюдал за тобой тут, ты казался немного растерянным, пылким, но не шутником.

– Я не шучу, – мои щеки покраснели. – Я серьезно. Если Тамзин вернется до твоей коронации, она снова будет ашоки. Не придется назначать Кимелу.

– Я уже сделал объявление, – он указал на письмо с шантажом.

– Но ашоки – место на всю жизнь, да? Если Тамзин еще жива, то она все еще ашоки, да? Ты не сможешь назначить Кимелу, ведь места для нее нет.

Он глядел на меня.

– Да, наверное… ты прав. Я переживал за поиски, но не подумал, что она отменяет новую ашоки, – он повеселел, но тут же расстроился. – Потому мне нужно найти ее до коронации, они сохранят ей жизнь до этого. Но когда Кимела будет назначена, они не захотят, чтобы кто-то смог лишить ее этого места.

Я кивнул.

– Нужно найти ее как можно скорее. Если сможете сделать это и понять, кто угрожает, мы избежим войны и сможем снова начать дипломатию, появится шанс покончить с работорговлей, если Тамзин была против этого, как ты говоришь.

– Она так и говорила, – твердо сказал он. – Она была доккуа-ти работать на работорговцев после смерти ее матери. Она копировала их манифесты и продавала бумаги для них.

– Прости, что она была? Я не знаю такое слово.

– Она была… нанята… эм, заставлена? Да, заставлена. Работать на них.

– Ее поймали? – я чуть не завопил. – Она была рабом?

– Она была привязанной слугой. Это другое. Многие так работают, даже в замке…

– Это все же…

Он в защите вскинул руки.

– Рабство, знаю. Понимаю. Тамзин помогла мне это понять. Я не стану оправдывать это для тебя, хотя эта система сложнее, чем могут понять восточные дворы. Многие не смогли бы выжить без комнаты и удобств, которые дает связь.